1

Американский моряк по фамилии Пинкертон решил последовать моде и жениться на японке Чио-Чио-сан. Она была настолько прекрасна, что получила прозвище Бабочка, или Баттерфляй. Пинкертон снял для экзотического создания домик под Нагасаки и устроил пышную свадьбу, позвав на нее даже американского консула. Из разговора с простодушной Баттерфляй дипломат узнал, что она почти сирота, но теперь обрела семью и готова любить Пинкертона до конца дней. Правда, муж не сказал ей главного: их брачный договор – временный, а в Америке и вовсе не имеет силы. В результате Пинкертон со спокойной совестью уехал на родину и женился там на соотечественнице, а Чио-Чио-сан осталась дожидаться мужа.

Ничего не напоминает? Возможно – временный брак лейтенанта Владимира Менделеева и почти сироты Таки Хидесимы? Он тоже снял для нее домик в районе Нагасаки, тоже вернулся на родину, едва закончился срок стоянки его корабля, и тоже женился затем на соотечественнице – дочери придворного художника Лемоха. Правда, в отличие от выдуманного персонажа, Владимир не вернулся. Пинкертон же спустя три года вновь объявился в Японии. Чио-Чио-Сан была на седьмом небе от счастья и уже собиралась представить ему чудесного голубоглазого сына, которого назвала Страдание, но теперь намеревалась дать ребенку новое имя – Веселье. Вот только Пинкертон приехал не один, а с законной женой. Более того, он не стал отказываться и от ребенка, пожелав забрать его с собой и воспитывать как американца. И даже жена Пинкертона сочувствовала бедной японке, пообещав позаботиться о ее сыне как о своем. Мадам Баттерфляй, наконец, все поняла и сделала харакири…

Знаменитую оперу итальянец Джакомо Пуччини создал, опираясь на более ранние сочинения нескольких американцев и одного француза. Вдохновлялись ли они исключительно собственными впечатлениями от путешествия в Японию или сюжет нашептал кому-то из них один докучливый российский подданный – история умалчивает.

Факт в том, что в январе 1904 года Така Хидесима с дочерью Офудзи получили последний денежный перевод от своего великодушного свекра Дмитрия Ивановича Менделеева. Местный ресторан «Санкт-Петербург», через который они держали связь с родней мужа, совсем скоро придет в запустение, как и все прочие «русские» заведения в Японии. А премьеру «Мадам Баттерфляй» в миланском театре «Ла Скала» давали уже под пушечную канонаду – началась Русско-японская война.

2

В вагоне поезда, следовавшего по Китайско-Восточной железной дороге, от станции Маньчжурия до Харбина и далее на юг, в Порт-Артур, царили верноподданнические чувства. Притом что на пути воинского эшелона, из европейской России в азиатскую, политические акценты в разговорах сменялись не раз. Еще недавно отдельные личности смущали народ россказнями о «кровавом Николашке» и «злой немке», негодуя по поводу роскошной жизни царской семьи.

– В топку их всех! – звучали возмущенные голоса.

– Дык, бриллианты не горят-с…

– Не важно! Все одно – висят не на нашей шее!

– Эх-ма… Говорят, у царя денег больше, чем у самих Ротшильдов[35]!

– Что еще за Ротшильды?

– А я почем знаю?! Слышал только, что денег у них куры не клюют!

– Долой самодержавие! И Ротшильдов в топку!

Но когда в ночь на 27 января 1904 года Япония без объявления войны торпедировала эскадру кораблей в Порт-Артуре – главной военно-морской базе России на востоке, настроения резко переменились. Критиков стало не слышно. И каждую четверть часа вагон оглашался хоровым пением «Боже, Царя храни!»[36].

– Азияты! – негодовали пассажиры, в том числе жители дальневосточных губерний, которые в этот момент причисляли себя исключительно к европейской нации.

– Проучить супостатов как следует!

– Да что с них возьмешь? Слышал, они едят палками и, не имея столов, валятся на пол!

Согласно мемуарам председателя Комитета министров Витте, даже в высоких кабинетах Петербурга японцев пренебрежительно называли макаками. Не отставали и российские газеты, публикуя соответствующие иллюстрации. На них японцы мало походили на людей и в целом представлялись хилой и мрачной нацией, с которой наши сильные и веселые воины должны были справиться без труда. В то же время в Стране восходящего солнца карикатуры изображали русских белыми варварами – заросшими, бородатыми дикарями с неестественно светлым цветом кожи или немощными стариками, которых легко одолевали молодые и гладко выбритые самураи. И то и другое имело слабое отношение к реальности. Но обе стороны собирались воевать с противником, о котором многие знали не больше, чем о загадочных Ротшильдах.

