За двести семьдесят лет до обороны Порт-Артура один ронин – он же свободный воин или оставшийся без хозяина самурай – ехал верхом из Кагосимы в Кумамото. Примерно на полпути ему пришлось свернуть в лес, спешиться и затаиться, вслушиваясь в звуки с дороги, откуда доносилась неразборчивая речь. Неразборчивая – для нашего уха, для японского же – самая обычная.
– Египетская сила! – не сдержался он, отчего-то произнеся эти слова по-русски. – Надо было учить матчасть…
Тем временем его лошадь демонстрировала признаки тревоги, особенно при приближении других самураев. Кобыла вздыбилась и попыталась заржать. Ронин сдерживал ее как мог, пока не решил, что лошадь рано или поздно выдаст обоих. Недолго думая, он выхватил из-за пояса кинжал танго[37] и хладнокровно прикончил животное.
– Без обид, – прошептал он опять же по-русски. – История не только не знает сослагательного наклонения, но требует жертв… Уж лучше ты, чем меня…
Кобыла издала предсмертный звук и рухнула вниз, залив землю кровью. Всадники на мгновение насторожились. Однако приняли шум за обычный треск деревьев, вновь обрели самурайское спокойствие и подъехали еще ближе. Что интересно, мужчины составляли лишь часть этой компании. Через плечо самого крепкого из них, словно мешок с картошкой, была переброшена хрупкая девушка со связанными руками, ногами и платком на глазах. Говорить она тоже ничего не могла, изверги заткнули ей рот. Лишь изредка пленница позволяла себе судорожные движения, демонстрируя, что все еще дышит.
Первый всадник – тучный и некрасивый – будто бы рассказывал подельникам историю, связанную с ее похищением. И те гоготали в несколько глоток. В то время как притаившийся в лесу ронин продолжил ругаться:
– Японский городовой! Я б на Геращенкова поглядел, как он будет налаживать коммуникацию с местным населением… без голосовых переводчиков и штата аналитиков, протирающих штаны на Лубянке!
Из чертыханий неизвестного можно было сделать вывод, что посылать его сюда было не лучшей идеей. И ладно бы за это доплачивали, тогда вопрос снялся бы сам собой, но нет же…
Крепкий самурай снял с плеча тяжелую ношу и, не развязывая, поставил девушку на ноги. Она с трудом балансировала, чтобы не упасть. В то время как самурай, походивший на главного, отвесил беззащитной жертве несколько пощечин, вызвав град женских слез.
– Ударьте ее еще раз… – «попросил» неизвестный в лесу.
И оппоненты в точности исполнили его «просьбу».
Следом на дороге показался и он сам. На первый взгляд, расклад был явно не в его пользу: трое здоровенных тяжеловооруженных воинов с мечами и копьями против одного. Выиграть у них он мог разве что в скорости. Однако наглец не торопился убегать, подходя все ближе. Злодеи переглянулись. А когда главный отдал приказ проучить «бессмертного», случилось странное. Тот выхватил из-за спины… пистолет и парой точных выстрелов оставил пузатого без охраны. Тот что-то кричал, по-видимому, предлагая любые блага в обмен на сохранение жизни и одновременно дивясь столь необычному приспособлению в руках незнакомца. В Японии знали тогда лишь танэгасимы[38] – громоздкие ружья, переделанные из португальских аркебуз. Те выдавали по одному залпу раз в несколько минут, а потому опытные самураи даже с кинжалами и нунчаками могли выходить победителями из поединков с ними. В то время как пистолеты оставались диковиной даже в Европе… А ронин, недолго думая, застрелил последнего противника.
От громкого звука очнулась даже пленница. Очень обрадовалась, что ее мучителей больше нет, и явно надеялась, что спаситель тут же развяжет ее. Однако он поступил иначе. Снова выругался под нос. Затем перерезал самураям горло, имитируя смерть от холодного оружия. А вместо того чтобы развязать жертву, усадил ее в прежнем виде на одного из освободившихся коней, сам сел позади и поскакал в ближайший город.
