Орлы над Германией

702 г. ab Urbe condita

Огонь, что у меня в груди,

Германию испепелит.

Пощады от меня не жди —

Мне кровь погибших мстить велит.

Всё то, что ты украл, — вернешь,

За всё заплатишь ты вдвойне.

Твоих потомков бросит в дрожь

Воспоминанье о войне.

Евг. Долматовский. Германия.

Тяжелая капля сорвалась с ветки и глухо шлепнула прямо по кожаному наплечнику Публия, заставив его невольно вздрогнуть. Он прислушался к звукам, но не услышал ничего кроме редких ударов капели. Даже шагов соседей. Осторожно выглянув из-за ствола сосны, Публий посмотрел на поле, засеянное до межи полбой, а после нее, со стороны его правой руки — чечевицей. Теперь, после полутора лет войны в этих землях, он мог определить любое из выращиваемых местными растений. При том, что раньше для него, горожанина, все посевы были одинаковы. На поле пока ничего не изменилось. Пара мальчишек сидело у края поля, увлеченно работая ножами с чем-то похожим на комли дерева. Их сверстников, прогнавших стадо на выпас куда-то за березовую рощу, уже не было ни видно, ни слышно. Публий перевел взгляд дальше. Деревня, расположенная где-то в четверти мили от его наблюдательного пункта, оживала. От других увиденных за время этого похода поселений сикамбров она отличалась неплохой, если судить по внешнему виду, стеной. Рва не было видно, похоже его германцы не вырыли. Зато частокол был выше, чем в других деревнях и в высоту, на глаз, достигая двух человеческих ростов. Из-за этого крыш невысоких домов не было видно. Что Публия ничуть не огорчало, потому что ничего не виденного ранее ожидать за стеной не стоило. Дюжина, максимум — две дюжины длинных приземистых домов — полуземлянок, беспорядочно разбросанных внутри укрепленной территории, несколько амбаров, стоящих на невысоких столбах для защиты от грызунов, и это все можно было увидеть в любой деревне германцев. Разве что частокол в некоторых был чисто символический, только для защиты от лесного зверья, а в других, как и в этой, почти напоминал крепостную стену.

Над поселком поднимались дымы, подсказывая наблюдателю, что женщины уже встали и заняты приготовлением нехитрого варварского завтрака. Наблюдателя на вышке уже позвали вниз, а в отрытых воротах встала пара вооруженных стражников. Причем, показалось как отметил Публий, выглядели они по-разному. Правый, вооруженный похуже, только копьем — фрамеей, в войлочном колпаке и без кольчуги, явно местный житель. Зато левый, в шлеме, начищенной до блеска кольчуге, с фрамеей, топориком и мечом точно являлся дружинником какого-то достаточно богатого вождя. А это значило, что фрументарии не ошиблись и в это занюханной деревне в глубине лесов сейчас скрывается один из вождей сигамбров — Меровей, объявленный «врагом римского народа». Именно его дружинники распяли на крестах всех попавших им в руки римлян в Тонгерене, без различия пола и возраста. Именно он командовал объединенным ополчением сигамбров и белгов, вырезавшем когорту Первого легиона и часть Седьмой вексилляции.

«Теперь понятно, почему собаки не лаяли… При таком количестве чужих прямо в деревне… Ну что же, — успел подумать Публий Каниций, по кличке Канис, бывший беспризорник, воспитанник Сиротской центурии, с недавних пор получившей почетное наименование Германская Преторианская, — вот и пришло время платить за все. Боги Рима жаждут твоей крови, варвар. Сейчас подойдет когорта…»

До него донесся, заставив поморщиться, слитный, нарастающий грохот шагов марширующей когорты. Почти одновременно из-за соседней сосны выглянул его напарник, Гай Юлий по кличке Таурус и помахал гладиусом. Значит, все когорты уже готовы к атаке и теперь «сироткам» нужно собраться по контуберниям* и перехватывать сумевших ускользнуть от резни беглецов. Публий махнул рукой в ответ.

* контуберния — отделение в римской армии

из 8–10 человек, живущих в одной палатке.

Воины одного контуберния назывались

контуберналами.

Но точно также назывались

адъютанты военачальников.

Подхватив прислоненный к стволу сосны щит с прикрепленными с обратной стороны плюмбатами и пару стоящих рядом дротиков, пошел к напарнику быстрым скользящим шагом. На ходу он бросил взгляд на поле и деревню. Мальчишки, бросив свои поделки, мчались к воротам, только пятки сверкали. У ворот суетились уже несколько германцев. То ли пытаясь их закрыть, то ли стараясь перекрыть проем «стеной щитов» пока сбегутся все, оказавшиеся за пределами частокола, жители.