– Давай дальше! – рявкнул кто-то из глубины вагона.

В чтецы газет, которые скупались на станциях не менее охотно, чем еда или табак, единодушно избрали Жору Ратманова. Нижегородец не выглядел человеком, который принесет много пользы в бою, зато держал всех в курсе о том, куда и зачем они ехали. Поправив очки, которые все еще бесили многих, выпускник гимназии терпеливо объяснял, что сидеть на полу бывает довольно удобно, а японцы – не обезьяны и не свиньи, просто палочки эффективно заменяют им вилки и ложки.

– Есть среди них даже христиане.

– Брешешь! – не поверил здоровяк, давно искавший, к чему бы придраться.

– Особенно много в районе японского города Нагасаки, – со знанием дела вещал Ратманов. – Португальцы высадились там еще в шестнадцатом веке, то есть при нашем Иване Грозном. И обратили в новую веру многих японцев.

– Умный, да? Я щас тебе таких наваляю… вмиг поглупеешь!

Однако привести угрозу в исполнение смутьяну не дали. Потому что в вагон на ходу запрыгнул еще более мощный детина. Зацепившись за раму открытой настежь двери, он сначала просунул внутрь свои длинные ноги, и только потом здоровенное тело. Дело в том, что Великий Сибирский путь, или Транссиб, еще не мог похвастаться высокой скоростью. Она не превышала семи-восьми верст в час, то есть чуть шустрее, чем быстрым шагом. Вот верзила и завалился внутрь на одной из крайне-азиатских, как тогда говорили, станций.

– Что за шум, а драки нет? – осведомился гигант. Все притихли, и десятки пар глаз впились в незваного гостя.

– Михалок, – представился он. – Мобилизованный с Малой Туры Забайкальской области. Земляки есть?

Солдаты не спешили говорить с малознакомым человеком, но постепенно осмелели:

– Я из Читы. Я из Селенгинска. Я из Усть-Черного, тож Забайкалье.

– С Малой Туры, получается, никого? – Пришелец озорно обвел всех глазами.

– Получается, что так.

– А и хорошо! – будто даже обрадовался Михалок. – А то, знаете, любит наш народ посылочки родственничкам передавать да о бывших своих выспрашивать. Я не по этой части…

– Ты не из каторжных? – спросил кто-то.

– А хоть бы и так, тебе о том баять много чести! – ответил здоровяк, чем прекратил досужие разговоры.

Зато поделился свежими данными о положении дел в стране и мире. Действующая армия империи насчитывала немногим более миллиона штыков. Но именно в Дальневосточном наместничестве имелось менее ста тысяч, не считая охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги. Еще за несколько дней до начала войны Николай II поставил под ружье нижних запасных чинов на территории восточнее Байкала, – среди них как раз и оказался Михалок. Однако этих сил было недостаточно, и вскоре должны были последовать новые волны частных мобилизаций, продвигавшихся все дальше и дальше на запад страны. Притом что пропускная способность Транссиба и КВЖД была ограничена одноколейной дорогой, а через Байкал пассажиры и вовсе переправлялись на пароме. Потому даже непрерывная переброска новых частей к театру военных действий очень медленно меняла ситуацию.

Закончив сообщение, Михалок отчего-то присоседился к Ратманову:

– Грамотный?

Жора кивнул.

– Тогда читай! – скомандовал Михалок, протянув газету, которую притащил с собой.

И Георгий прочел о том, что одновременно с нападением на Порт-Артур русский крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» вступили в неравный бой сразу с четырнадцатью японскими кораблями в бухте Чемульпо. Несмотря на подавляющее преимущество противника, моряки героически сражались целый час. После чего затопили «Варяга» и взорвали «Корейца», так и не сдавшись.

А Михалок умудрился раздобыть где-то гармонь. И, перекрикивая стук колес, заголосил:

Правда, хорового пения, на которое, вероятно, рассчитывал гигант, не получилось.

– Ну-ка! Все вместе! – подзуживал он.

Но в ответ ему было лишь недоуменное молчание.

– Да ну вас! – Михалок швырнул гармонь под лавку.

А потом склонился к уху Георгия:

– Что? Не слышал такую песню?

Ратманов покачал головой.