На рыночной площади было не протолкнуться. Посреди стояла девушка и держала обличительную речь. Она рассказала о том, как ее похитил сборщик податей, от имени дайме – местного феодала – обиравший и без того нищее население. О том, как со своими подручными он едва не надругался над ней. И о том, как прекрасный незнакомец чудом расправился с мучителями и доставил ее сюда. Без божьей помощи не обошлось – и огромная толпа людей, поначалу с опаской переглянувшись друг с другом, принялась креститься.
Народный мститель оказался настолько скромным, что не пожелал даже назвать своего имени. Не видела японка и его лица – он не рискнул снять с ее глаз повязку, чтобы до конца остаться неузнанным. Однако в толпе тут же зашептались, что героя зовут Амакуса Сиро, или Хиэронимо[39]. Он христианин, пусть и сын самурая, и ему всего шестнадцать. Несмотря на юный возраст, у него было уже немало приверженцев. Поговаривали, что юноша умеет ходить по воде и извергать изо рта пламя. То, что он спас бедную девушку, стало лишь одним из многих чудес, которые приписывали ему. А местные христианские проповедники уже давно предрекали появление человека, который поведет за собой угнетенный народ.
Безымянный ронин тоже мог это слышать, поскольку стоял на той же площади, стараясь затеряться в толпе. Если бы прилично знал японский, конечно. Но когда местная крестьянка спросила его о чем-то, он лишь отвернулся. Правда, в этот раз подобная тактика дала сбой. Мнительная женщина не отставала от подозрительного незнакомца, которого почему-то раньше здесь не видела. Вопросы посыпались один за другим.
– Да немой я, не видишь, что ли… – пробормотал он в какой-то момент.
Подобное объяснение не сняло с него определенных подозрений, а скорее даже усилило их.
– Черт! – выругался он и поспешил покинуть площадь.
Не тут-то было. Японка последовала за ним. А заодно и часть возбужденной толпы, вдохновленная недавней проповедью. Последнее, что увидел незнакомец, – указующий жест, обращенный в его сторону. Ронин пошел быстрее – преследователи сделали то же самое. Он побежал – и они побежали. Но куда?! Молодой человек явно был не в своей тарелке, да еще и в эпицентре одного из самых известных восстаний в истории Японии.
Симабарское восстание началось с убийства сборщика податей. Народ довели до ручки и без того непосильным налоговым бременем. К тому же случился неурожай. Людям было нечего есть, но местный князь требовал отдавать все излишки ему. А чтобы крестьяне были сговорчивее, брал в заложники их жен и дочерей. Наконец, все это происходило на Кюсю – самом западном острове японского архипелага, который издревле служил воротами страны во внешний мир. Сюда приплывали все кому не лень: от соседей-китайцев до «южных варваров»: португальцев, испанцев, голландцев и англичан. Особенно везло португальским миссионерам, но лишь поначалу. К середине семнадцатого века те успели обратить в христианство большую часть местного населения, что не шибко нравилось центральным властям Японии. В регионе образовался взрывоопасный котел…
Он рванул в самом конце 1637 года. Крестьяне, городская беднота и ронины подняли бунт против местного дайме. Восстание быстро перекинулось на близлежащие острова, объединив почти все христианское население Японии. Поначалу мятежникам даже сопутствовала удача. Ронины, будучи опытными воинами, привили разношерстным отрядам дисциплину, а вождь бунта Хиэронимо вдохнул победный дух. А вскоре вчерашние крестьяне с вилами и мотыгами разжились и настоящим оружием – трофейным. Кроме того, аркебузами их снабжали братья по вере – португальцы. Восставшие разбили войско, состоявшее из трех тысяч самураев, осадили несколько крепостей, а в захваченном замке Хара устроили свою столицу, наскоро залатав дыры в стенах и забаррикадировавшись внутри.
