Парень вынырнул из ледяной воды. Освободившись из объятий смерти, а скорее даже заново родившись, первым делом вдохнул воздух полной грудью. Затем сделал несколько неглубоких вдохов. После чего медленно поплыл по течению. Но, оглядевшись кругом и сплюнув через левое плечо морской солью, застонал. Он снова терпел бедствие посреди океана. Жуткий холод обволакивал все тело. Борьбу за жизнь предстояло начинать сызнова.
К счастью, невдалеке плыл какой-то предмет. Без разбитых или утопленных очков человек едва мог его разглядеть, и задача доплыть до него казалась почти невыполнимой. Тем более что течение уносило их в противоположные стороны. Но это был пусть небольшой, но единственно возможный шажок к спасению. Проявив недюжинную силу и выносливость, наш герой все же смог ухватиться за неопознанный объект. На ощупь тот показался ошметком деревянной двери, вероятно, от затонувшего корабля. Взобравшись на него, погибая от озноба и жажды одновременно, человек свернулся в позу эмбриона и продолжил путь в неизвестность. Вскоре на горизонте показалась суша.
При этом не покидало ощущение, что все это где-то он уже видел, ощущал и посещал. Как говорят французы: дежавю, дежа векю или дежа визите. Вокруг были те же горы, те же камни, тот же песок. Но что-то определенно поменялось. Солнце светило еще сильнее, чем раньше, деревья казались выше, а море имело немного другой вкус. Вот только бороться с волнами снова сил не осталось. Человек даже не мог до конца понять, кто он. Ведь океан – не зеркало. Размытые черты лица могли принадлежать как рыбаку-японцу, всю свою жизнь не покидавшему окрестностей Нагасаки, так и русскому солдату двадцати двух лет от роду, призванному осенью 1903 года пулеметчику 4-й Сибирской стрелковой дивизии. Впрочем, думать об этом сил тоже уже не было. С трудом дотянув до берега, он рухнул на песок. Спасенный, но все такой же потерянный во времени и пространстве.
На вершине холма, где триста лет назад стоял отряд воинственных самураев, в вечерних сумерках показались две женские фигуры. Одна – постарше, другая – моложе и ниже, как мать и дочь, ожидавшие на берегу мужа и отца – капитана дальнего плавания. Обе были одеты как японки, но в чертах лица младшей было и что-то неуловимо знакомое, вполне европейское. Мать при этом наставляла дочь на японском языке. Увидев тело, обе обрадовались и побежали вниз.
– Наконец-то! – вырвалось у девушки по-русски.
– Наконец-та… – повторила за ней взрослая женщина с чуть менее выраженным акцентом.
Едва живого Ратманова подобрали в окрестностях Нагасаки бывшая мусумэ Така Хидесима и ее двенадцатилетняя дочь Офудзи. И хотя большую часть времени Георгий провел в бреду, терпя мучения от медленно заживавших ран, он должен был ощущать заботу, тепло и гостеприимство своих благодетельниц. Позже он назовет этот краткий период собственной биографии сладким пленом. Пленом – потому что на японском берегу оказался не по своей воле. В то же время молодой солдат не мог не испытывать к Таке или Офудзи благодарности и искренней человеческой симпатии. Принимая ухаживания, в глубине души больной надеялся подольше продлить свое выздоровление.
Когда же раны затянулись и разум окончательно прояснился, Георгий смог получить не только эстетическое, но интеллектуальное удовольствие от общения с двумя прекрасными японками. Обе знали ограниченный набор русских слов, что порождало немало забавных ситуаций.
– Порэбурику… Бордэру… Бордэру… – Вот уже и в далекой Японии узнали о коренных отличиях москвичей от петербуржцев, о поребриках и бордюрах.
– Бордель?.. Бордюр! – И стены гостеприимного дома на склоне горы Инаса сотряс хохот Гимназиста.