– Стыдно… – вздохнул его собеседник. – Ничего-то вы не знаете…

Очевидно, что знаменитая песня присутствующим была пока не знакома. Австрийский поэт Рудольф Грейнц еще не написал стихотворение Der Warjag, поэтесса Евгения Студенская – не перевела его на русский язык, ну а музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка Алексей Турищев – не положил на музыку. Первое исполнение случится только через несколько месяцев, на торжественной встрече выживших моряков с «Варяга» и «Корейца» в Петербурге…

3

Губерния, из которой призвали Ратманова, принадлежала Московскому военному округу – одному из дюжины имеющихся в стране и только одному из трех внутренних. Несмотря на гигантские размеры, в полтора раза превышавшие площадь самого большого государства тогдашней зарубежной Европы – Австро-Венгрии, ни с одной из границ Российской империи округ не соприкасался, за что получил прозвание богоспасаемого. Но это в мирное время. В случае войны именно такие территории становились главными источниками комплектования армии. При этом новобранцев набора 1903 года начали отправлять на Дальний Восток еще до начала Русско-японской. Те же нижегородцы пополняли ряды стрелковых полков, запасных пехотных батальонов, рот пешей пограничной стражи и флотского экипажа, расквартированных в Порт-Артуре.

Таким образом и Ратманов оказался на главной военно-морской базе России на Дальнем Востоке, арендованной за шесть лет до того у Китая. Точнее – очутился в пулеметной роте 25-го полка 4-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, переименованной вскоре в дивизию. На восемь пулеметов и полсотни лошадей в его подразделении была сотня нижних чинов и всего пять офицеров. Формально командовал ротой некий капитан Орлов, но он был ранен с самого приезда Георгия. Потому заправляли всем фельдфебель-немец да взводные унтер-офицеры, понаехавшие из разных мест. В том числе – старший унтер с польской фамилией Песоцкий, который за короткий срок успел попить немало русской кровушки.

В сущности, Алексей Владиславович был не самым дурным человеком и даже ретивым служакой. Просто его приказания бывали либо не к месту, либо не ко времени и часто попахивали произволом. Он свято верил лишь в один универсальный закон: командир всегда прав, а если командир не прав, то смотри пункт первый! Действия унтера отличались неистовостью и запредельной храбростью. Однако, оказавшись под огнем, Песоцкий мог струхнуть, из-за чего подчиненным начинало казаться, что и предыдущие разы были не плодом смелости их командира, а следствием отсутствия плана или элементарной глупости. Он любил с огнем в глазах и пеной у рта убеждать всех, что атаковать в какой-то день смерти подобно и только распоследний идиот – тут он подставлял фамилии своих недругов – согласится на подобную авантюру. Но к исходу дня резко поднимал солдат с коек, грязно ругался из-за того, что они не вовремя решили прилечь, и вел их в бой.

– Развернуть пулеметы на север! – из уст в уста передавали его распоряжение.

– Это кто приказал?

– Известно кто – Песоцкий!

– Тогда обождем немного, может, решение переменится…

Одним словом, это был самодур, способный обмануть даже самого себя. И, как ни парадоксально, порой это выручало. Унтеру удавалось ввести в заблуждение в том числе и врага. По этой причине грудь Песоцкого украшали сразу два солдатских Георгия – когда-то он и сам вышел из рядовых, и один орден, полученный уже в Порт-Артуре.

Ратманов смотрел на командира с непониманием и немного тревогой. Песоцкий же взирал на Ратманова с тем же чувством, что и на остальных. Он крыл матом всех нижестоящих, что даже сплачивало коллектив. А в какой-то момент, по одному ему ведомой причине, мог вдруг расчувствоваться и, зная, что Жора окончил гимназию, попросить почитать что-нибудь из Пушкина… Никто не мог объяснить, когда и почему у старшего унтер-офицера возникали эти душевные метания, но такие моменты случались.

– Ратман, – произнес он, исковеркав фамилию Жоры до размеров воровской клички, – сегодня ты будешь учиться стрелять.

– Так точно, господин унтер-офицер! – отвечал Георгий.

– Ты готовился?

– Никак нет, господин унтер-офицер!

– Почему?

– Вчера вы говорили, что сегодня будет день, свободный от занятий.

– Я так сказал?

– Так точно!

– Тогда что ты мне голову морочишь? Не будет сегодня никакой стрельбы! Ишь, чуть не запутал! С такими, как ты, мы бы уже давно проиграли японцу! Смотри у меня, Ратман!

– Так точно, господин унтер-офицер!