Лишь после этого местные правители забили тревогу по-настоящему и обратились за помощью к сегуну[40], который сидел в Эдо, будущем Токио. Военной силе всего государства нескольким десяткам тысяч японских христиан противопоставить было нечего. Бунтовщики начали проигрывать сражения одно за другим. А в какой-то момент им подложили свинью и братья по вере. Голландцы с судна «Де Рюп» – тоже христиане, только не католики, а протестанты – разрушили часть крепости, обстреляв ее из корабельных пушек. Хиэронимо поначалу повезло чуть больше, чем герою Порт-Артура генералу Кондратенко. Ядро, которое точно так же влетело в помещение, где командир проводил совещание, лишь оторвало японцу рукав одежды. Однако запасы продовольствия в крепости были на исходе, а к армии сегуна непрерывно прибывало подкрепление. На пятый месяц восстание все же захлебнулось в крови. Христианство в Японии официально было запрещено. А для тех, кто ухитрялся молиться Иисусу тайно, придумали обряд топтания икон фуми-э[41].
Но главный итог заключался даже не в этом, а в том, что восстание привело к сакоку – самоизоляции Страны восходящего солнца. Японцам, которые уже отбыли за границу, запретили возвращаться домой, а тем, кто подумывал уехать в дальнейшем, грозила смертная казнь. Все контакты с Западом ограничились голландцами – не зря обстреляли замок восставших. Но и их торговая миссия располагалась лишь на крошечном острове Дэдзима в бухте Нагасаки. Япония практически полностью закрылась от мира…
Хотя история не закончилась и на этом. Закрытие страны неизбежно привело к ее последующему открытию, которое спустя два века породило не меньшие противоречия: гражданскую войну Босин и Сацумское восстание, закат сегуната и реставрацию Мэйдзи, когда власть формально вернулась императору, но на самом деле оказалась в руках крупных корпораций и военных. Япония ускоренными темпами бросилась строить армию и флот, чтобы претендовать на передел если не мира, то Дальнего Востока, наравне с британским львом, французским петухом, германским орлом и русским медведем.
Гадание – дело неблагодарное. Но что, если бы восстания не было вовсе? Япония не закрылась бы от мира, а оказалась колонией одной из великих держав либо сама влилась в дружную семью европейских народов. Не пришлось бы резко вооружаться в конце девятнадцатого столетия. Не произошло бы инцидента в Оцу, потому что цесаревич отправился бы в первое заграничное путешествие, к примеру, в Африку. Не случилось бы и Русско-японской войны, последовавшей за ней первой русской революции, а потом и второй, и третьей. Романовы управляли бы огромной евро-азиатско-африканской державой, контролируя Босфор и Суэц. А на месте Порт-Артура могла остаться небольшая рыбацкая деревушка…
– Таким образом, запаса рыбы и мяса в Порт-Артуре хватит как минимум до февраля тысяча девятьсот пятого года, – прочел Георгий Ратманов, всматриваясь в пожелтевшие страницы газеты «Новый край».
Она выходила в осажденной крепости до тех пор, пока японский снаряд в щепки не разнес местную типографию.
Жора отвлекся на календарь, украшавший стену над его кроватью, – на нем как раз и был февраль 1905-го. Вот только оконные ниши лазарета занимали миниатюрные деревья в стиле бонсай, а у входа стоял караул из людей с непривычно узким разрезом глаз.
– Посвежее ничего не было? – нагло спросил один из слушателей, по виду – русак.
Георгий только поморщился – его десны кровоточили, а чтение вслух не способствовало их заживлению.
Обстановку разрядил визит крупной шишки из новой администрации. В больничную палату вошел японский генерал, разодетый, будто только что с парада, а уже за ним на почтительном расстоянии семенили люди в белых халатах. Больных, раненых и контуженых, мешающихся под ногами, оперативно раскидали по койкам. В последний момент и Ратманов успел спрятать зачитанную до дыр прошлогоднюю газету. Высокопоставленный японец направлялся прямиком к нему.
Словно фокусник, гость извлек откуда-то поднос с ровно нарезанными кружочками лимона. Слева и справа от него возникли переводчик и фотокорреспондент. А Георгий без особого энтузиазма, но все же принял предложенный фрукт.