Но точно так же и сам Ратманов, думавший, что способен сказать что-нибудь на японском, доводил обеих хозяек до истерики, пусть и со знаком плюс. Трудности перевода не разобщали, а, напротив, сближали этих троих. В какой-то момент солдат почувствовал себя как дома, которого у него давно не было. Вот такой была бы его вторая половинка, а вот такой – старшая дочь…
Впрочем, с началом Русско-японской войны практика временных, или контрактных, жен сама собой сошла на нет. Новых договоров больше не заключалось, а старые перестали действовать, более того, с обеих сторон о них старались забыть, чтобы избежать неприятностей с властями. Но были и редкие исключения. Така по-прежнему очень тепло отзывалась о временном муже Владимире Менделееве, пусть и не видела его двенадцать лет – ровно столько, сколько теперь было их общей дочери. Женщина хранила единственный снимок морского офицера близко к сердцу, пряча в складках национальной одежды. А сейчас, задержав дыхание, достала старую фотографию, чтобы продемонстрировать Георгию. Тот поднес ее к самым глазам – во время кораблекрушения он разбил очки и теперь снова не видел дальше своего носа.
– Менделеев? – переспросил Ратманов.
– Мэндэрээву, Мэндэрээву! – Мусумэ обрадованно замахала руками. Казалось, теперь у них появилось еще больше общего.
– Гммм… Уж не родственник ли знаменитому химику?
– Родусутувэннику, родусутувэннику! Сан…
– Солнце[43]?.. Ах, сын!
– Сан, сан! – подтвердила Така.
Георгий всегда много читал. И сейчас вдруг вспомнил, как однажды, еще в петербургский период жизни, наткнулся в газете на некролог некоему Владимиру Менделееву – морскому офицеру и путешественнику, который умер в довольно молодом возрасте и не от тропической лихорадки или стрел туземцев, а от простуды и у себя дома.
Жора не стал говорить об этом Таке. Незачем было лишний раз расстраивать эту добрую женщину, до сих пор верную памяти русского офицера. Она и сама признавалась, что до недавнего времени получала письма от Менделеевых, о смерти Владимира в них ничего не сообщалось. «Ладно, – решил про себя Георгий, – может, это и не он. В конце концов, это мог быть однофамилец».
Кроме того, Така рассказывала, как вместе с Офудзи они что-то шили для соседей и убирались в окрестных домах. Но работы в крохотной японской деревне все равно было мало. Без материальной помощи из России было бы совсем тяжело.
– До сих пор? – уточнил Ратманов, повторив тот же вопрос жестами, чтобы уж наверняка его поняли.
В ответ Така загадочно улыбнулась – во всяком случае, так показалось Георгию. «Уж не появился ли у нее новый воздыхатель, который и не дал им умереть с голоду?» – подумалось ему. Но солдат промолчал. Уж слишком неподдельно женщина признавалась в любви к Менделееву и плакала, вспоминая редкие весточки с родины временного мужа.
Жизнь постепенно налаживалась: даже здесь, на чужбине, на краю географии. Георгий привык к Таке и Офудзи почти как к родным, а в их скромном жилище ощущал себя едва ли не как дома. Под руководством прекрасных наставниц, – особенно в этом преуспела Офудзи, – Ратманов уже чуть-чуть разговаривал и по-японски. Научился с акцентом ругаться, шутить и делать комплименты. В ответ девушка лишь скромно отводила глаза да пару раз туманно намекнула на кого-то, кто обучил бы его намного быстрее и лучше, чем она.
Ратманова стали чаще вывозить и на свежий воздух, где он с удовольствием любовался утренним заревом над одной из самых красивых бухт Страны восходящего солнца. Без очков зрелище было размытым и напоминало картины французских импрессионистов. Но все равно было очень красиво. Также не без интереса он наблюдал за тем, что творилось внизу. К причалам без конца приставали как боевые корабли японского флота, так и морские транспорты, перевозившие пассажиров. Не исключено, что они доставляли сюда таких же русских пленных. Вот только разглядеть мелкие точки, которые могли быть его соотечественниками, возможности у Георгия уже не было.