Самое смешное, что через пару часов Песоцкий, словно этого разговора и не было, вновь находил Ратманова и вел на стрельбы. Обучение новобранцев проходило в обстановке, максимально приближенной к боевой. Невдалеке бухали разрывы снарядов и звучали сигналы тревоги, сообщавшие о возможной японской атаке, а Георгий и такие же, как он, шлифовали снайперские навыки, наскоро прислонив дощатую мишень к тяжеловесным укреплениям на берегу Желтого моря.

– Давай, Ратман, пали из всех орудий! – издевался старший унтер-офицер, предоставив рядовому только один учебный пулемет и четыре патрона к нему.

Что любопытно, Гимназист, считавшийся хилым, полуслепым и едва способным к настоящей службе, оказался весьма метким. Но только в очках. Они давали ему даже некоторое преимущество. Как увеличительное стекло, позволявшее попасть не просто в яблочко, а в самую сердцевину и убить в ней червяка. Правда, Песоцкий вскоре в очередной раз проявил свой характер и отнял у Георгия его привилегию.

– Эй, Ратман, с такими-то стеклышками кто хошь попадет! А ты сними-ка свои окуляры и покажи, на что способен в настоящем бою! Вот разобьешь рожу вместе с очками, и чего, кто крепость защищать будет? А ну, сымай!

Без очков близорукий новобранец едва отличал сушу от воды, а вот воду от воздуха – уже не всегда. Но делать нечего – надо стрелять! Делал это больше по наитию, заодно волнуясь из-за пристального внимания Песоцкого. В результате все пули ушли в молоко, совсем далеко от заданного квадрата. А одна, отскочив от соседней береговой батареи, срикошетила аккурат в мягкое место экзаменатора. Ох, и крику было!

– Ты совсем того, Ратман?! Ты ж меня подстрелил, тварь такая!!! Не стыдно?!

– Никак нет, господин унтер-офицер…

Подобного же мнения придерживались и остальные. Над Песоцким за глаза посмеивались, его приказы обсуждались и порой даже менялись в угоду здравому смыслу.

Когда поляка доставили в запасный госпиталь, выяснилось, что ничего серьезного – пуля прошла по касательной, задев лишь мягкие ткани таза. Зато от фыркавшего со смеху военного фельдшера, нарушившего клятву Гиппократа и рассказавшего посторонним о диагнозе пациента, вояки узнали еще пару презабавных фактов. Оказалось, что в руки докторов унтер попадал не впервые, и всякий раз не с ранениями, которые являются неотъемлемой частью боевых действий, но по случайности, если не по дурости. К примеру, несмотря на зиму, Песоцкий умудрился сгореть на солнце, и причем загорела только левая половина лица! После этого подкалывали друг друга, чтобы не ходили налево, дабы не спалиться, как Алексей Владиславович. А в другой раз он получил травму, характерную для наездников, всю жизнь прослужив в пешем строю… Когда тот успевал геройствовать на коне, осталось загадкой.

– Горбатого только могила исправит! – пошутил кто-то. И вскоре его пророчество осуществилось…

4

Вице-адмирала Степана Осиповича Макарова недоброжелатели также упрекали в излишней удали и самодеятельности. Однако опытный морской волк имел две особенные черты, которые выделяли его среди всех. Во-первых, в отличие от унтер-офицера, адмирал пользовался огромной популярностью на флоте, моряки шли за ним, что называется, в огонь и воду. Во-вторых, его считают гением, и не без основания. Военные походы он сочетал с научными изысканиями: разработал теорию непотопляемости кораблей, инициировал строительство ледоколов, изобрел русскую семафорную азбуку и специальные наконечники к бронебойным снарядам, известные как колпачки Макарова. Наконец, он предсказал начало Русско-японской войны, призывая отвести корабли с внешнего рейда Порт-Артура на внутренний, и даже предвидел собственную гибель!

После первых атак японцев на тот самый внешний рейд получили серьезные повреждения броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Настроение на флоте, как можно догадаться, было не очень. Но когда в первые же дни войны Макарова назначили командующим Тихоокеанской эскадрой и через месяц он, наконец, добрался до Порт-Артура, в рядах защитников крепости наблюдалось редкое воодушевление. Притом что и для моряков, и для сухопутных наступили тяжелые времена. Ведь Макаров поставил на уши всех! Первым делом поручил организовать проводную связь между своим штабом и разбросанными на удалении друг от друга укреплениями, а также заузил фарватер, приказав затопить несколько пароходов, мешавших японцам войти в бухту. Матросы сразу взяли под козырек. Солдаты немного пошумели, но делать нечего – все были в одной лодке. Особенно громко возмущался сухопутный до мозга костей Песоцкий:

– Ишь, выискался! В чужой монастырь, да со своим уставом! Авантюрист! Самодур! Сумасброд!