– Вкуснэ? – осведомился генерал, решив не прибегать пока к помощи переводчика.
– Не дождетесь… – съязвил Жорка и с каменным лицом проглотил целый лимон, лежавший по соседству с нарезанным.
Генерал был впечатлен. А фотокорреспондент не жалел пленки. Благодаря Георгию японские и европейские газеты напишут не только о том, как подданные микадо хорошо содержат пленных, ухаживают за ранеными и больными, но и о диких воинах на службе русского царя.
К этому времени двадцатидвухлетний Ратманов подошел уже не наивным юнцом, сочинявшим хокку, чтобы произвести впечатление на недоступную гимназистку, а умудренным жизненным опытом ветераном боевых действий и обладателем первого «Егория» – солдатского Георгиевского креста, который ценился даже выше офицерского ордена, названного в честь того же святого. Ибо добывался крест в самом пекле – рукопашных схватках или штыковых атаках, а потому считался символом подлинного героизма. Жору уже собирались отправить в учебную команду полка для производства в унтер-офицеры, но обучение там длилось семь с половиной месяцев, и этого времени у пленного рядового как раз и не было. Тем более что последние дни осады он, как и многие, провел в бреду, в 11-м полевом запасном госпитале на Тигровом полуострове.
В наследство от кровопролитных боев за форт № 2 Ратманов получил контузию и несколько ранений, пусть и не самых тяжелых. Но главное – его не обошли стороной болячки, которые мучили оборонявшихся не реже, а то и чаще, чем пули или штыки. Значительная часть гарнизона Порт-Артура пропадала в лазаретах. При этом из-за дефицита коек контуженые и раненые лежали вповалку и вперемешку с инфекционными больными. Переполнены были не только палаты, но и коридоры, околотки и так называемые слабосильные команды – то есть места для выздоравливающих и реабилитации уже выздоровевших. Помимо тесноты, из-за дырявых крыш и стен было до жути холодно. А запах человеческой плоти был так силен, что незнакомый лекарь, по доброте душевной, однажды вручил Георгию шмат пакли, смоченной скипидаром. Какое-то время адский запах перебивал остальные, но уже к вечеру того же дня Жора вновь почуял привычную вонь человеческих внутренностей.
«Вот где не хватало корреспондентов, – подумал Ратманов с издевкой. – Как пить дать, хлопнулись бы в обморок еще до пересечения порога…» Георгий бросил на человека с фотоаппаратом и переводчика такой зверский взгляд, что те поспешили отвести глаза и отойти от него на безопасное расстояние.
Короче говоря, в условиях осады о нормальном заживлении ран говорить не приходилось. К тому же вши Порт-Артура прекрасно справлялись с переносом тифа, а мухи и тараканы – с распространением дизентерии. Но было и еще кое-что, даже более страшное. Как сказал бы советский писатель Гайдар, пришла беда, откуда не ждали.
Все начиналось с потери аппетита, слабости и раздражительности. Похожие симптомы можно было наблюдать у Песоцкого, Ратманова и большей части их сослуживцев по пулеметной роте. Можно было сказать просто: идет война, кому сейчас легко? Однако «дядьки», шпынявшие недавнего новобранца, произнесли другое слово – цинга. Она же – морская чума, потому что долгое время считалась едва ли не профессиональным недугом для тех, кто служил на флоте. По подсчетам историков, от цинги погибло больше моряков, чем от кораблекрушений или последствий морских боев. Порой мореплаватели теряли целые экипажи из-за этой напасти. Хотя болезнь могла возникать и на суше: в отдаленных населенных пунктах, тюрьмах или осажденных крепостях.