Но вряд ли кому из успевших выйти за ограду удалось вернуться под охрану родных стен. Потому что прозвучали звуки сигнальных труб и римляне атаковали со всех сторон. С громким криком «Ура!» с четырех сторон на деревню надвигались ряды построенных по манипулам легионеров. Поле, так и не успевшее дать урожай, было в несколько мгновений вытоптано подошвами подбитых гвоздями солдатских калиг. Три когорты тяжелой пехоты, усиленные несколькими центуриями баллистариев и отрдяом лучников, плюс сидящая в засаде Сиротская центурия — все эти силы против полутора десятков дружинников и максимум сотни общинников не оставляли последним никаких шансов. Но командовавший отрядом военный трибун Марк Виниций хотел победить без лишних потерь среди легионеров. Поэтому римский строй остановился на расстоянии прицельного выстрела из арбалета от частокола. Германцы выглядывали из-за ограды и что-то кричали, размахивая руками. Похоже, обзывали трусами, так как больше ничем уязвить легионеров они не могли. Лучники из германцев, как уже убедился Публий, слабые. К тому же лук они не любили и на всю деревню вряд ли можно было найти больше полудюжины, и те — легкие охотничьи. Стрелять из них на такое расстояние, как и бросать привычные германцам дротики, бесполезно Даже долетев, они не поранят и бездоспешного воина, не то что легионера. Зато для баллистариев и небольшого отряда критских лучников расстояние оказалось самым удобным. И скоро, потеряв с дюжину воинов убитыми и ранеными, германцы попрятались за частоколом. Следить за тем, что происходит пытались только имевшие лучшие шлемы и щиты бойцы, осторожно и ненадолго выглядывая поверх стены. И получая в ответ болты и стрелы нападающих, чаще всего бьющие просто в шлем или щит, но иногда и ранившие наблюдателей.

Пока лучники и баллистарии загоняли германцев за прикрытие, манипулы тяжелой пехоты перестроились в «тестудо» и больше дюжины этих «черепах» одновременно двинулись к частоколу. Воины сигамбров пытались забрасывать походящий строй дротиками и камнями, но щиты неплохо прикрывали пехотинцев. К тому же стрелки римлян бдительности не теряли. И очень часто такая попытка заканчивалась для германского воина печально, учитывая, что под прикрытием тяжелой пехоты баллистарии и лучники подошли ближе. «Тестудо» подошли почти вплотную к частоколу и строй вдруг распался. Легионеры приставляли к стенам сколоченные из дерева лестницы, забрасывали трехлапые, ощетинившиеся крючьями, «кошки» за которыми тянулись веревочные лестницы. Подобно вскипевшей воде, переливающейся через край котла, легионеры хлынули на стены деревни. Конечно, «стенной венок*» за штурм такого убогого укрепления никто не получить не надеялся. Но трибун обещал неплохую денежную награду первой дюжине ворвавшихся в деревню. Отчего некоторые соратники Публия недовольно ворчали, что от таких денег и они бы не отказались. А вместо этого теперь приходится торчать в засадах…

* «corona muralis» — редкая и очень почетная награда,

которой награждался воин, первым взобравшийся

на стену вражеской крепости.

Понятно, что для вручения награды

надо было еще и выжить.