– Это он про себя? – шептались нижестоящие.

– Не-а, кажись, про Макарова…

Ну а Ратманов обучился не только стрелять, но и копать… отсюда и до заката, как остроумно подметили сослуживцы-пулеметчики. Стирая руки в кровь или стоя по колено в морской воде, они сражались еще и с каменистым грунтом, окружавшим Порт-Артур со стороны суши. Не исключено, что именно адмиралу Жора Гимназист обязан своей будущей отменной физической формой.

За месяц руководства Тихоокеанской эскадрой Степан Осипович успел наладить боевую подготовку вверенных частей и стал регулярно отправлять их в море – шесть раз против трех при всех предшественниках и последователях!

– Уух! Этот дал бы микаде прикурить… – сказал про адмирала матрос Михалок, который служил в Порт-Артуре во флотском экипаже.

Но время от времени продолжал находить Ратманова, чтобы поделиться последними новостями.

Отчего-то с Георгием он держал себя так, будто они знали друг друга полжизни. Оказавшись однажды провидцем, чудной Михалок стал вести себя осторожнее – больше не пел про крейсер «Варяг» еще не написанных песен. Зато продолжал развлекать Жорку сальными анекдотами. Тихий и спокойный юноша даже начал избегать общества чересчур громкого матроса. И не мог взять в толк, отчего его окружали именно такие личности. С другой стороны, благодаря одному из них – хозяину петербургской квартиры – в трудные времена Жора не остался без крыши над головой, а тот же Михалок защищал парня от неуставных отношений и командиров-самодуров. Можно сказать, Ратманову везло на таких людей, либо кто-то специально подсовывал их ему. При этом старшие наставники покидали Гимназиста столь же неожиданно, как появлялись рядом. Домовладельца из Петербурга нельзя было поймать по нескольку месяцев. А Михалок исчез вскоре после трагической гибели адмирала Макарова…

Роковой выход в море флагман 1-й Тихоокеанской эскадры – броненосец «Петропавловск» – произвел в последний день весны 1904 года. А утром того же дня адмирал отправил единственное письмо сыну, одиннадцатилетнему Вадиму. В нем были и такие слова: «Дорогой сыночек! Это мое первое письмо, посланное именно тебе, а не в отрывках в письмах к маме, как бывало прежде. Ты уже подросток, почти юноша. Но я обращаюсь к тебе с другого конца Российской империи как к взрослому мужчине… Вадим, здесь идет жестокая война, опасная для нашей Родины, хотя бы и за ее пределами. Русский флот творил и не такие чудеса, но я чувствую, что нам, и мне в том числе, словно бы что-то мешает… Не японский адмирал Того, нет, а как бы сбоку кто-то подталкивает или подкрадывается сзади… Кто это? Не знаю! Душа моя в смятении, чего я прежде никогда не испытывал! Верещагин Василий Васильевич что-то попытался мне объяснить, но сбивчиво, как все художники и поэты. Такое, сынок, у меня настроение. Хотя знаешь об этом пока что только ты один. Молчи, как положено мужчине, но запомни!»

А дальше… Макарову доложили, что отправленный в дозор крейсер «Страшный» наткнулся на японскую эскадру и был потоплен. Адмирал отдал приказ выйти в море, но понял, что ему противостоят основные силы главного противника – адмирала Того. При этом хитрый японец задумал переиграть русских, выманив их в открытое море и там уничтожив. Оценив соотношение сил, Макаров принял решение вернуться под защиту береговых орудий. Однако ранее русский адмирал придумал так называемую макаровскую восьмерку – особый способ маневрирования кораблей на подходе к Порт-Артуру, который имел как положительные, так и отрицательные свойства. С одной стороны, позволял своим без труда заходить в бухту и обстреливать врага с одного полного борта. Но с другой – когда японцы заминировали и без того узкий фарватер, случилась беда.

Прогремел взрыв, затем второй, третий, и каждый мощнее предыдущего! «Петропавловск» не просто напоролся на мины, а сделал это самым неудачным образом. Взрыв произошел рядом с торпедным отсеком и артиллерийским погребом, что привело к детонации всего боекомплекта огромного корабля. Напоследок рванули котлы. Флагман эскадры разломился пополам и ушел на дно всего за пару минут. Из семисот матросов и офицеров выжили восемьдесят. Тела Макарова так и не нашли, только пальто. Погиб и прославленный художник Верещагин, который еще несколько месяцев назад жил в Японии и рисовал там пасторальные пейзажи, но с началом войны оказался уже на другой стороне и установил мольберт рядом с капитанским мостиком русского броненосца.

