Вторая стена оказалась недостроенной. Легла наискось от ворот, слегка прикрытая хлипкими навесами из соломы на основе кривых деревянных жердей — и между валами остался проход.

Я бы его даже не заметил, если бы туда не начали отступать латники, устроившие нам ловушку за воротами. Лучники в зелёных плащах бежали как куры от крестьянки с ножом — легко взлетая по земляному склону, где их ждали верёвочные лестницы, скинутые с частокола. А вот в кольчуге так не побегаешь. А с тяжёлой павизой — даже и не походишь быстро.

Поэтому ублюдки с тяжёлыми арбалетами побросали щиты. И теперь уходили. Быстро, но спокойно. Ровно. Без паники.

Я сразу заметил знамя.

Большой квадратный баннер, тяжёлый, на таэнский манер — не вытянутый, не для того чтобы развеваться на ветру во время скачки, а для того, чтобы его видели издалека. На тёмном поле — простой, почти грубый знак. Вертикальный прямоугольник, перечёркнутый тонкими линиями. Башня. Без украшений. Без гербовой вычурности.

Город Башня.

Позже я вспомнил, как они оглядывались, опасаясь преследования, но не торопились скрыться. И хотя они не умели ходить строем, всё же не разбредались по полю. Словно заранее знали, куда идут.

Они буквально уткнули мой взгляд в слабое место — разрыв во второй стене.

Я направился туда и увидел проход. Не пролом — именно проход. Широкий, неровный, будто его бросили недостроенным. Земля ещё свежая, доски временных настилов, вбитые наспех колья. И там стояли люди. Плотно, молча, без крика. Цвета не Инобал.

— У них на щитах эмблема Башни! — проорал рядом Дукат. Забавно, что он не заметил здоровенный штандарт. Видимо, привычка искать герб на щитах.

В руках он тащил мой меч и трофейную павизу. Он был прав. Белая башня с гладкими обводами, больше похожая на меч, если бы не окошки и выступающие балконы для стрелков, — на чёрном фоне. Ну конечно. Башня не могла бросить своего союзника. Или могла, но не стала.

Проход между валами был широким — сначала. Я даже обрадовался. Инобал и его союзники просто не успели достроить вторую линию.

Проход сужался не сразу. Это было почти незаметно. Валы сходились под углом, и глаз цеплялся за отступающих, а не за геометрию земли. Сзади напирали свои. Впереди — уходящие враги. Всё складывалось в простую, удобную картину: дожать, добить, не дать уйти.

Я и рыцари рядом ускорились. Потом ещё. Потом строй начал сбиваться — не от страха, а от жадности до крови врагов. От желания успеть. Я вырвался далеко вперёд. Это казалось правильным.

Впрочем, Дукат отставал ненамного. Похоже, в этот раз он всерьёз решил отличиться. Индивидуальное мастерство хранило его от прямых обвинений в трусости, но умение избегать крупных сражений сделало предметом насмешек. И серьёзно уронило престиж — буквально сделав невозможным стать баннеретом, потому что никто не хотел идти под его копьё.

Мы с ним первыми увидели, что враги решили дать бой. И нас это обрадовало. И всё же я почуял неправильность. Я сбавил скорость — я уже почти бежал, а в доспехах это тяжеловато даже для меня. Дукат не посмел меня обогнать. Судя по нарастающему рёву за спиной, остальные не сильно отстали.

Мы приближались к стене щитов, за которой нас ждали наёмники Башни.

Большие, высокие, поставленные вплотную друг к другу. Павезы, сведённые в стену, упёртые нижним краем в землю. За ними — густо, плечо к плечу, стояли пехотинцы. Уродливые пехотные шлемы-«таблетки» с толстыми стенками, на огромных подшлемниках — толщиной не меньше ушанки. Низкое качество, компенсированное толщиной.

Но я не позволил себе пренебрежения даже в мыслях. Железо измято, но блестит. Это надёжный инструмент, за которым следят. И под ним — люди, умеющие держать удар. Это я уже испытал на себе.