Гулять Ратманова вывозили на инвалидной коляске, пусть и самодельной. Внешне она напоминала простую крестьянскую телегу, но по уровню удобства сошла бы за иную карету. Он снова похвалил за это Офудзи. А та вновь загадочно улыбнулась. Интересно, что же за неведомый благодетель обустроил их жизнь? В воображении Ратманова нарисовался этакий Филеас Фогг из «Вокруг света за восемьдесят дней», который заранее знал обо всех грядущих происшествиях и имел технические средства на все случаи жизни. Неизвестный будто предвидел, что на берег бухты выбросит бездыханное тело Ратманова, отправил для его встречи Таку и Офудзи, да еще и заранее подогнал им коляску! Иначе как эти хрупкие создания могли перетащить его сюда, со сломанными ногами, да еще и в гору?!
Георгий поделился своими мыслями впроброс, едва ли не в шутку, сам до конца не веря в сказанное. Но Офудзи неожиданно поняла его плохой японский и согласилась:
– Так есть!
Выяснилось, что без помощи одного «золотого человека» они бы «ни в жисть» не справились.
– И кто он? – Георгий в самом деле был заинтригован.
В этот момент в комнату вошла Така. Наверняка она слышала предыдущий разговор. И, мечтательно закатив глаза, ответила:
– Наш ангел-хранитель…
– ???
– Володянька… – добавила она.
А Офудзи кивнула в знак согласия.
Георгий только развел руками:
– Бывший муж… и отец… продолжает вам помогать? Это он оставил для меня коляску?
Мать и дочь переглянулись, о чем-то беззвучно посоветовавшись, а потом принялись одновременно кивать. Жора так до конца и не понял, что это означало. Но решил идти до конца:
– Не знаю, как он смог сюда попасть снова! Но я хочу встретиться с ним!
– Время, свой время! – ответила Така строго, что можно было интерпретировать как популярную поговорку «всему свое время».
– Идя… сам… – добавила Офудзи, что вряд ли могло означать что-то иное, кроме как «он придет сам».
Ратманов на всякий случай решил себя проверить, повторив сказанное. И собеседницы вновь закивали:
– Всему свое время… Если понадобится, придет сам…
Где-то такое он уже слышал. И даже не один раз. В памяти быстро возник хозяин питерской квартиры, который всегда появлялся в непредвиденное время и в неожиданном месте. Плюс-минус таким же был знакомец по Порт-Артуру, матрос Михалок. А теперь и этот загадочный человек…
Внезапно Жора почувствовал себя чужим в этом доме и даже пленником в золотой клетке. Его прилично кормили, одевали, обрабатывали ему раны, ни в чем не отказывали. О таких условиях еще недавно он не мог и мечтать. Из-за этого едва даже снова не поверил в Бога, которого перестал чтить после смерти матери, жестокости последнего отчима и биологического отца, подлости сводного брата и предательства невесты, разумеется. В минуты отчаянных боев за форт № 2 в Порт-Артуре, а потом в госпитале среди десятков тяжелораненых и заразных, вера ненадолго возвращалась. В окопах, как известно, атеистов нет. Но не то чтобы он верил по-настоящему, скорее, отчаянно хотел спастись, просил Бога даровать ему еще один шанс выжить и по возможности вернуть домой без сильных увечий. Последняя такая мольба прозвучала в открытом океане, когда шансов на спасение, казалось, уже не было. Но, кто ж его знает, кто подбросил ему ту деревянную дверь? Господь вообще мог быть не в курсе…
В душе Георгия вновь зародились ростки сомнений. Ведь даже две прекраснейшие японки, что утром казались ему собственными ангелами-хранителями, вели какую-то свою игру. Жору снова обманывали или как минимум недоговаривали. Ни о Володе Менделееве, который умер несколько лет назад и при всем желании не мог объявиться здесь снова. Ни о таинственном покровителе, который зачем-то выдавал себя за покойного.
Ратманов же был инвалидом, лишенным свободы воли и возможности передвигаться. Он никогда без сопровождения не покидал этого гостеприимного дома. А всякий раз, когда его вывозили на прогулку, словно младенца, за которым нужен глаз да глаз, Така и Офудзи неизменно пользовались черным ходом. Последний вел в крошечный садик, огороженный с трех сторон высоким забором, а четвертой обращенный к морю, до которого даже падать пришлось бы довольно долго. И не дай бог, чтобы Георгия увидела злая соседка, как отрекомендовали ему пожилую японку из домика напротив. Ее силуэт в окне все же просматривался через маленькую дыру в заборе. Правда, она всегда стояла на одном и том же месте и поливала одно и то же деревце бонсай на подоконнике.