Даже Того велел приспустить флаги. А поэт Исикава, еще один уроженец воюющей Японии, написал стихотворение памяти нашего адмирала:

Русско-японскую иногда называют последней благородной войной, и в этом есть доля правды. Немало сказано и о роковых обстоятельствах, словно преследовавших нашу армию и флот. Сложно отделаться от впечатления, что покушение в Оцу, Ходынка, поражения на Дальнем Востоке, Первая русская революция, Первая мировая война, затем Февральская и Октябрьская революции, а также и Гражданская война – звенья одной цепи…

Правда, были и те, кому повезло. Одним из немногих выживших на «Петропавловске», или, как писали тогда все газеты, чудесно спасшихся, оказался двоюродный брат царя Кирилл Владимирович. Получив контузию и проведя около часа в холодной воде, великий князь был подобран простыми моряками. Чтобы спустя тринадцать лет принять активное участие в событиях февраля 1917 года, а еще через семь, уже в эмиграции, провозгласить себя императором Всероссийским Кириллом I. Тоже судьба? Не иначе.

Но еще больше мурашки пробегут по коже, когда узнаешь, что письмо Макарова сыну было не единственным предвестником трагедии. За семнадцать лет до того будущий адмирал опубликовал в «Морском сборнике» статью под названием «В защиту старых броненосцев и новых усовершенствований». Он описал, как некое островное государство напало на европейское, вознамерившись переместить центр мира в Тихоокеанский регион. И это была не просто статья, а целая фантастическая повесть, где кроме прочего Макаров подробно изложил и обстоятельства собственной гибели…

5

После смерти адмирала командование эскадрой временно перешло к контр-адмиралу Витгефту. Он уже не обладал той решительностью и харизмой, что отличали предшественника. Ну а главным сухопутным начальником всего Квантунского укрепрайона, включая и Порт-Артур, был генерал-лейтенант Анатолий Стессель, к которому у общественности позже возникнет еще больше вопросов.

Японцы предпринимали отчаянные попытки блокировать крепость и оставшиеся при ней корабли, одновременно высаживая свои войска в Корее и Маньчжурии – обширной территории на севере, где оборонялись основные подразделения русской армии под командованием генерал-адъютанта Куропаткина. В то время как сам Алексей Николаевич занял выжидательную позицию, накапливая силы и читая реляции об отступлениях.

К маю японцы заняли Пхеньян, оккупировали всю Корею и пересекли пограничную с Маньчжурией речку Ялу. Тогда же сорокатысячная армия микадо высадилась в сотне верст от Порт-Артура и перерезала сообщение крепости с большой землей. И хотя японский флот потерял на минах два броненосца и еще несколько кораблей поменьше, а в бою у Цзиньчжоу только один русский полк двенадцать часов отражал атаки трех наступавших дивизий, глобально расстановку сил это не меняло. Кольцо блокады вокруг крепости продолжало сжиматься.

Затем японцы вошли в порт Дальний, что значительно ускорило для них доставку последующих подкреплений, и, невзирая на большие потери, заняли высоты уже в непосредственной близости от Порт-Артура: сначала Зеленые, потом и Волчьи горы. Летом началась основная фаза осады, которая продолжалась до конца 1904 года и запомнилась как эпизодами героизма, так и действиями, которые позже будут расценены как предательство.

Ситуация усугублялась тем, что береговые укрепления к началу войны не успели достроить. А вдобавок к прочим бедам в Порт-Артуре еще и отсутствовало единое командование. Стессель, возглавлявший укрепрайон, имел трения с комендантом крепости Смирновым. А моряки подчинялись своему руководству. При этом адмирал Макаров погиб в самом начале войны. Назначенный вместо него Скрыдлов до окруженного города так и не добрался. А временно исполнявший его обязанности Витгефт вскоре повторил судьбу Макарова – погиб при попытке прорваться во Владивосток.

В этих условиях многое зависело от людей на местах. Так, душой обороны Порт-Артура прозвали генерала Кондратенко. Роман Исидорович не только командовал 7-й Восточно-Сибирской дивизией, но был поставлен отвечать за весь сухопутный фронт. Однако и он погиб в конце 1904-го. А за недостатком командиров уже и вчерашний необстрелянный новобранец, рядовой пулеметной роты Ратманов, вынужден был взять ответственность как за себя, так и за товарищей.