Причем люди, опасавшиеся заразиться чумой, тифом или дизентерией, долго пребывали в уверенности, что цинга распространяется, как и все другие вирусные инфекции. Каково же было их удивление, когда вдруг выяснилось, что экипажи целых кораблей выкосила не эпидемия, а виной всему был всего лишь недостаток витаминов, и прежде всего – аскорбиновой кислоты. Звучит как-то даже несерьезно – в рационе солдат и матросов просто не хватало цитрусовых или, к примеру, кислой капусты, которая могла выполнять ту же роль. Но выглядело это ужасно: иссиня-черные пятна по всему телу, кривые, ходящие ходуном зубы и выпадающие даже при легком прикосновении волосы. А на закуску – ломота в костях и общая депрессия. Ну и визитная карточка больных цингой – кровоточащие десны.
Георгий не по-доброму улыбнулся, открыв рот и обнажив истерзанные болезнью челюсти. От этого фотокорреспондент запнулся на ровном месте и едва не разбил свою дорогостоящую технику, лишь в последний момент успев ухватиться за плечо одного из пациентов. А Ратманов, чтобы добавить картине красок, еще и поцокал языком. Находиться в лазарете ему стало немного веселее, не так скучно.
Лечили цингу, добавляя в рацион свежие овощи и фрукты, особенно цитрусовые. Никогда в жизни, ни до, ни после, Георгий не потреблял столько лимонов и апельсинов. Но болезнь все равно отступала медленно. Война же продолжалась. И с каждым днем, по мере выздоровления, рядовой Ратманов был все ближе даже не к миру, а к японскому плену…
Порт-артурских пленных решено было разместить в давно ожидавшем их лагере Хамадэра, что в окрестностях японского города Осака. Путь туда лежал через Желтое море и Нагасаки – по-прежнему главные ворота в Страну восходящего солнца. Первые партии пленных отправили еще в январе. Но Ратманов был тогда среди раненых и больных, а потому остался в Порт-Артуре. Пропустил и вторую партию, и третью, и четвертую. Каждая набиралась по мере того, как люди покидали лазареты. Таким образом, в течение нескольких месяцев за море переправили больше двадцати тысяч нижних чинов. В какой-то момент очередь неизбежно дошла и до Георгия. Он оказался в группе из полутора сотен оставшихся солдат и матросов. А поскольку всех его однополчан отослали в лагерь еще раньше, на барже он не встретил ни одного знакомого лица.
Впрочем, до баржи еще нужно было дойти. Японское командование, по-видимому, старалось держать наши нижние чины в форме. Потому бывшим больным и раненым для начала предстояло совершить пеший переход из Порт-Артура в соседний порт Дальний – а это, ни много ни мало, пятьдесят верст. Георгий прихрамывал, но старался не отстать от остальных. Хотя некоторые не выдерживали и пытались роптать, после чего пропадали где-то позади, и что с ними было дальше, никто не ведал.
До Дальнего добрались, когда было уже поздно. А ночи там очень темные. Потому, куда пленных определили на постой, Ратманов позже даже не ответил бы. Едва рассвело, они снова шли вдоль каких-то заборов, сараев и складов и тем же утром скопом погрузились на баржу. С точки зрения японского руководства, все должно было выглядеть максимально четко и слаженно. И вряд ли можно усомниться в том, что так оно и было. Но среди пленных присутствовала нервозность: никто толком не объяснил, куда именно их везут, когда они достигнут пункта назначения и что ждет их дальше.
