Скорбящий Рим

708 г. ab Urbe condita

[Император] покорил своими щедротами воинов,

раздачами хлеба — толпу и всех вместе

— сладостными благами мира,

а затем, набираясь мало-помалу силы,

начал подменять собою сенат, магистратов и законы,

не встречая в этом противодействия,

так как наиболее непримиримые пали

в сражениях и от проскрипций.

Тацит Пер. А. Бобовича

— Король умер! Да здравствует король!

Ритуальное восклицание

Луций остановил коня прямо напротив дверей казармы либурнариев. Соскочив с седла, он бросил поводья подбежавшему рабу. Сбил вниз прикрывающую лицо от пыли повязку и спросил у стоящего неподалеку центуриона Максимина, встретившего его воинским приветствием.

— Какие новости?

Вопрос прозвучал грубовато и зло, к тому же вождь не ответил на приветствие встречающего. Но Гней лишь понятливо улыбнулся кончиками губ. Как и большинство моряков, вождь флота отлично чувствовал себя на палубе мотающегося под ударами волн корабля. И отвратительно — в седле скачущей лошади, даже с новым седлом и стременами.

— Ничего нового. Он плох, но пока в памяти и хочет видеть тебя. Я привел когорту и баллистариев в полную готовность, — четко доложил центурион. Тут же указав на стоящую неподалеку повозку, с буквами «SPQR» на боку. Официальный транспорт, которому все должны были уступать дорогу, приводили в движение пара могучих чернокожих рабов. Кроме них, в качестве сопровождения, стояли два негра — скорохода, в туниках, также украшенных надписью «Сенат и Народ Рима», в кожаных шлемах, украшенных перьями, с внушительного вида дубинками в руках. Осмотрев все это великолепие, Луций вздохнул и негромко произнес нечто неразборчивое, но явно не похожее на восхищение. После чего огляделся и приказал Гнею.

— Сопровождающим — отдыхать. Отправь вслед за мной к дому Крассов один манипул в полном снаряжении. Пусть ждут рядом, открыто. Скрытые дозоры не снимать. Вижу, порты для бомбард готовы, люди наготове. Молодец. Получишь по итогам премию и фалеру за образцовое выполнение долга.

Центурион лишь молча отсалютовал, после чего передал Лонгину небольшую табулу, пояснив.

— Список скрытных постов и их силы.

— Молодец, — еще раз похвалил Луций командира Особой флотской когорты в Городе и сел в повозку рикши. Один из скороходов занял место впереди, второй сзади. Повозка медленнно тронулась, набирая скорость и увозя Лонгина к дому Крассов. Он ехал, старясь не обращать внимания на толчки и прочесть на ходу поданную центурионом записку. Прочел, хмыкнул, стер написанное на воске и спрятал табличку в сумку. Между тем повозка мчалась вперед на предельной скорости. Тянущие ее рабы упирались изо всех сил. А глашатай, не жалея глотки и дубины, заставлял всех встречающихся прохожих и проезжих расступаться, освобождая проезд для быстро бегущей повозки. Прошло не более трех четвертей часа и Луций наконец оказался у личного домуса Крассов.

Несмотря на поистине царскую власть, которую постепенно приобрел Марк Лициний в Риме, жить он предпочитал в своем скромном доме на Палатине. Красс любил свое жилище, качественно и прочно построенное, добротное и уютное. Дом был его любимым детищем. Хлуций, как и любой квирит, знал, что Марк Красс лично сделал планировку, следил за его постройкой и подбирал мебель. Да, на фоне великолепных, украшенных барельефами и колоннами из мрамора патрицианских домусов он выглядел достаточно скромно. Если учесть, что Красс ко времени постройки уже стал богатейшим человеком Рима, и ему принадлежала почти половина зданий города, эта скромность бросалась в глаза не меньше, чем роскошь домов его соседей.