В ноябре-декабре японцы предприняли последний штурм крепости. Захватили гору Высокую, с которой могли без особых препятствий обстреливать из тяжелых орудий Порт-Артур. После чего настала очередь форта № 2 – его как японцы, так и русские прозвали проклятым. Именно здесь погиб Кондратенко. Даже хорошо укрепленный каземат, в котором генерал проводил совещание, вдребезги разнесло крупнокалиберным снарядом. Что уж говорить о рядовых пехотинцах, по которым сверху беспрестанно работала вражеская артиллерия, а снизу шли непрекращавшиеся лобовые и штыковые атаки. Потери с обеих сторон были огромны!

Из всех «старших наставников» рядом с Ратмановым в конце концов остался лишь унтер Песоцкий. С началом осады он полностью поседел и потерял прежний командный голос. Теперь он хрипел или шептал. Да и сам Георгий чувствовал, что теряет дар речи. Сослуживцы переговаривались в основном матом, междометиями или знаками, которые помогали сосредоточиться на главном. А еще использовали числительные, считая убитых. В одном из недоконченных укреплений бойцы на скорую руку обустроили братскую могилу. Вернее, накидали ряд тел, присыпали землей, больше для вида, потом выложили следующий ряд и снова присыпали. На глазах Ратманова яма наполнилась почти до краев.

Песоцкий же вел себя все более странно. Он то плелся позади подчиненных, бубня что-то под нос, то оказывался впереди всех, и спасать нужно было уже его самого. На фоне отсутствия отдыха и непрекращавшихся атак противника старший унтер-офицер оказался на грани помешательства.

– Ратман… – снова зашипел он.

Но не успел докончить. В яму, ставшую общей могилой, попал мощный снаряд, подобный тому, что унес жизни генерала Кондратенко и его офицеров. Взрывом разворотило все вокруг, а вернее, раскидало по поверхности руки, ноги, головы и кишки тех, кто уже был похоронен, одновременно накрыв этой зловонной массой и тех, кто до недавнего времени еще оставался в живых…

6

…После чего Ратманов очутился где-то в Японии. Во всяком случае, вокруг звучала азиатская речь. «Что произошло? Где я?» – спросил сам себя Георгий. Но кромешная тьма не позволила ему определить ни точного места, ни времени суток, ни даже эпохи, в которую он попал. В этот момент кто-то резко распахнул дверь, и в комнату ворвался яркий поток света. «Неужели все? А как же вся жизнь, которая должна пронестись перед глазами?» – успел подумать на мгновение ослепший Жора. А потом вдруг…

7

…Очнулся от удушающей вони. Задержав дыхание и почти по-собачьи барахтаясь руками и ногами, выбрался-таки из объятий смерти – то есть из-под горы мертвых тел. Морозный декабрьский воздух, который еще недавно называли в числе причин, мешающих воинам обороняться, теперь казался целительным. Жорка несколько раз глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, прежде чем вновь ощутил себя живым. А когда огляделся… почти ничего не увидел. Его очки, спасительные круглые окуляры, были потеряны. Разбитые или чудом уцелевшие, но они остались где-то внизу, под горой трупов, и он не имел ни возможности, ни желания их там искать. А по мере того, как к почти незрячему и контуженому солдату возвращался слух, до его ушей вновь стали доноситься звуки выстрелов. Если мгновение назад он задавался вопросом о том, быть ему или не быть, теперь на передний план выходили другие: что с его ротой, где командир, что дальше?

– Алексей Владиславович! – тихо позвал Ратманов, еще раз убедившись, что он-таки жив и у него остался хоть какой-то голос.

Ответа не последовало.

– Есть тут кто?

Снова – тишина.

Однако его голос привлек неприятеля. Рядом просвистела очередь из пуль. Ратманов пригнулся и наощупь, ползком направился в гору, где, по его предположениям, еще должен был находиться форт. По дороге услышал стон, вернее, стоны: сначала один, потом другой. Двигаясь на них, смог откопать и напряжением всех сил вытащить из-под груды чужих тел живого товарища.

– Ты кто?

– Мишка… – ответил раненый, едва не разрыдавшись.

– Не время, Мишка!.. – перебил Ратманов. – Идти можешь?