Я пошёл вперёд, когда почувствовал, что вокруг меня люди. Странное дело: в пешем бою рыцари предпочитали пространство. Мастерство владения оружием требовало свободы и индивидуальности. Но сейчас рыцари шли плотно. Почти так же, как бранкотты на потешном поле под стенами Караэна во время учений.

Я оглянулся и понял почему.

Проём во рву продолжался. По бокам тянулись земляные валы, ещё и укреплённые деревянными стенами. И они медленно сходились. В горячке преследования я этого не заметил — но мы втянулись в брешь метров тридцать шириной, а ещё через полсотни шагов впереди было настоящее бутылочное горлышко: не больше десяти шагов в ширину, с отвесными, укреплёнными бревнами стенами.

Очевидная ловушка. Для меня — возможно. Для остальных — лишь очередное препятствие. Подорожники за щитами.

Я хотел выматериться. Но вместо этого выплюнул пересохшим горлом:

— Пылая красотой!

И бросился вперёд.

Я слишком привык к сокрушительной мощи Коровиэля. С разбегу врезался плечом в строй щитов — отчётливо услышал треск дерева и лязг доспехов, — но щит передо мной даже не дрогнул. Это показалось странным, но думать было некогда: со всех сторон замелькали арбалетные болты, а спереди ударили алебарды.

Я ответил, целя поверх щитов, стараясь достать тех, кто за ними. Потом быстро сменил тактику и начал рубить дерево.

Тяжёлая боевая секира — не колун дровосека. Но и я не обычный человек.

Я успел сделать несколько ударов, вырубить кусок щита сверху — и обнаружить, что он куда толще, чем можно было ожидать. И выше обычного щита — даже с моим ростом пришлось вставать на цыпочки, отбиваясь от алебард и пытаясь разглядеть, что ждёт нас впереди.

Стена.

Долбанная стена из бревён, уложенных внахлёст, просто спереди занавешанная досками, изображавшими щиты. Наверняка где-то здесь есть калитка — я не видел, чтобы наёмники Башни перелезали через верх, — но и она, конечно, надёжно заблокирована.

— Стоять! — заорал я.

Но было уже поздно.

Людей трудно сломать, если они сопротивляются. Особенно когда их много, когда они настроены решительно и вооружены.

Но людей можно направить. Как неостановимый поток — если заранее предусмотреть для него ему русло.

По мере того как колонна рыцарей втягивалась в узкий проход, они инстинктивно жались друг к другу, пытаясь укрыться внутри строя от стрел, сыпавшихся с флангов, и редких, но злых арбалетных болтов. Люди сжимались всё теснее и теснее. А когда впереди оказалось препятствие, непреодолимое для человека в латах, — не самый высокий забор, — давка почти мгновенно стала чудовищной.

Задние рвались вперёд, как опаздывающие японцы в уже битком набитый вагон метро. Передние кричали и поднимали над головами маленькие треугольные пешие щиты, спасаясь от обстрела. Крики, призывающие остановиться и податься назад, тонули в истошных воплях, требующих идти вперёд, и в бессмысленных, звериных воплях боли и страха.

Шум и грохот латных пластин, по которым били стрелы, внезапно посыпавшиеся с такой густотой, что мы словно оказались в тени не маленького персикового дерева с ещё мелкой листвой, — и скрежет железа, когда люди пытались вырваться из давки, — слились в единый гул.

Он был таким плотным, что я перестал слышать собственные мысли.

Я подался назад, уперся спиной в тех, кто уже оказался позади, надеясь выиграть себе пространство перед собой. Я попытался остановить море. Меня словно волной притиснуло к щитам-обманкам, и я застрял намертво. Я успел вскинуть руки с секирой вверх — и они остались свободны. Большая удача. Многие оказались лишены и этого.

А вот Дукат поступил как настоящий рыцарь. Не раздумывая ни секунды, он схватился рукой за край преградившего нам путь забора и легко перебросил себя через него — так, будто тот был высотой не по грудь, а всего по пояс. Но даже с его сверхъестественной силой сделать это в латах быстро было трудно.