Солдатская масса питалась слухами, пересказывая из уст в уста откровенные небылицы. А поскольку у Ратманова не было здесь никого из знакомых, он тихо сидел в углу и только слушал. К примеру, о том, что русские станут временными мужьями для одиноких японских невест. Или о том, что пленные заменят всех дженрикш – тех самых, что вместо лошадей возят пассажиров в двухколесных колясках. Или о том, что вместо лагеря Хамадэра всех отправят на крайний север, в японскую Сибирь, на холодный и малозаселенный остров Хоккайдо, по сравнению с которым наша каторга покажется раем. Наконец, прошел слушок, что пленных для маленькой страны слишком много, кормить лишние рты микадо не хочет, а потому каждому второму пассажиру баржи по приезду грозит расстрел, сообразно японской считалочке: ич – НИ – сан – СИ – го – РОКУ – сити – ХАТИ – ку – ДЗЮ…
В последний момент отправку пленных задержали еще на несколько дней. В Дальнем, или Дайрене, у японцев, которые не выговаривали звук «л», или будущем китайском Даляне, посмотреть тогда было решительно нечего. Солдаты и матросы кое-как перекантовались в портовых бараках, тайком от своих контролеров играя в очко[42] на папиросы. А случилась передышка из-за неблагоприятных погодных условий, точнее, прогноза на тайфун. В принципе, им здесь некого было удивлять, но ближайший шторм ожидался сильнее обычного. При этом гидрометеорология – наука еще молодая, синоптики ошибались что тогда, что спустя век с хвостиком. И спустя два дня тревожного ожидания под ясным небом и палящим солнцем баржа, наконец, вышла в море.
Неприятные погодные явления, о которых предупреждали, начали догонять транспорт с пленными чуть позже, ближе к берегам Кореи и особенно Японии. Здесь бывалые солдаты принялись перечислять случаи кораблекрушений, случившихся за последнее время. А один дед так и вовсе вспомнил 1274 год, когда мощнейший тайфун, прозванный позже камикадзе, примерно в этих же местах разметал монгольский флот и тем самым спас эти острова от оккупации.
Вскоре японские боги настолько обозлились на наших военнопленных, что признаки морской болезни начали проявляться даже у тех, кто никогда прежде ее не испытывал. Баржу кидало по волнам как щепку, а Ратманов, уже расставшись со всем содержимым желудка, готовился выплюнуть еще и легкие. Море словно не желало, чтобы заключительная часть маршрута завершилась благополучно. Однако погибнуть барже суждено было не от высоких волн и ураганного ветра, а по другой причине.
К вечеру второго дня погода даже наладилась. Более того, на горизонте забрезжили очертания суши. Послышался радостный выкрик:
– Земля!
Но суровый голос тут же осек молодого горлопана:
– Молчи, дурак! – Мол, чего орешь, едем в плен, где нас никто не ждет.
Тем не менее приплыли куда-то в район Нагасаки, до берега одноименной префектуры, что называется, было рукой подать. И в этот момент Георгий, измученный часами борьбы со стихией и неопределенностью, пошел спать.
Проснулся непонятно сколько времени спустя и неизвестно где – берега снова не было видно – от глухого удара по днищу судна, потом еще одного, и еще, а затем серии взрывов, каждый из который был сильнее предыдущего. У тех, кто стоял на палубе, сорвало головные уборы, вещи, которые люди держали в руках, тоже улетели вдаль. А вскоре и вся палуба превратилась в гору обломков, тонущих на фоне штиля в совершенно спокойном море.
По мере того как остатки носа и кормы погружались в воду, выжившие, число которых определить было невозможно, принялись бросаться за борт, ища спасения там. Вдобавок после взрывов все горело, и пространство над водой заволокло удушливым смогом. Это заставляло нырять вниз с удвоенной силой. Но Георгий в какой-то момент замешкался. Вернее, споткнулся о чье-то тело, а затем был сбит с ног еще одним – ополоумевшим матросом, который пролетел вместе с Ратмановым несколько десятков метров и расшибся насмерть о капитанский мостик. Гимназист же чудом успел зацепиться за поручни, обрамлявшие палубу.
В общей сутолоке было много нечленораздельных криков и мата, который лучше всего отражал общее отношение к происходящему. Но Ратманов поймал себя на мысли, что за последние месяцы почти привык рисковать жизнью. И когда уцепился за ограждение, даже нашел время поразмышлять о том, что же все-таки произошло. Нападение? Но кого и откуда? Корабль сел на мель? Хотя, по слухам, им командовал опытный капитан, знавший маршрут как свои пять пальцев. В конце концов чей-то предсмертный хрип сообщил Георгию, что транспорт наскочил на морскую мину и даже на несколько. Возможно, их расставили сами японцы в ожидании прихода из Кронштадта второй нашей Тихоокеанской эскадры. Либо смертоносный груз доставил сюда какой-нибудь одинокий русский минзаг, или минный заградитель, прорвавшийся к вражескому берегу. Но как же глупо было умирать сейчас, даже не в бою, не от болезней и пережив сильнейший тайфун, подумалось Ратманову. И он вцепился в поручень еще крепче, переборов желание броситься вниз вместе со всеми.