– Не знаю…

Несмотря на низшую должность в армейской иерархии и общее мнение о себе как о ботанике, не способном усилить строй, Гимназист вдруг ощутил внутри какую-то доселе дремавшую силу.

– Я не просто так спрашиваю, – повторил он с какой-то даже стальной ноткой в голосе. – Мне нужно знать наверняка, в каком ты состоянии. Так можешь идти или нет?

– Могу. Медленно…

– Тогда иди.

– Куда?

– Наверху форт номер два? – уточнил Георгий.

– Да… – Мишка странно посмотрел сначала вверх, а потом на Жору. – Сам будто не видишь…

«Не вижу!» – чуть не закричал Ратманов, но сдержался. Вместо этого произнес:

– До верха примерно тридцать саженей?

– Может, сорок…

– Там еще стоит большое дерево справа?

Собеседник снова удивился, но пригляделся и ответил:

– Стоит вроде…

– Тогда общий сбор под ним. Ты отвечаешь за всех живых. Иди медленно, прислушивайся к звукам, то и дело останавливайся и спрашивай: «Есть кто живой?» А если есть, веди всех туда же…

– Гммм… – Мишка выглядел обескураженным. – А почему ты мне об этом говоришь? На правах унтер-офицера?!

– На правах того, кто может командовать…

– А где Песоцкий?!

– Не знаю…

Несмотря на недовольство нарушением субординации, второй солдат все же внял словам Гимназиста. И над горой грязи и мертвых тел начали раздаваться два голоса: «Ау, есть тут кто-нибудь?» и «Живые есть?». Тактика Георгия сработала не сразу. Но сначала стон послышался где-то вверху. А потом и рядом с Ратмановым. Тот незряче упал на колени и принялся копать. Там был Песоцкий…

– Алексей Владиславович… – Жора бросился откапывать с удвоенной силой, по мере того как стон становился слабее. – Алексей Владиславович, это я, Георгий Ратманов…

Наконец, и старший унтер нашел в себе силы шепнуть хоть что-то:

– Подойди…

Жора наклонился к самой земле.

– Знаешь… – с трудом проговорил Песоцкий иссохшимися и кровоточащими губами. – Есть в тебе что-то… – Это были его последние слова.

Когда Ратманов добрался до вершины, к тому самому дереву, под которым задумал собрать уцелевших, он узнал о полудюжине грязных, раненых или контуженых, но, по крайней мере, живых сослуживцев.

– Эти спасенные – на твоей совести, – ухмыльнулся Мишка.

– И на твоей, – ответил Георгий.

– Ну, не-е-ет… Я только исполнял твои приказы… Куда дальше?

– Покамест здесь отсидимся, – рассудил Ратманов.

– А если японец снова полезет?

– Ответим тем же, чем раньше.

– А где наш унтер?

– Нет у нас больше унтера…

На третий день после гибели генерала Кондратенко форт номер два оставил его преемник генерал Фок. Еще через десять дней состоялся военный совет, где большинство высказались за продолжение обороны. Но еще спустя несколько дней, «в виду громадных потерь, болезненности среди гарнизона и израсходования снарядов», начальник укрепрайона Стессель, генералы Фок и Рейс сдали-таки Порт-Артур японцам. Армия микадо при этом потеряла около ста тысяч бойцов. Но и потери русских были громадными. К началу осады гарнизон состоял из примерно пятидесяти тысяч. В плен попали около двадцати трех. Еще шесть – больные и раненые. Остальные – безвозвратные…

По обычаям того времени офицеров отпускали домой, в Россию, при условии, что те дадут слово больше не воевать против японца. А в плен отправлялись только нижние чины. Предложением противника в числе прочих воспользуется и Стессель. Уже в январе 1905-го он вернется с частью офицеров на родину и будет встречен как герой, выдержавший беспримерную одиннадцатимесячную осаду. Правда, через два года, когда война закончится и из плена вернутся остальные, состоится следствие и суд по делу о сдаче Порт-Артура. Стесселя лишат всех званий и наград и приговорят к смертной казни. Но затем ее заменят на десять лет тюрьмы, из которых в заключении генерал проведет только год. Николай II помилует Стесселя и вернет ему ордена. Фока, Рейса и коменданта крепости Смирнова суд оправдает вовсе. После чего Фок вызовет Смирнова на дуэль, которая станет одним из главных светских событий своего времени. Участники поединка трижды выстрелят мимо. «Стреляются так, как и Порт-Артур обороняли», – будут шутить злые языки. Напоследок Фок все же ранит Смирнова в бедро. Но, как говорится, это уже совсем другая история…