После тягот походной жизни Красс любил в одиночестве наслаждаться прохладой и тишиной атриума своего дома. У окна, с двух сторон обвитого виноградной лозой, сидя за небольшим столиком, изготовленным по личному заказу, он обычно занимался разборкой писем и документов. Обычно документы, содержание которых он хотел оставить в тайне, Красс прятал в тумбочку стола, дверца которой закрывалась на хитрый замок. Остальные же свитки и бумаги лежали в рабочее время на столе, потом раб-номенклатор убирал их в таблинум. Сегодня, как отметил Луций, столешница была девственно пуста. То есть Красс работать не может. Такое у принцепса бывало, но редко и он никогда не болел больше пары дней. Сейчас же, по сведениям, имеющимся у Луция, Красс лежал в постели уже пятый день. Причем находился больной, вопреки всем обыкновениям и обычаям, именно в таблинуме. У входа в который Луций заметил вооруженную охрану, стоявшую вроде бы в стороне, но наготове. Преторианцы старательно делали вид, что они просто клиенты, переживающие за здоровье своего патрона. НО слишком характерно топорщились на них туники, скрывающие под собой кольчуги. И, как отметил для себя Луций, похоже было, что под плащами не просто кинжалы, а армейские гладиусы.

В самом таблинуме, куда Луция пропустили беспрепятственно, кроме лежащего на ложе Красса, стояли оба его сына. У изголовья ложа стоял старого образца раскладной стул без спинки, на котором сидела жена Красса. Луций вежливо поздоровался, ему ответили. Красс, лежавший с закрытыми глазами, осунувшийся и выглядевший скорее покойником, чем живым человеком, внезапно шевельнулся. Открыв глаза, он с явным усилием повернул голову к Луцию и прохрипел негромко.

— Выйдите все, кроме Луция Лонгина.

Никто не посмел возразить отцу семейства. Оба сына, жена, а также незамеченный ранее Луцием раб, похоже, лекарь, молча вышли, закрыв за собой дверь. Красс слабо шевельнул рукой, предлагая Луцию подойти ближе.

— Слушай, — прохрипел он. Луций сделал пару шагов и присел на неудобный стул. — Ты же тоже… — Красс замолчал на несколько ударов сердца. Луций ждал, спокойный и неподвижный, словно статуя. — … не отсюда? Кто? Англ? Испанец? Германец? — сделав видимое даже Лонгину усилие он неожиданно перешел на другой язык. — Da dove vieni?.. Il… mio «partner»… e italiano, maresciallo Badoglio*.

* Итальянский, переведено промтом,

я приношу извинения знатокам:

«Откуда ты? Мой 'напарник» —

итальянец, маршал Бадольо'

Луций посмотрел на лежащего Красса с задумчивым удивлением, после чего ответил, с явным усилием произнеся всего пару предложений. Которые удивили Красса настолько, что он даже попытался встать с постели. Отчего ему стало только хуже. Посмотрев на задыхающегося и бьющегося Красса, Луций быстро сделал три шага назад и распахнул дверь в таблинум. Ему даже не пришлось ничего говорить, все всё поняли без слов. Вошли и встали у изголовья кровати, не в силах отвести взгляда от смертельной белизны, заливающей лицо императора.

Казалось, все уже закончилось, но Красс вдруг дернулся и с явным усилием открыл глаза. Обвел взглядом помещение и неожиданно довольно четко и громко произнес:

— Наконец свободен!

Улыбнулся, вытянулся и так и застыл с улыбкой на лице. Непонятно когда и как пробравшийся в комнату раб-лекарь потрогал жилку на шее, руки, поднес к отрытому рту зеркало. Констатировал, разведя руки в жесте бессилия.

— Мертв.

Негромко заплакала Тертулла. Похожие на статуи, словно окаменевшие сыновья стояли, явно не зная, что предпринять. Не растерялся лишь Луций Лонгин. Он подошел к лежащему на ложе Крассу, также, как и лекарь, проверил жилку на шее. После чего склонил голову. Затем резко повернувшись к Крассам, вытянулся, как легионер на плацу. И объявил, громко, так что его услышали даже за дверями таблинума:

— Император умер!

После чего ударил кулаком правой руки в парадный доспех напротив сердца и вскинул руку в воинском приветствии в сторону Публия Красса, заявив:

— Да здравствует император!

