Плохие новости из Караэна, как и полагается по-настоящему плохим новостям, не пришли ясным и понятным путём. Но и сами они не были ни ясными, ни понятными, что оставляло надежду: это именно плохие новости, а не катастрофа.

От Фанго и Вокулы были только осторожные намёки. Не в первый раз, но теперь-то я замечал их куда лучше. Почти ничего конкретного. Пара фраз о том, что в городе «требуется личное присутствие», что «некоторые вопросы лучше решать без посредников», что «Серебряная Палата ведёт себя всё менее предсказуемо». И ещё то особенное чувство, будто что-то очень важное хотели вписать между строк, но не стали.

Зато от Фарида пришла толстая тетрадь. И письмо сверху. Очень вежливое. Настолько вежливое, что мне вдруг впервые за долгое время захотелось кого-нибудь ударить.

Я распечатал письмо уже в седле, но потом всё же спешился и перечитал его опираясь на арку выходящую на обзорную галерею Балдгара, потому что с первого раза через половину этих кружевных словес мне не удалось продраться. Фарид писал так, словно не сбежал, а совершил редкий духовный манёвр.

Он извинялся.

Разумеется, не прямо.

Писал, что недавний разговор с существом, встреченным нами незадолго до того, как Адреан открыл в себе силы, «следует считать событием, оказавшим на мою душу и разум действие, выходящее далеко за пределы обычного впечатления». Потом долго рассуждал, что не считает себя ни околдованным, ни обманутым и, напротив, видит в последовавшем смятении «победу естественных логических дарований над ленивой привычкой принимать мир в уже знакомом виде».

Проще говоря, ему перевернуло всё внутри.

Дальше шло самое неприятное. Та часть, в которой он пытался выставить себя не беглецом, который меня подвёл, а мыслителем. Фарид сообщал, что полагал, будто бежал в Караэн от своих решений, а на деле бежал от собственной природы. Что он искал покоя, а вместо этого нашёл истину. Что человек не может жить прошлым, если перед ним раскрылось будущее. Что, удаляясь, он не изменяет долгу, а, напротив, впервые исполняет его в полноте.

Словом, старый дурак купил себе внутренний мотоцикл и уехал в закат. Не поздновато ли для кризиса среднего возраста? Кто их, колдунов долбаных, поймёт.

Впрочем, не совсем дурак.

Потому что вместе с этим душевным поносом он прислал самое ценное из всего, что мог. Подробнейшие записи. Карты. Списки городов Южного берега. Очерки о правителях. Наблюдения о торговле. О войсках. О нравах. О слухах. О вражде. О слабых местах. И прямо написал, что всё это лучше отдать Фанго, потому что тот разберётся в подобном лучше меня.

Тут он был прав.

Я всё равно пролистал сам.

Судя по записям Фарида, золото Южного берега не было золотом Южного берега. Не в том смысле, что его там не было вовсе, а в том, что города сами его почти не добывали. Они торговали. Перекупали. Пропускали через себя грузы. Поднимались на специях, красках, редких тканях, дорогом дереве, благовониях, на какой-то пряной дряни, которую местные богачи, видимо, жрут для особенного удовольствия. Города там были богатые, укреплённые и при этом очень старые.

А некоторые, если верить Фариду, и вовсе стояли на летающих скалах.

Я перечитал это место дважды.

Потом третий раз.

Потом отложил тетрадь, потёр шрам у носа и снова взялся за неё.

Нет, он не шутил.

Левитация.

Не моя кустарная, в виде одного воздушного змея, чудом не разваливающегося в полёте, а что-то древнее, вросшее в саму жизнь. Города, висящие над землёй. Даже у гравитации есть любимчики.

Там же были пометки об армии этих южных городов. Конструкты. Наёмные отряды. Целые подразделения магов, у которых, если верить описанию, дисциплины больше, чем у моих благородных всадников. Но главное было не в этом. В самом конце, где, видимо, витиеватость уже начала утомлять и самого Фарида, и сквозь неё полезла правда.