Его встретили удары алебард. Пока шипастый шар молотил его по шлему, здоровенная боевая коса, шириной с ладонь и с крюком на обратной стороне лезвия, зацепила ногу Дуката и буквально выдернула её из-под него. Он потерял равновесие, высоко вскинул ногу, почти удержался — почти. За полсекунды до того, как он успел поставить её обратно, его сбил с ног здоровенный мужик в толстой стёганой броне, обшитой, как заплатами, ржавыми железными пластинами.

Я видел это краем глаза. Мне досталось сразу два противника — слишком уж выделялись мои доспехи. Я не мог удерживать стойку и двигаться, но каким-то чудом умудрялся не только перехватывать удары, но и выдернуть алебарду из рук нападавшего.

Это был настоящий успех. Десятки здоровенных железяк в руках укрытых за стеной алебардщиков безостановочно поднимались и опускались, с грохотом ударяя по шлемам рыцарей, норовя найти остриём прорезь в забрале, клюя шипом в сочленения на шее, пытаясь смять защиту в районе суставов.

Далеко не все мои люди были в сплошной броне. Даже кирасы и латные руки были едва ли у половины рыцарей, а сейчас в массе людей вокруг меня было полно вооружённых слуг и оруженосцев.

Я был уверен: если бы можно было взглянуть на землю, я бы увидел что её заливает лужами крови. Мёртвый латник с пробитым арбалетным болтом забралом колыхался в людской массе прямо рядом со мной, безвольно мотая головой, как кукла, попавшая в зубы пса. Упасть ему было некуда.

Нельзя сказать, что удары по нам оставались без ответа. Единственным по-настоящему действенным нашим оружием стала магия. Неосторожный лучник, высунувшийся из-за гребня, чтобы бить вниз прицельно, тут же с жутким воплем схватился за лицо, исполосованное так, будто по нему прошлись десятком бритв. Ледяной вихрь который его поразил, оставил после себя веселенькую радугу, придавая зрелищу оттенок диснеевской сказки. Один из мужиков, усердно втаптывающий Дуката в грязь, потерял осторожность и не успел принять на щит или оружие крохотную оранжево-красную птичку. Она изящно вспорхнула крыльями у его лица и расцвела бутоном пламени.

Пламя мгновенно сожгло ткань стёганого доспеха вокруг головы. Набивка прогорела и обильно истекала дымом, будто это была сотня сигарет. Кожа почти сразу лопнула и местами слезла, обнажая желтоватый подкожный жир и тёмное, прожаренное мясо. Глаза вытекли на щёки, а неровные зубы казались слишком белыми на фоне разинутого в крике рта. Губы обуглились и почернели, вот почему такой эффект. Он наверняка орал — но я не мог вычленить именно его крик.

Мимо меня пролетела сотканная из огня змея. Я почти был уверен, что эту магию сотворила Эмма. Даже внутри доспеха я почувствовал, как полыхнуло жаром. Магический змей скользнул мимо меня, едва не зацепив забор, резко ускорился, словно и впрямь атакующая тварь — и взорвался от ловкого удара длинным клинком боевой косы.

Взрыв был достаточно мощным: от мокрой земли вверх взлетело облако пара. Ловкач, ударивший по магическому конструкту, отбросил оружие — его древко мгновенно вспыхнуло по всей длине, будто пропитанное бензином. Те, кому не повезло оказаться ближе всех, сбивали пламя с загоревшейся одежды или прижимали ладони к лицам. Им стоило бы подумать о забралах.

Это был, несомненно, удачный момент, чтобы решительно изменить своё неудобное положение к лучшему. Я рванулся, напрягая все силы — и магические, и физические. И почти сразу понял свою ошибку.

Я смог вытянуть себя над забором. Вот только не до конца. Ноги перекинуть через него в давке оказалось труднее всего, и я остался торчать, высунувшись над стеной по пояс. Примерно до середины бедра меня прижало к забору. Это позволяло немного двигать телом — насколько позволяли латы, — и я попытался реализовать своё преимущество.