Неожиданно Лонгина поддержал и старший брат Марк Красс Пиа, понтифик, повторив воинское приветствие. Ему вторили успевшие зайти в таблинум преторианцы. И лишь Тертулла продолжала плакать ни на что не обращая внимания…

Известие о смерти Красса разнеслось по Городу быстрее молнии, вызвав волнение среди квиритов. Большинство римских граждан со времен завершения Африканской войны привыкли жить под властью Трех Толстяков, обеспечивших пятнадцать лет внутреннего мира. А если к этому добавить еще и выплаты и подарки гражданам от лица принцепса к праздникам, выдачи хлеба и устройство общественных работ, выплату недоимок по квартирной плате за самых бедных — поддерживающих Крассов — триумвиров среди граждан с каждым годом становилось все больше, особенно бедняков, живущих в Риме. Впрочем, таковых было не меньше среди всадников, получивших невиданные ранее возможности в организации торговли с германцами, галлами, Индией и даже Сересом. Впрочем, Рим оставался Римом и все эти настроения могли смениться на прямо противоположные очень быстро и совсем неожиданно. Причем по любому, сколь угодно незначительному поводу. А ведь настроение и мнение квиритов куда важнее и опаснее для власти, чем мнение остальных италиков, пусть даже и ставших с некоторых пор римскими гражданами. Пожалуй важнее их только настроения легионеров и флота… Сенаторы… с ними, как всегда, было еще сложнее. Все внешне поддерживают триумвиров и согласны поддержать любое решение принцепса. Но это же римские сенаторы и никто не может предсказать, что у каждого из них в голове, насколько честолюбие и жажда власти превосходят инстинкт самосохранения. Именно те черты характера, которые позволяли квиритам добиваться успеха и становится сенаторами, на этом уровне становились потенциально опасными и головной болью властей. Триумвиры знали об этом как никто другой. Но, к сожалению Крассов, ни разведка флота, ни фрументарии, ни новая Тайная Канцелярия никак не могли достигнуть эффективности прежней Секретной службы.

— Капитон был конечно сволочью и предателем, — заметил как-то в разговоре Марк Красс старший, — но работать он умел. — С этими словами соглашались все триумвиры и Лонгины, но они ничего не могли изменить. Как не искали нового начальника секретной политической службы все заинтересованные лица, пока подходящего человека найти не удавалось. Однако Публий и Луций не теряли надежды найти подходящего на эту должность человека. Причем самым вероятным кандидатом они единодушно признали молодого Гая Октавия Фурина*, ставшего год назад викарием** при префекте Тайной Канцелярии Публии Сальвии Апре. Однако пока он изучал свою новую профессию. А триумвирам, превратившимся после смерти принцепса в дуумвиры оставалось только принимать превентивные меры предосторожности и надеяться на Судьбу. Впрочем, кроме Судьбы были еще расчеты на выплаты по завещанию.

* Гай Октавий Фурин — в нашей истории

известен как Гай Юлий Цезарь Октавиан Август,

первый император Римской империи

** викарий (vicarius, лат) — заместитель

Для прощания с народом тело решили выставить на форуме, в специально построенном здании, похожем на храм Юпитера, вызолоченном снаружи и изнутри. Внутри стояло ложе из слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье — столб с трофеями галльской, африканской и парфянской войн. Сюда тело Марка Красса, обработанное искусными бальзамировщиками, принесли на носилках консулы этого года и прошлых лет. Было ясно, что всем, кто шел попрощаться с принцепсом, не хватило бы дня. Поэтому по улицам побежали государственные глашатаи с объявлениями о порядке прощания и выделении на это пяти дней. А на улицах, ведущих к форуму, появились заставы преторианцев и вигилы. Они создавали своеобразный коридор, по которомужелающие попрощаться с Отцом Отечества могли пройти к постройке. Чуть позднее те же глашатаи прочитали для всех граждан Рима часть завещания принцепса и императора. Всем римским жителям Марк Красс завещал выплатить по двести пятьдесят сестерциев, остальным римским гражданам, живущим в Италии и провинциях — по сто пятьдесят. Легионерам, кроме того, выплачивали еще по сотне, а ауксиллариям — по пятьдесят сестерциев.

— За такие деньги, — в свое время, прочитав завещание, заявил, цинично усмехаясь, Публий, — все квириты возлюбят моего покойного отца больше, чем родного.

— Что нам и надо, — ответил ему такой же улыбкой Луций. — Это лучше, чем давить возмущения толпы клинками преторианцев и вигилов. Клинками гладиусов можно завоевать власть, но усидеть на клинках невозможно, — напомнил он Публию любимую присказку его отца. — Зато любовь римлян к бесплатному позволяет усидеть на курульном кресле, — ответил, смеясь, Публий.