Фарид писал, что, по его мнению, меня держат в неведении. Что Великие Семьи Караэна, возможно, до конца не понимают происходящего. Что Вокула, вероятно, искренне считает, будто управляет хаосом. Но на деле в городе начинается бунт. Что Серебряная Палата вошла в серьёзную конфронтацию со всё большим населением вокруг города. Что пришлых стало слишком много. Что зерна не хватает. Что цены растут. Что начинаются перебои. Что вокруг города уже полно людей, которым нечего жрать, но есть кого винить.

И что если всё это не раздавить, не купить или не возглавить, оно скоро само выберет себе хозяина.

Вот тут я читал особенно внимательно.

Потом перечитал осторожные письма Вокулы и Фанго. И всё встало на место.

Они не писали прямо не потому, что не понимали. А потому, что уже слишком хорошо понимали. И, видимо, не хотели, чтобы эти слова где-то прочли не те люди.

Я закрыл тетрадь.

Потом открыл снова.

Пролистал до карт.

Фарид даже отметил, какие из городов Южного берега враждуют между собой, где лучшее дерево для кораблей, где какие ветра, где в каком порту можно купить верность местных чиновников, а где лучше сразу покупать не чиновников, а их племянников. Удивительный человек. Сбежал, предал, а потом всё равно сделал работу на совесть. Вот за это я его и ненавижу не до конца.

Скорее всего, он поехал в Отвин. Единственный город, откуда постоянно плавают на Южные Берега. Возможно, его даже можно попытаться догнать. Хотя вряд ли, конечно. Но всё равно надо торопиться. Не за Фаридом. В Караэн.

Потому что вся эта красота с Южным берегом, летающими горами и золотыми потоками очень интересна и дразнит глаз. Только будет не до этого, если я прямо сейчас провалюсь в яму с говном вместе со своим домом.

Я бросил последний взгляд на озеро.

Нечего тут больше делать.

Балдгар и озёрных лордов я уже пережевал, сколько мог. Местное хозяйство роздано, Зартан оставлен, да Серра привязан на какое-то время, Адреан сидит в Балдгаре как тёмный властелин, Дукат его бережёт и рискует собой… Может, пока не самый удачный и надёжный расклад, но поход вообще затевался просто как способ сковырнуть Инобал и развязать мне руки. Я и так перевыполнил план. Дальше всё будет решаться без меня. Или не решаться. Но сидеть тут и делать вид, что я ещё что-то контролирую, когда в Караэне уже начинают делить зерно и власть, было бы… опрометчиво.

Я велел собираться. Вернее, просто объявил быть готовыми через час.

Без телег. Без лишнего добра. Только свита, самые нужные люди, запасные лошади и то, что можно увезти быстро. Двадцать человек. Может, чуть больше. Но не обоз. Не маленькая армия. А острый, злой, быстрый кусок воли.

Три перехода в день, если повезёт с дорогой. И мы уже на Башенной реке. Четыре, если совсем прижмёт. Будем менять коней, спать по-скотски, есть на ходу и гнать так, будто за нами уже гонится собственное будущее. Дальше будет видно.

Пока люди бегали, собирая сёдла, мешки, ремни, оружие и дрянь, без которой, как всегда внезапно оказывалось, нельзя прожить и дня, я ещё раз открыл тетрадь Фарида. Наугад. И попал как раз на место, где он описывал один из городов Южного берега, стоящий над облаками.

Я хмыкнул.

Красиво.

Но потом захлопнул её и бросил в жадносумку. Надо было привязать или вложить в один из мешков, закреплённых у горловины. Теперь её будет очень трудно найти. Пусть. Я слишком хорошо себя знаю. Я слишком любопытен для настоящего рыцаря. А сейчас мне потребуется именно сеньор Итвис во всём его безжалостном великолепии.