«Может, она и не живая вовсе?» – подумалось вдруг Гимназисту. Поставили куклу в человеческий рост для отвода глаз. Тем более что без очков он мало что видел вдали и не смог бы ее рассмотреть. Кстати, на просьбу съездить за новыми очками в соседний Нагасаки Ратманов получил самый популярный ответ в этом доме:
– Свой время! – или «всему свое время»…
На самом деле он мало чем отличался от соседки. Така и Офудзи готовили и стирали, а Георгию достался уход за комнатными растениями. Он даже освоил китайский фэн-шуй и японский ваби-саби. Но так и не стал примерным домохозяином. Мужчине, воину, герою обороны Порт-Артура осточертело поливать все эти бонсай и икебаны, побеги бамбука и веточки сакуры. Жора понял, что пора действовать!
Дабы проверить, на что способен без женской опеки, рано утром, когда все еще спали, Ратманов неслышно раздвинул перегородки седзи и доковылял до инуяраи – ограды вокруг дома. Не зря неделю разрабатывал ноги, но своим очаровательным спутницам ничего об этом не говорил, разумеется. А теперь отправился на прогулку: и не по японскому саду, огороженному с трех сторон заборами и с четвертой – отвесной скалой, а куда подальше.
Первым делом бросил взгляд на соседку в окне. Несмотря на ранний час, она уже не спала или еще не ложилась спать, делая вид, что поливает свой бонсай. При этом ее силуэт несколько раз покачнулся – весомый аргумент в пользу того, что перед ним был живой человек, а не манекен. Ратманов усмехнулся и пошел куда глаза глядят, как сказали бы, если бы он хорошо видел. На деле передвигался скорее на ощупь, причем ногами, да по наитию. И неожиданно… заблудился! Ведь еще не выходил из дома в Инасе один ни разу. Даже мерцающие огни Нагасаки и ориентация на дорогу вдоль моря не сильно помогали ориентироваться. До города добрался скорее вопреки обстоятельствам, чем благодаря им. Разок чуть не сорвавшись с обрыва, но вовремя ухватившись за ветку – увеличенную копию бонсая, что стоял в его здешнем доме. Затем повстречал каких-то людей, но даже не смог их разглядеть, а заговорить по-японски тем более не решался, предпочитая прятаться за деревьями и избегать непосредственного контакта.
Уже в городе старался слиться со стенами домов, хотя бы пока не отыщется оптика. В итоге так ее и не нашел. Зато едва не попал под раздачу японского патруля, который отлавливал в Нагасаки пленных русских. Во всяком случае, так показалось Ратманову. Отчаявшись найти то, что искал, он решился на крайний шаг и просто украл очки у зазевавшегося посетителя уличного кафе. Пожалуй, это было первое преступление, которое он совершил в жизни. Но стыдно почти не было. Георгий стал смотреть на жизнь циничнее, посчитав, что ему очки сейчас нужнее. Правда, подданный микадо вскоре обнаружил пропажу и поднял шум. Покидая Нагасаки, Гимназисту пришлось уходить еще и от возможной полицейской погони…
– Напрасно, напрасно вы нас всех под монастырь подводите! – заметил неизвестный мужчина в рясе, по-хозяйски усаживаясь за стол Владимира Менделеева в его скромном кабинете в доме Таки в Инасе.
Георгий Ратманов сидел напротив и вопросительно смотрел на незнакомца.
– Отец Александр! – Тот хохотнул, словно припомнив что-то забавное, и протянул руку для приветствия.