Как оказалось, он был прав. Выплаты, изрядно опустошившие личную казну принцепса, вызвали настоящий шторм обожания умершего принцепса. Даже некоторые сенаторы, причем те, которые критиковали Марка Красса при жизни, не отказались получить его деньги.

— Правда правдой, но двести пятьдесят сестерциев — это всегда двести пятьдесят сестерциев, — заявил один из них, Марк Порций Катон.

В общем, умерший принцепс стал всеобщим любимцем. Обещанные сестерции помогли римлянам понять, что они потеряли самого дорогого человека.

А его сын без каких-либо возражений со стороны не только простого народа, но и сенаторов, стал принцепсом Сената сразу, в день, когда было объявлено о смерти Марка Красса старшего. Наоборот, население встретило фактическое воцарение Публия Красса сдержанным ликованием. Особенно, как доносили агенты всех разведок, жителей радовала бескровная передача власти.

Позднее хронист Светоний написал в своей книге «Об истории Рима и деяниях его принцепсов»:

— В день похорон, на Марсовом поле близ гробницы Юлии соорудили погребальный костер. Однако нести принцепса на него не пришлось. Внезапно кто-то бросил мысль, что Одни предлагали сжечь его в храме Юпитера Капитолийского, другие — в курии Помпея, когда внезапно появились двое неизвестных, подпоясанные мечами, размахивающие дротиками, и восковыми факелами подожгли постройку. Это спасло от уничтожения храм Юпитера или место собрания сената, но римляне продолжали неистовствовать. Тотчас окружающая толпа принялась тащить в огонь сухой хворост, скамейки, судейские кресла и все, что было принесенного в дар. Затем флейтисты и актеры стали срывать с себя триумфальные одежды, надетые для такого дня, и, раздирая, швыряли их в пламя; старые легионеры жгли оружие, которым они украсились для похорон, а многие женщины — свои головные уборы, что были на них, буллы и платья детей. Среди этой безмерной всеобщей скорби множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно галлы, которые и потом еще много ночей собирались на пепелище.*

* Процитировано одно предложение

из книги Г. М. Левицкого

«Юлий Цезарь. Злом обретенное бессмертие»

и адаптированный текст перевода Светония

из той же книги.

Несмотря на сожжение тела Красса на форуме, погребальные обряды все равно были проведены у сложенного на Марсовом поле костра. Носилки опять несли консулы и консуляры, только лежал на них урна с аккуратно собранным прахом императора и принцепса. Погребальный костер прерватился в поминальный, но посмертные жертвы были принесены согласно всех традиций. И по этим же традициям прямо у костра состоялись бои гладиаторов. Сто пар изобразили схватки римлян с галлами, германцами, парфянами и фракийцами. Бились ожесточенно, проигравших и раненых добивали на месте. Уцелевшие получили свободу. Вот только было их всего четверть от приведенных на бой. Многие свидетели этого ставшего редким последнее время зрелища потом долго ходили по тавернам, получая за рассказ о бое награду в виде бесплатной выпивки…

Но в целом смерть и похороны первого императора Рима прошли довольно спокойно и без внутренних потрясений. Хотя многие соседи Империи и даже часть покоренных народов решили, что сейчас начнется очередная смута, которую можно использовать в своих интересах. Зашевелились парфяне. Свергнув Митридата Филоромея, на престол взошел некий Тиридат, из захудалого ответвления рода Арашкидов. Который начал готовить вторжение в Месопотамию, заодно попытавшись привлечь на свою сторону армян и Боспорское царство. Одновременно начались бунты в Палестине и городах, в которых жили уцелевшие и сосланные туда иудеи.

Беспокойно стало и на северо-востоке. Германцы, ушедшие за Альбу, попытались не только возобновить набеги на римские земли, но спровоцировать волнения в Германии и Бельгике. Возобновили свои нападения на берега провинций Галлии и Германии британские и английские пираты. Причем в отличие от прежних времен, теперь они плавали на похожих на миопароны парусно-гребных кораблях и часто сбивались в мощные, насчитывающие до сотни судов, отряды.

Так что забот у нового принцепса и императора хватало и без внутренних потрясений.