Обычная лошадь не железная. Ей, как и человеку, нужен порядок. Часов восемь идти, часов восемь жрать, часов восемь стоять и спать. Если её гнать без этого, она очень быстро превращается из средства передвижения в грустный кусок мяса, которому самому нужно средство передвижения. Но мы шли налегке. Прямо как монголы. У каждого из моих рыцарей, оруженосцев и их пажей была заводная лошадь, а то и не одна. Овёс везли в мешках, привязанных к сёдлам, ели мы сами на ходу, спали урывками, погода стояла сухая, и потому за несколько дней такой скачки мы выжали из дороги невозможное. Похоже, нас не смогли опередить даже посланцы, которых наверняка отправили в Караэн другие люди. Или смогли, но не все. Или приехали и не сумели сразу найти тех, кому следовало испугаться. Это уже не важно.

Мы проскакали через Вириин ночью. И я с удивлением увидел, что городок не просто не умер, а, наоборот, ожил. Стена, которую в прошлый раз я запомнил как жалкий жест отчаяния, была починена и даже наращена. На башнях теплились огни. У ворот маячили люди. За стеной лаяли собаки. Значит, там снова жили. Значит, кого-то уже согнали назад к жизни одним страхом и несколькими хорошими решениями. Приятно. Я даже, странным образом, почувствовал что-то вроде гордости, будто это я лично его спас.

Мимо Горящего Пика мы шли тоже ночью. Тут я специально подгадал. Не хотелось задерживаться. Не хотелось, чтобы меня узнали издалека, начали готовить встречу, бежать вперёд, раздувать слухи, звать людей, умеющих сделать перед нужным человеком нужное выражение лица. Я вообще в тот момент очень не любил людей с нужным выражением лица.

К утру мы были у Караэна.

И первым делом я пошёл не к Фанго, не к Вокуле, не к жене, не в постель, не мыться и не пить. Я пошёл туда, где люди выходят в поле. Потом туда, где люди выходят на работы осушать болото. Потом на крайний рынок у Крестьянских ворот, куда с утра тащат всякую дрянь, чтобы попытаться обменять её на еду. Богатые слетались на меня, как мухи на мёд. Очень вежливо, очень озабоченно, очень почтительно. Я их игнорировал. Я говорил с теми, кто старался держаться подальше. С теми, кто прячет взгляд. Говорил как с зашуганными уличными псами, улыбаясь, протягивая руку и очень нежным голосом. Пока они наконец не понимали, что им не отделаться односложными ответами. И не поднимали взгляд.

И я увидел ярость.

Нет, не совсем ярость.

Отчаяние.

Ярость всё же любит в себе некоторую сытость. Чтобы злиться, человеку надо хотя бы верить, что он ещё что-то может. А тут было хуже. Люди были голодные, злые, в грязи, в тряпках, в каких-то безумных обмотках вместо обуви. У многих не было даже деревянных башмаков, что раньше в Караэне считывалось как бедность. Это же уже была нищета. Они говорили грубо. Не все. Но многие. Настолько грубо, что мне пришлось ещё грубее рыкнуть на своих рыцарей, кинувшихся вперёд с поднятыми руками, уже расцветающими магией.

Ярость вполне способна заглушить страх. В бою. Защищаясь или нападая. Но сказать правду и сказать её грубо, будто бросая в лицо благородному кусок навоза, зная, что ты один, а за его спиной свора закованных в сталь убийц с магией… Нет, это точно отчаяние. Иначе нельзя объяснить, как можно хамить человеку, чья репутация состоит в основном из того, что он убивал людей за неосторожные слова. Или, это только я так думал?

Я в какой-то момент вдруг обнаружил, что вокруг меня толпа.

Сотни.

Оборванцы, подёнщики, люди из предместий, какие-то женщины с пустыми корзинами, подростки с глазами, как у голодных собак, старики, которые уже давно должны были бы сидеть дома, если бы дома у них оставалось хоть что-то. Моя свита загремела доспехами. Рыцари почуяли близкий бой и начали надевать шлемы. Кто-то схватился за меч. Кто-то дёрнул рукой, уже готовя заклинание. Я понял, что ещё секунда, и всё полетит в бездну. Кто-нибудь крикнет, кто-нибудь рванётся, кто-нибудь испугается, и мы по колено войдём в кровь уже здесь, у ворот собственного города.