Что случалось весьма редко…

Германцам удалось отбить атаку легионеров в трех местах. Но в остальных семи легионеры отбросили обороняющихся от стен и ворвались в деревню. Германцы сопротивлялись отчаянно. Они ловко метали небольшие топорики и бросались на римлян с фрамееями, мечами и ножами. Израненные воины бились до тех пор, пока не падали замертво. Из домов выскакивали женщины и пытались облить легионеров кипятком или бросались на них с ножами. Вождь Меровей, собрав тройку десятков дружинников, бился с римлянами в проходе у ворот. Германцы ожидали, что римляне ударят главными силами именно здесь, поэтому и встал здесь отряд отборных дружинников во главе с самим вождем. Меровей, крепкий невысокий германец с длинными, заплетенными в косицы волосами, выбивающимися из под шлема, в хорошей римской кольчуге и с красивым римским же кавалерийским щитом, бился в первых рядах. Его личная фрамея уже давно сгинула где-то в круговерти кровавого боя, так что теперь он отбивался от легионеров длинным римским мечом — спатой. Прикрытый с боков двумя самыми верными и опытными бойцами, он колол и рубил, пользуясь преимуществом в длине клинка по сравнению с пехотным гладиусом. Отбив очередной выпад своим щитом, Меровей длинным выпадом ударил под щит легионера, ранив того в правую ногу. Но в это же мгновение правый боец, дальний родственник вождя по имени Неподик, отвлекся, отбивая атаку еще одного легионера. А из-за спины раненого римлянина неожиданно вывернулся еще один легионер и ударил подобранной где-то фрамеей в приоткрытый правый бок вождя. Удар был столь силен, что не выдержала даже добротная кольчуга римского плетения. Да и фрамея, попавшая в руки легионера, оказалась не простой. Наконечник явно ковал хороший кузнец из доброго железа из Норика. Поэтому копье вошло в тело вождя сикамбров на всю глубину. Сила удара была такова, что Меровея отбросило прямо на левого соратника. Который с трудом удержался на ногах. Но это его не спасло, бившийся с ним опытный легионер ловким выпадом ударил его самый сплоченный отряд германцев развалился на отдельных бойцов, стремящихся отойти и укрыться среди домов. Но легионеры, воодушевившись, с громкими криками: «Рекс убит! Виктория! Ура!», навалились на остатки дружинников и ополченцев. Не давая германцам отступить и сосредоточить свои силы в одном месте, римляне преследовали их и убивали одного за другим. Заодно убивали и остальных попавшихся им навстречу людей, как пытавшихся сопротивляться, так и покорно ждавших своей участи. Легионеры, озверев, кололи гладиусами всех подряд: воинов, рабов, женщин, стариков и детей. Пытавшихся скрыться в домах выкуривали, забрасывая внутрь факелы, обвязанные соломой и поджигая крыши. Некоторые пытались скрыться в амбарах. Но легионеры нашли в ближайшем освобожденным от народа доме топоры. Под хохот легионеров, окруживших постройки и следящих за тем, чтобы никто не выскочил из амбара, четверо вооруженных топорами римлян рубили сваю. Амбра заколыхался и несколько женщин с визгом выскочили оттуда. Их закололи на месте, даже не пытаясь взять в плен. Остальные забились назад, в амбар. Из дверей которого вылетело несколько дротиков. Один из них ранил легионера, вызвав вместо хохота злобные выкрики. Одного подрубленного столба оказалось мало, амбар накренился, но не упал. Зато стоило чуть-чуть подрубит второй… и вся конструкция рухнула, накрывая своими обломками укрывшихся в амбаре германцев. Большинство из них, частью оглушенные, частью покалеченные, пытались выбраться из-под этой груды. Но легионеры безжалостно добили всех, не поленившись подарить по удару гладиуса даже выглядевшим мертвыми германцам.

Наконец последний сопротивлявшийся сикамбр был добит, все случайно уцелевшие в предыдущей бойне согнаны в одно место. Выделенные контубернии трофейщиков занялись сбором всего ценного. Легионные рабы под командой лекаря занялись эвакуацией раненых. Остальные легионеры построились у ворот в деревню в ожидании появления военного трибуна. Марк Виниций въехал во взятую штурмом деревню верхом, в сопровождении контубернала. За ним маршировало два десятка бойцов Сиротской Центурии. Осмотревшись, военный трибун выехал на середину строя и спешился. Выйдя на середину строя, Виниций поздравил легионеров с победой и объявил, что дает воинам отдых до завтра до третьего часа дня*. После чего приказал всех захваченных в плен германцев распять на крестах.

* «третий час дня» — для нас это девять часов утра.

Напомню, что римляне делили день

на 6 дневных часов до полудня и 6 часов после.

В результате длительность часа была различно

и зависела от долготы местности.

Из строя донесся разочарованный крик: — Но там же женщины!

На что военный трибун, подумав, ответил: — Хорошо! Но потом все равно распять!

Разместились внутри бывшей деревни, подлатав частокол и установив на свободные места палатки. Как ни странно, желающих получить женскую ласку оказалось не слишком много, хотя и больше, чем самих пленниц. Для жаждущих венериных утех выделили один из сохранившихся германских «длинных» домов. Остальных пленных легионеры загоняют в другой дом, обгоревший изнутри и воняющий дымом с кровью, но с целыми стенами, крышей и дверью. У дома ставят караул, еще один караул охраняет постепенно затихающий лагерь. Легионеры, поев сытный обед, на который пошло стадо захваченных у германцев свиней и запив его, за неимением вина, пивом, устраиваются на ночлег в палатках. И только у импровизированного походного лупанария (борделя) продолжала теплиться жизнь. Ну и в охраняемой постами бывшей германской кузне, стоявшей за оградой на опушке леса, работали несколько человек. Распять на кресте не так-то просто, нужны гвозди. А где их найти в нищей германской деревушке в нужном количестве? Только сковать самим из трофейного металла. Некачественного местного железа захватили достаточно, вот и торопились кузнецы выделать нужное количество гвоздей до утра.