Жора поздоровался не сразу, а сперва поправил на носу очки с чужой переносицы. Надо признать, они не слишком ему подходили. С его лица очки время от времени спадали, изображение было не резким, особенно вблизи, а глаза слезились. Тем не менее Ратманов продолжил несколько удивленно изучать собеседника. Перед ним сидел, на первый взгляд, чистокровный японец, разве только в одежде, напоминающей одеяние православного батюшки. Гость снова осклабился, обнажив белоснежные зубы:
– Да, все верно, по рождению я японец! Но мальчиком был отдан в услужение русской православной миссии в Токио, тогда еще Эдо. А о святителе Николае даже вы наверняка слышали…
Прозвучало это как укол невежественному солдату, неграмотному русскому мужику, который не видел дальше своего носа. Но начитанный и образованный Георгий прекрасно знал, о ком шла речь. Николай Японский, в миру Иван Дмитриевич Касаткин, родился в семье священника под Смоленском. Окончив духовную академию в Санкт-Петербурге, узнал о вакансии настоятеля недавно открывшейся церкви при русском консульстве в далекой Японии. За полвека служения здесь покидал страну лишь дважды. Открыл в Токио семинарию и несколько духовных училищ для детей, в одном из которых воспитывался и отец Александр. Будучи выдающимся миссионером, обратил в новую веру десятки тысяч японцев и фактически основал православную церковь в Стране восходящего солнца. В честь святителя Николая, пусть и неофициально, назвали кафедральный собор в Токио – Никорай-до. Просто японцы не выговаривают звук «л». Кстати, к освящению храма был приурочен и визит цесаревича Николая Александровича в 1891 году, однако из-за известных событий – покушения в Оцу – престолонаследник до столицы так и не доехал.
– Понятно… – процедил сквозь зубы Георгий. – Однако для японца вы очень хорошо говорите по-русски. Даже «л» произносите вполне по-нашему, – заметил он.
– Нет ничего невозможного! – улыбнулся отец Александр. – Особенно после небольшой тренировки.
– А как же вы служите во время войны? – решил спросить Жора, чтобы поддержать разговор. – Наверное, сейчас служить России, прислуживая в церкви в Японии, особенно тяжело?
Священник кивнул. Выяснилось, что во время Русско-японской войны Николай со всем клиром и паствой остался здесь. Но в открытых богослужениях участия уже не принимал, чтобы не молиться за победу микадо и его православных подданных над войском русского царя. Тем не менее приходы не были закрыты, а священники сосредоточились на различных гуманитарных делах, в том числе посещали русских пленных.
– Вот и славно! – заключил отец Александр.
Правда, на этом не успокоился и решил провести еще более глубокий экскурс в историю: уже не только в православие, но в целом в христианство на древней и многострадальной японской земле.
– Казалось бы, – рассуждал собеседник Ратманова больше сам с собой, – где феодальная Япония и где учение Христа? Но до поры до времени все складывалось очень даже закономерно. Еще в тысяча четыреста девяносто третьем году папа римский поделил между Португалией и Испанией все новые земли, поручив миссионерскую деятельность там разным католическим орденам. Но через четверть века, благодаря Мартину Лютеру, от католиков откололись протестанты, и все еще больше запуталось! Португальцы и испанцы несли в массы прежнее учение, голландцы и англичане – новое. Европейцы ненавидели друг друга, но одновременно неистово и наперегонки обращали в свою веру местное население.
Георгию все сложнее удавалось изображать заинтересованность, тем более что основные факты он знал и сам. Но священник продолжал:
– В Японии христианство поначалу легло на благодатную почву. Потому что местные князья – дайме – устали от могущественного буддийского духовенства и нашли ему замену в новой церкви. Особенно популярной она стала на самом западном острове – Кюсю, куда приплывали почти все иностранцы. И к концу шестнадцатого века, если мне не изменяет память, – лектор на несколько секунд задумался, прикинув что-то в голове, – среди японцев были уже сотни тысяч последователей веры в Христа.
Однако буддисты, синтоисты, чиновники сегуната и императорского двора начали подозревать что католиков, что протестантов в тихой и ползучей колонизации Японии. Начались запреты и гонения на адептов новой веры. Двадцать шесть христиан с захваченного испанского судна обвинили в нарушении запрета на миссионерскую деятельность и распяли на крестах в Нагасаки…
– Зачем вы все это мне рассказываете? – не выдержал Георгий.