Тогда я заорал.

Так, что у меня самого внутри головы, под глазом вспыхнула боль.

— Молчать!

Толпа дёрнулась. Даже мои люди замерли.

— Кто скупал зерно? — крикнул я. — Кто поднял цену? Кто не отпускает муку? Кто держит амбары запертыми, пока в предместьях жрут крапиву?

И мне начали отвечать.

Сразу. Перебивая друг друга. Тыча руками. Орали названия складов, имена купцов, прозвища приказчиков, переулки, дворы, зерновые лавки, дома, где ночью разгружали мешки, мосты, на которых брали лишнюю пошлину, мельницы, где вдруг «сломались жернова», а мука почему-то всё равно появлялась у нужных людей.

Я слушал недолго.

Потом начал раздавать приказы.

Ты со своими к амбарам у Южных ворот. Ты к мельницам у канала. Вириинца с ещё одним копьём, чтобы было хотя бы шесть всадников, к купеческому двору, где скупали зерно. Гирен, скачи в Горящий Пик к Адель. Скажи, я велю собрать всех, кто способен носить оружие, и объявить сбор вассалов от моего имени.

И тише, чтобы не слышали: объяви сбор ополчения. Не городского, не семейного, а моего. Любой, кто сможет показать железку, хоть издалека напоминающую оружие, пусть придёт и получает паёк. Это важно. Человек охотнее поднимает оружие за того, кто сначала дал ему хлеб.

К Великим Семьям я послал людей тоже. Не с просьбой. С напоминанием. Что я глава Собрания Великих Семей. И я затеял чистку.

По-караэнски это звучало неуклюже, один из выбранных мной в посланцы рыцарей переспросил:

— Уборку?

— Чистку, — поправил я его.

Забавно. Тонкий нюанс в понимании двух очень похожих слов был и тут. А скоро одно из них ещё и прирастёт значением.

Потом я просто начал вламываться в богатые дворы.

Очень быстро выяснилось, что слухи не врут. Зерно было. Не везде. Не в избытке. Но было. Его придерживали. Ждали ещё роста цен. Ждали паники. Ждали, что бедняк сначала отдаст серебро, потом утварь, потом дочь в служанки, а потом ещё и спасибо скажет, что его не оставили сдыхать прямо у стены.

Я велел ломать запоры.

Это всегда производит хорошее впечатление на толпу.

Особенно если ты при этом не просто разоряешь, а сразу устанавливаешь порядок. Не больше определённого объёма в одни руки. Сначала семьям с детьми. Потом тем, кто выходит на работы. Потом ополченцам. Всё записывать. Всё под охраной. На каждом дворе оставить моих людей. Не грабить, а выдавать. Это скучнее, но полезнее.

К вечеру город уже гудел.

Не как осиное гнездо, с бешеной яростью. А довольно урча, будто сытый кот. Нет, кризис ещё не преодолён. Всё ещё опасно. Всё ещё может рвануть. Но уже не сразу.

Ночью я почти не спал.

Утром выступил в Серебряной Палате.

Там на меня смотрели хуже, чем на врага. Не потому, что ненавидели. И не потому, что боялись. Большинство этих людей имели свою землю, работников, доходы. Большинства никак не коснулся резкий рост цен на зерно и хлеб. Многие планировали подзаработать, продавая зерно, когда станет совсем голодно. И слишком многим я своими действиями рушил неплохой бизнес.

Они встретили меня шумом, грохотом стульев и даже криком.

Рядом со мной уже были представители Алнез и Вирак. Обернувшись к Серебряной Палате, я рявкнул:

— Заткнитесь все! Сейчас я размышляю, стоит ли убивать семьи виновных в том, что Караэн голодает! Мне нужна минута тишины!

Я проорал это, выпуская накопившуюся злость и усталость. И отвернулся. Продолжил обсуждение с представителями Великих Семей, кто и где грабит, то есть наводит порядок, и одновременно давая время Серебряным осмыслить мои слова.