Когда же в воду начала погружаться последняя часть судна, Ратманова прижало к борту. Держась за поручень из последних сил, солдат пошел ко дну вместе с морским транспортом. Все это время его глаза были открыты, сознание и память работали предельно ясно. Он даже ощутил толчок – это был удар кормы о дно. После чего Жорку оторвало от поручней, и неведомая сила вознесла его вверх. Макушка головы Георгия вынырнула из ледяной воды, но он уже не дышал…
Одновременно – если можно так выразиться – по пустынному берегу моря между Симабарой и Нагасаки брел еще один персонаж, который уже фигурировал в этой истории. Если кто-то подзабыл о безымянном ронине, то напрасно. Да, он не был замечен ни при осаде замка Хара, ни среди тысяч тех, кто погиб, когда Симабарское восстание захлебнулось в крови. Как в воду канул…
В самом конце 1637 года, когда Симабарское восстание еще только набирало обороты, ронин сбежал от толпы бунтовщиков, которые приняли его за врага. Он явно был нездешним, не знал ни местного языка, ни обычаев, и если не был шпионом, пришлось бы признать, что это пришелец неизвестно еще откуда. И если сейчас он не готовил портал для перемещения в другую эпоху, то чем еще он мог заниматься на пустынном берегу залива холодного Японского моря? Однако он никуда не переместился. Зато на берег выбросило тело – по всей видимости, японского рыбака. Как и Георгий Ратманов, тот находился без сознания и, вероятно, уже давно отдал последние силы в борьбе с соленой водой, холодом и акулами. Но жизнь все же теплилась в нем.
Самурай без хозяина привычно чертыхнулся. Поначалу вообще хотел пройти мимо, ведь с утопленником его ничего не связывало. Но что-то же заставило остановиться и со вздохом направиться к месту происшествия. Адалыпе: искусственное дыхание, непрямой массаж сердца – все, как учили старшие товарищи на курсах при ФСБ. Воистину, не знаешь, где пригодится.
После проведенных манипуляций рыбак задышал, харкнув тиной, или что там плавало в японских водах? После чего спутанным, даже блаженным взглядом посмотрел в небо и на своего спасителя. «Иди ж ты!» – наверняка подумал последний, но, разумеется, в более грубых выражениях. Спаситель не производил впечатления особенно доброго и заботливого человека, к тому же сильно торопился. Он еще не до конца ушел от собственных преследователей. Восставшие крестьяне и бедняки показались на вершине песчаного холма, нависшего над берегом моря, и вновь ткнули пальцами в незнакомца.
– Давай, просыпайся!
Ронин отхлестал рыбака по щекам и привычно принялся бурчать по-русски, полагая, что здесь его никто не услышит. Кроме спасенного японца, – но тот, казалось, все еще находился при смерти, а потом все равно ничего бы не вспомнил.
Однако реакция утопленника не на шутку озадачила. Выплюнув воду и откашлявшись, он тоже заговорил по-русски! В бреду, не очень разборчиво, но тем не менее!
– Алекс… Владис… лавич… вы… тут?
– Оба-на! – Несмотря на преследование толпой бунтовщиков и прочие невзгоды, самурай без хозяина впервые проявил искреннюю заинтересованность в ком-то другом.
– Что ты сказал?! – Дабы привести собеседника в чувство, ронин отвесил ему еще несколько затрещин.
В этот момент на соседнем холме показалась новая группа людей – несколько всадников, таких же, как те, кого неизвестный перестрелял по дороге в Симабару. И они теперь охотились за ним, если судить по указующему жесту одного из наездников. Увидев хорошо вооруженных самураев, восставшая голытьба поспешила удалиться, оставив ронина на съедение более сильным врагам. А самураи неспешно направились в его сторону – деваться ему все равно было некуда.