– Потому что это важно! – возмутился священник. – После этого сегуны сменяли один другого. Преследования с переменным успехом продолжались. А кульминацией стало знаменитое Симабарское восстание, после которого больше тридцати тысяч человек были казнены, а Япония ушла на самоизоляцию…
– И я снова повторю свой вопрос. Зачем вы все это мне рассказываете? – настаивал Ратманов.
– Собственно, я и сам хотел задать вам один вопрос… – вместо ответа признался вдруг священник.
– Задавайте.
– Вы ничего не помните о событиях тридцать седьмого года? – огорошил отец Александр, а потом уточнил на всякий случай: – Тысячи шестьсот тридцать седьмого.
– Я-то?! – повысил голос Георгий. – Я что-то должен помнить о событиях почти трехсотлетней давности? Вы за кого меня принимаете?
– Ну да, ну да… – поначалу согласился священник, но тут же дал понять, что еще не сдался: – Может, какие-то мелочи, детали, кажущиеся даже несущественными? К примеру, как выглядел берег залива в декабре того года?
– Нет, я все понимаю! – признался Ратманов. – Могу даже припомнить визит последнего государя-императора на нижегородскую ярмарку. Но восстание в первой половине семнадцатого века, знаете ли, в памяти не отложилось!
– Ну да, ну да, – примирительно повторил собеседник. – Успокойтесь. Я тоже погорячился. Много воды с тех пор утекло, всего не упомнишь…
– И это еще слабо сказано! – продолжил возмущаться Георгий. – А вы сами не припоминаете, как Адам и Ева вкусили запретного плода в Эдемском саду? Или давайте возьмем хотя бы события не столь давние, к примеру, распятие Христа?! Или крещение Руси…
– Понял-понял. – Святой отец поднял руки и пошел на попятный. – Даже если я и вспомню что-то из перечисленного, вы мне все равно не поверите.
– А должен?!
– Все с вами ясно.
– Что именно со мной ясно? И что вы здесь делаете? В Инасе, в доме Таки и Офудзи, в кабинете Владимира Дмитриевича Менделеева?! – Терпение солдата лопнуло.
– Примерно то же, что и вы.
– Это не ответ на вопрос! – Жора поднялся, чтобы уйти, и уже искал глазами дверь, которой захотелось громко хлопнуть.
Но священник вдруг перестал улыбаться и громким командным голосом вернул его обратно:
– Сядьте! Давайте так… Поначалу вы наверняка мне не поверите…
– Поначалу? Это еще не все?!
– Да. Я толком еще и не начинал. Но в последнее время много размышлял о том, как лучше решить нашу проблему…
– Нашу проблему? Да что, черт подери, происходит?!
– Не ругайтесь.
– Буду!
– Ладно, бог с вами… Начну сразу с козырей! – Отец Александр потрогал массивный крест на своей груди, после чего вновь огорошил: – Видите ли… Я… как бы получше выразиться… родился двадцать четвертого августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года…
– Ну и что?
– Тысяча девятьсот семьдесят пятого, – уточнил собеседник, сделав акцент именно на двадцатом веке.
– То есть вы хотите сказать, что еще даже не родились?
– Ну почему же?.. Как видите, родился, возмужал и даже получил несколько образований, включая богословское.
– Тогда какой вывод я должен сделать из ваших слов?
– Может, перейдем на ты? – совсем не к месту предложил священник.
– Да делайте что хотите! – отмахнулся Георгий.
– Прекрасно. А вывод… что я родился в конце этого века, но каким-то образом оказался в его начале.
– Ну-ну, продолжайте! Или я должен выражать удивление после каждого вашего слова?
– Ты прав. Не должен. Хотя мог бы проявить и чуть больше заинтересованности.
– Позвольте мне самому решать, к каким вещам проявлять любопытство!
– И опять ты прав! Короче говоря, я из будущего… Машину времени, сразу скажу, пока не покажу. Но можешь поверить мне на слово…
Жора старался скрыть свои действительные эмоции. Но все же не удержался и покрутил пальцем у виска. Перед ним сидел натуральный сумасшедший, который нес абсолютный бред, да еще и с умным видом! И как, интересно, должен был на это реагировать Ратманов? Рассмеяться ему в лицо?