Я боялся, что они кинутся.

Но нет, эти не были в отчаянии.

Они молчали.

Чёрная змея злобы ворочалась в их взглядах, надёжно придавленная плитой холодного ужаса.

Страх. Вокула всегда говорил, что страх надёжнее, чем любовь. Он оказался прав. Я осмотрел Серебряную Палату. Вот они, те, кому я вручил судьбу их города, власть, голос, участие. Многие, впрочем, и не пришли. Кто-то заперся. Кто-то заболел. Кто-то срочно уехал. Кто-то пытался перепрятать деньги, бумаги и зерно. Серебряные оказались и в самом деле демократичными парнями. Даже перед лицом опасности в виде меня они не смогли договориться.

Я встал на возвышение при полном доспехе, с людьми, которые тоже были в железе, и сказал:

— Если кто-то хочет сказать мне, что я неправ, говорите сейчас. Но вам придётся доказать свою правоту с оружием в руках.

Вот в этом, как ни странно, и было главное преимущество человека вроде Итвис. Я не притворялся, что правила и законы важнее силы. Я просто приходил как проявление этой силы и от имени этой силы говорил о правилах и законах.

Они забыли, каково это. Годами я был хорошим барином, и они в какой-то момент отвыкли принимать меня в расчёт.

Я заглядывал в лица полусотне представителей, собравшихся в зале. И они отводили взгляд. Я не знаю, как это работает. Как-то в другом мире я однажды схватился за кирпич, пытаясь напугать нескольких желающих стрельнуть у меня денег на водку. А то не хватало. Они меня не испугались. И очень удивились, когда я швырнул кирпич в самого наглого и кинулся бежать. Настолько, что даже не стали толком гнаться.

Но они не испугались. Пообещали встретить позже. Словно чуя во мне некоторую опасность, но лишь как волки стараются не попадать под рога оленю. Там я был добычей, пусть и в данный конкретный момент какой-то неудобной.

Я изменился внешне. Но не внутри. Сейчас всё было очень похоже, только ставки выше. Просто я был не один, и кирпич у меня был железный и остро заточенный. Они не испугались. Они молчали. Ждали.

А я понимал, что не смогу устроить резню. Или смогу?

И когда я уже почти решился, даже шагнул вперёд, положив руку на украшенный золотом статусный меч на поясе, они вдруг начали что-то бормотать. Про порядок. Про привилегии. Про городской суд. Про самостоятельность Палаты. Про то, что резкие меры вредят торговле. Всё как всегда. Когда люди не хотят сказать: «мы на этом наживались, насрав на всё», они почему-то начинают говорить о хрупкости системы.

В этом все «сильные» мира сего. Пока они стоят над законом, они его демонстративно презирают. Когда с ними говорят вне правил, отвечают тем же, они призывают закон. Я, несомненно, очень серьёзно пересоберу Серебряную Палату. Но не сейчас.

— Я ожидаю, что все Серебряные окажут мне всю посильную помощь, — предложил я им мир.

Они выдохнули с облегчением и заверили, что только об этом и мечтают.

Великие Семьи, почти все, кроме Маделар, выступили на моей стороне. Не из любви, конечно. Просто поняли, что если сейчас дать Серебряной Палате самой разобраться с голодной толпой, то следующим шагом толпа пойдёт уже не к купцам, а к их амбарам и подворьям. Даже умные люди иногда умеют считать на два хода вперёд. Все, кроме Маделар.

Маделары тянули время. Выглядели слишком осторожными. Слишком невиноватыми. А потом, по кускам жалоб, по именам посредников, по движению зерна, по чужим доносам и слишком уж удобным совпадениям, стало ясно: именно они, похоже, и стояли за резким ростом цен на зерно и кое-что ещё из еды.

Вот тогда мне и стало по-настоящему весело.

Потому что голод — это беда.

А беда, у которой есть имя и фамилия… С этим я, кажется, знаю что делать.