– Что ты сказал? – вновь закричал ронин на рыбака. – Повтори!
Тот уже немного очухался и начал обретать привычный дар речи:
– Алексей… А я… Где это я? – огляделся он.
Но от чересчур резкого поворота головы та снова упала на руки неизвестного.
– Алексей? Ну, допустим… Хотя официально – Ацущи… А ты кто? Как тебя зовут?
– Меня… Георгий…
– Георгий… А фамилия?! – допрашивал ронин, одновременно оглядываясь на своих врагов.
– Ратманов…
– Слава тебе, Господи! И года не прошло… И какого же хрена ты тут делаешь, Ратманов? Откуда прибыл, спрашиваю?!
Ацущи тряс его за грудки так, что человек, едва выживший после утопления, теперь мог погибнуть от перелома ребер. С другой стороны, возможно, в этом и был какой-то смысл. Рыбак понемногу начал приходить в себя и заговорил более понятным языком. И даже принялся сам задавать вопросы:
– Мы потерпели кораблекрушение?
– Тебе лучше знать!
– Последнее, что я помню… Хотя это уже не важно… И… почему вы так хорошо говорите по-русски?
Рыбак задал вполне естественный вопрос, глядя на нависавшего над ним японца. Но ронин отчего-то не сдержался. И даже перед лицом грозящей опасности расхохотался во весь голос. Ведь под ним лежал точно такой же японец, который говорил по-русски и при этом удивлялся, что на том же языке неплохо изъясняются другие!
– Ты на себя посмотри! – огрызнулся ронин со зловещей улыбкой.
Самураи уже приблизились на расстояние прицельного выстрела и достали аркебузу, целясь в одного из двоих на берегу.
– Где ты потерпел крушение? Откуда сюда попал?! – не унимался ронин.
– Пулеметная рота двадцать пятого полка четвертой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии… – был ответ.
– Прекрасно! – констатировал Ацуши. И даже нашел время пошутить: – А какой сейчас год? Сорок пятый?
– Н-нет… – На этот раз недоумение читалось уже на лице японского рыбака.
– Какой год сейчас, спрашиваю?!
– Пятый… Был пятый…
– Тысяча девятьсот, ведь так?
– Кажется…
– А дата, число?
– Не знаю… Не уверен…
– Хотя бы примерно! Это важно!
– Март… Конец марта… Было двадцать четвертое… А потом не помню…
После этого мучитель, наконец, отпустил рыбака, – но так, что его голова снова упала в песок.
– Георгий Ратманов, слушай меня внимательно! – заорал Ацуши напоследок. – Я произведу одну манипуляцию. И скоро ты забудешь эту встречу, как страшный сон. В лучшем случае тебе покажется, что я тебе приснился, понял?!
Рыбак мотнул головой, но вряд ли до конца осознавал значение своих действий. Он по-прежнему пребывал в состоянии полубреда. Преследователи же находились всего в паре десятков шагов от них. Развязка была близка.
– Отправляю тебя назад, даже там шансов выжить побольше… – произнес ронин.
Не дав времени на ответ, он выхватил из-за спины большой камень, подобранный где-то неподалеку, и… размозжил недавнему собеседнику голову, превратив ее в кровавое месиво.
Даже люди сегуна, повидавшие на своем веку немало смертей, опешили, глядя на эту сюрреалистическую картину. Но долго думать и делать далеко идущие выводы времени ни у кого не было. Забив до смерти «рыбака», ронин вскочил и с криком побежал прямо на своих преследователей. Те среагировали быстро, прошив тело пришельца градом стрел и несколькими пулями. Вот почему этот человек не фигурировал в истории с осадой замка Хара, не был замечен среди приближенных вождя восставших Амакуса Сиро, не видели его и среди тысяч христиан, чья кровь лилась рекой при подавлении бунта…