Моя секира рассекла воздух с низким гулом вертолётной лопасти и врезалась в шлем самого шустрого, который уже замахнулся алебардой от опоры, чтобы вогнать меня обратно.

Всё же бить было очень неудобно. Прямо очень. Я ударил его точно в голову, но чуть выше, чем хотел. Узкое лезвие боевого топора попало в прикрытое стёганым подшлемником и крупными кольцами кольчуги место чуть ниже грубого шлема, а не в шею, как я рассчитывал. Но удар был так быстр и силён, что пехотинца Башни отбросило прочь, в брызгах крови.

Я воспользовался секундой и попытался вытянуть ногу. Но ко мне уже подступили двое с большими щитами. Они не раскрывались — по сути, они, словно американские футболисты, собирались просто сбросить меня обратно за стену.

Ну, в эту игру можно играть вдвоём.

Метнув секиру в арбалетчиков, которые портили мне отделку брони, я схватился за щит первого и выдернул его из рук, порвав кожаный ремень и, надеюсь, сломав ублюдку руку. Тут же я ударил углом окованного железом щита во второго, но тот держал дистанцию и успел закрыться своим щитом.

Приходя во всё большее бешенство от тяжёлых ударов арбалетных болтов, ощущавшихся так, словно меня пинали ногами, я упёрся щитом в стену и с чудовищным напряжением выдрал одну ногу из-за забора.

Успех был несомненным — и мимолётным. За всей этой вознёй я пропустил, как ко мне подкрался ещё один дрыноносец и со всей дури врезал слева по шлему. Он повредил забрало, сузив и без того весьма ограниченный обзор. И, несмотря на это, второй удар он нанести не смог.

Я поднял руку, ловя его молот под мышку и перехватывая оружие. Он попытался выдернуть его, но я лишь радостно оскалился под забралом.

И вдруг врагов стало очень много.

На меня одновременно бросились и щитник, и дрыноносец, выпустивший своё оружие, и ещё несколько хитрых ублюдков. Они хватали меня за доспехи, пытаясь нагнуть. Гадкие извращенцы. Висли на руках, цеплялись за шлем.

Я выпустил из рук щит, отбросил трофейный молот и выхватил Коготь. Бить из моего положения было крайне неудобно, но я быстро покрасил всех рядом с собой в красное. Хотя многие явно отделались неглубокими ранами.

Они даже умудрились ударить мне по латной перчатке коротким и тяжёлым тесаком, весом с хорошую палицу, — но Коготь я не выпустил. Они отпрянули, оставив в моей левой руке хрипящее тело с тремя проколами в брюхе — я чувствовал, что ему конец, даже сквозь поддоспешник, — и ещё одного внизу. Полагаю, остальные трое или четверо были ранены.

Я расхохотался, услышал громкий стук совсем рядом, вскинулся — и поймал взглядом украшенный маленькой бронзовой злобной рожей демона арбалет. За ним — сосредоточенное, крестьянское лицо. И этот сосредоточенный хмырь уже спустил скобу.

И только сейчас я понял, что ублюдки успели поднять мне забрало.

Я дёрнулся — отбить болт, прикрыться, хотя бы резким движением захлопнуть забрало. Но в моём положении — с одной полностью заблокированной ногой и второй, согнутой, лишь частью колена опирающейся на стену — это было невозможно.

А ещё я вдруг впервые испугался. А может, просто устал. Иначе не объяснишь, почему я заметался и сглупил. Мне стоило просто отвернуть голову в сторону и принять удар на шлем — подвижность сочленений доспеха и скорость реакции это позволяли.

Но я нелепо задёргался, ничего не успев сделать, кроме как вскинуть руку с раскрытой ладонью, — и тяжёлый, сантиметров пятнадцать в длину и не меньше сантиметра в толщину, арбалетный болт с грубым четырёхгранным наконечником прорвался сквозь мои растопыренные пальцы и вонзился мне прямо в лицо.