А утром Публий и его контуберналы наблюдали, как легионеры распинали захваченных в плен германцев. Детей военный трибун приказал оставить для продажи в рабство, женщин распинали те, кто с ними развлекался ночью. А этому манипулу достались немногочисленные мужчины. Как раз сейчас, когда к ним подъехал трибун, легионеры распинали раненого дружинника. Германец стойко переносил боль от ран и даже не стонал, пока один из легионеров неторопливо вбивал кованный квадратный гвоздь в запястья. Заметив появившегося поблизости Виниция, сикамбр словно ожил. Оскалившись, словно волк, окруженный охотниками и напрягшись так, что легионеры невольно схватились за мечи, он пролаял фразу, состоящую казалось, всего из двух или трех длиннющих слов. И сразу же обессиленно затих. Военный трибун, смотревший на работу легионеров, как показалось Публию, с интересом зрителя, наблюдающего за схваткой гладиаторов, оскалился в ответ. И словно угадав мысли Публия, вытянул правую руку вперед, показав германцу pollice verso*.

* буквально — «поворотом большого пальца».

Жест, означавший, что зрители требуют смерти

проигравшего гладиатора. Точная интерпретация

жеста по имеющимся описаниям невозможна,

но давно сложился миф, что большой палец

направлялся вниз.

Знал ли германец, что означает этот жест, так и осталось для Публия неизвестным. Но сил найти военному трибуну у сикамбра хватило. Он опять выплюнул длинную, словно змея фразу, в которой Публий уловил знакомое слово, означающее шлюху. Но легионеры тоже не дремлют. Стучит о гвозди молоток и германцу, у которого прибивают ноги, резко становится не до разговоров. Он не выдержал и негромко застонал. Но трибун уже двинулся дальше, да и легионерам уже не до состояния распятого. Они толпой подхватили крест и рывками приподняли его вверх. После чего опустили его основание в яму и начали ее засыпать землей. Германец обвисает, потеряв сознание. До Публия доносятся его непроизвольные стоны. Вспомнив о жесте военного трибуна, Кассиний подзывает декуриона легионеров. Тот неторопливо подходит. По званиям они с Публием равны, но особое положение Сиротской центурии делает Кассиния рангом выше. Выслушав Публия, декурион задумчиво качает головой, но в результате признает его правоту. Тем временем легионеры крест закрепили утрамбовав вокруг него землю. Распятый к этому времени очнулся и, с явным усилием приподняв тело, с трудом вдохнул и попытался кричать. Но сил ему явно не хватило и тогда он начал выть по-волчьи. Откуда-то с соседних крестов доносился ответный вой. В это момент подошедший к кресту с упрямцем декурион явно отбросил все свои сомнения и по его команде легионеры перебили германцу лодыжки. Тело распятого безжизненно повисло, удерживаемое на кресте гвоздями и веревками. Публий отвернулся, осматриваясь. Но вокруг все тихо и никто не спешит разобраться что происходит у этого креста. Обернувшись еще раз и посмотрев на распятого, Публий Кассиний успел подумать, что храбрый германец заслужил легкую смерть. Но через пару мгновений ему стало не до этого. Прибежавший от центуриона посыльный сообщил, что Сиротская центурия собирается вместе у разрушенных амбаров и готовится к походу. Передав охрану легионерам, Публий с соратниками отправился к месту сбора.

Не занятые с пленными легионеры тем временем разрушили частокол и поджигали все, что может гореть. С учетом возни с крестами, с разрушением деревни и прочих неизбежных случайностей, отряд вышел в обратный путь лишь в восьмом часу дня.

Поэтому колонна ушла от деревни не очень далеко и стала лагерем на первой же встреченной большой поляне. Ночью Публий несколько раз просыпался от далекого воя волков и засыпал с мыслью, что на развалины деревни собралось зверье с половины Германии.

А утром легионеры опять построились в колонну и отправились в новый поход. Но теперь они шли намного бодрее. Ведь впереди их ждал не новый бой, а уже знакомый лагерь и отдых. Публий, идущий вместе с основной частью центурии в общей колонне, общего веселья не разделял. Он шел и думал о том, сколько же лет придется покорять эту чертову Германию с ее дикими лесами и болотами. И зачем вообще Риму эта угрюмая и не приносящая никакого дохода земля с ее варварским населением…

Примечание. Продвинутые читатели могут заметить, что в данной главе есть аллюзии на книги Б. Кейна и Ш. Врочека.