Вспышка боли была такой силы, что мир померк.

Трудно сказать, как долго я был без сознания. Должно быть, недолго. Когда я снова начал себя осознавать, я с некоторым удивлением обнаружил себя не в роли пиньяты, нелепо болтающейся на стене под ударами тяжелых железяк. Нет — меня тащили прочь, закрыв со всех сторон щитами. Даже забрало вернули на место. Видимо, меня успели вытащить обратно за стену.

Кажется, у меня была повреждена нога в колене. Но даже эта пронзительная, как сверло, боль меркла перед тем огненным солнцем, что пекло меня внутри головы. Внутри шлема я практически плавал в собственной крови.

Я машинально попытался прогнать волну лечения — и это сработало. Нога. Рука со сломанным и наполовину отрезанным пальцем. Ещё пять ран поменьше. И — золотистый свет погас вокруг засевшего глубоко в носоглотке куска железа.

Я захрипел. Вернее, забулькал. Просто было больно, страшно, и я хотел закричать. Я не горжусь этим моментом. Не получилось даже этого.

— Сеньор герцог⁈ — в прорези забрала появилось испуганное лицо вириинца. — Вы живы⁈ Он жив! Лекаря!

Они попытались меня приподнять — очевидно, на рефлексах. Надо было просто тащить дальше. Но не гоже же сеньору волочиться, как мешку с брюквой, если уж так случилось, что он жив. Поэтому мне придали вертикальную форму.

Держался на ногах я плохо. Но в процессе меня развернули, словно давая возможность осмотреть поле боя.

Мы были разбиты. И бежали.

Что, в общем, неудивительно. Я пал. А значит, война потеряла всякий смысл. Вернее, смысл оставался — но добычей пока не пахло, а личные договорённости больше не имели силы. И господа рыцари, не считая десятка вокруг меня, самых преданных, ломанулись прочь с энтузиазмом школьников, дождавшихся последнего звонка перед летними каникулами.

Меня развернули к выходу из коридора смерти — и я увидел, что ко мне скачет Адреан, ведя в поводу Коровиэля.

Как же я был рад их видеть.

Я даже протянул руку к своему боевому коню. И, возможно, заплакал.

Этим я тоже не горжусь.

Адреан вдруг остановился. Стрелы трепали его плащ, как порывы ветра, и отскакивали от брони, ломаясь в щепки. Укрытые стёганой бронёй с кольчугой кони, наоборот, собирали их на себе — казалось, будто они проросли пучками цветов с жёлтыми соцветиями.

Но он держался прямо. Вдруг. не доезжая до нас всего пары десятков шагов он остановился. Спрыгнул с коня.

А потом вскинул руки.

И шум боя стих, отступив перед медленно нарастающим гулом, от которого дрожало всё внутри. И этот гул, не меняя тональности, всё нарастал и нарастал, пока не превратился в рёв.

Меня уронили в грязь.

Я упал на колени. И это, конечно, уже никуда не годилось и было попросту неприемлемо. К счастью, никому до этого не было дела — все вокруг тоже рухнули на землю. Многие плашмя, так что я ещё хорошо держался.

Я проследил взглядом, как осыпается пеплом когда-то пышный, а теперь грязный и мокрый плюмаж вириинца. Он сотворил хитрый знак руками — и нас окутало ледяное облако.

Это помогло на секунду. Снежинки в воздухе и иней на доспехах превратились в воду. Вода закипела — и высохла.

Я рухнул на землю, спасаясь от нестерпимого жара, что шёл сверху. Умудрился упасть на бок и перевернуться на спину.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в паре десятков метров надо мной извивается сотканный из солнечного протуберанца огненный змей.

Когда мои губы под забралом потрескались от жара, кровь на них спеклась, а слёзы высохли, Адреан наконец развеял свою магию.

И в наступившей тишине я отчётливо услышал его злой, совсем не мальчишеский крик:

— Пылая красотой!