– И что там, в будущем? – вместо этого спросил он. – Самодвижущиеся экипажи окончательно вытеснили старых добрых извозчиков? Провизию доставляют на дирижаблях, и все остальные: городовые, пожарные, простые обыватели тоже летают по воздуху? Слышал еще, что дома там строятся сразу на колесах, чтобы потом передвигать в нужное место, и, разумеется, повсюду засилье умных машин: от электрических полотеров до машин, самостоятельно убирающих в полях пшеницу! Жизнь кипит и в мировом океане, где действуют подводные рестораны и устраиваются гонки на рыбах…[44]
– Примерно так, – со всей серьезностью ответил отец Александр. – Только вместо электрического полотера наши домохозяйки предпочитают обычный бытовой пылесос. Ну и с подводной жизнью вы немного погорячились…
– Ладно, – изрек Георгий, – мне некогда…
– Ты мне не веришь… – скорее констатировал, чем спросил, его собеседник.
– Веруют в Бога! Вам ли не знать?
– Тоже верно. – Батюшка задумчиво потрепал свой крест и вдруг предложил: – А хочешь, явлю тебе чудо? Чтобы разом развеять все сомнения по поводу того, о чем я говорю!
Жора посмотрел на крест, который из-за неправильно подобранных очков расплывался перед его глазами, потом – на серьезное лицо священника и… проявил малодушие, на мгновение поверив аферисту:
– Какое именно чудо? – спросил Гимназист.
– А любое! В рамках разумного, разумеется, – был ответ.
– Чтобы доказать, что вы из будущего?
– Именно!
Гимназист в очередной раз поправил на переносице чужие очки:
– У меня нет идей. А вы что предлагаете?
Собеседник сделал вид, что задумался. После чего изрек:
– Слышал о твоих проблемах со зрением. И вряд ли очки, снятые с чужого плеча… пардон… лица, тебе сильно помогут. Но я мог бы решить вопрос раз и навсегда. Хочешь?
– Мало ли чего я хочу! И что же, интересно, предлагается со мной сделать? А, понял! – В Жорку при разговоре со странным священником будто черт вселился. – Предлагаете лишить меня зрения окончательно, потому как не будет зрения – не будет и проблемы?!
– Ну, почти, – хохотнул отец Александр. – Хотя я имел в виду менее радикальный способ… Короче говоря, я могу сделать твое зрение идеальным, кристальным, ясным и незамутненным, прямо как в детстве! Причем сделаю это очень быстро, буквально с помощью одной-единственной манипуляции, в течение одного дня!
– Я вам не верю, – коротко ответил Георгий.
– А и не нужно! Сам увидишь и сам убедишься. Одна манипуляция – и все, прощай, очки, на всю оставшуюся жизнь! Ну, плюс небольшой период адаптации после, но и он пройдет без сучка и задоринки, если будешь выполнять все рекомендации.
– В наше время подобной технологии не существует! – возмутился Ратманов.
– Вот именно! – с жаром согласился отец Александр.
– То есть вы предлагаете воспользоваться технологией из другого времени? Из прошлого? Или из будущего? Или вообще от марсиан?!
– Да-да-да, именно так! – улыбнулся святой отец. – Мы воспользуемся технологией, которой еще не существует, по крайней мере, для людей из твоего времени и из твоего круга. И уже начиная с сегодняшнего вечера, в крайнем случае – завтрашнего дня, как уже сказал, очки тебе не понадобятся. Убедил?!
– Мне предстоит операция? – недоверчиво переспросил подопытный. – Вы собираетесь вскрыть мне череп?
– Нет, боже упаси! – Священник перекрестился. – Всего лишь луч света, точнее, по одному лучу в каждый глаз. Ты ведь хочешь видеть обоими? – пошутил он.
Но Георгию было не до шуток:
– Зачем мне это? – спросил он, все еще сомневаясь в словах священника.
– Ты убедишься в том, что я не вру.
– И все?
– И все! К тому же считай это моим подарком…
– А зачем это вам? – не унимался Фома неверующий.
– Милосердие господа безгранично… А мне просто больно и, не скрою, немного даже смешно наблюдать за твоими мучениями, которые решаются всего одним небольшим оперативным вмешательством.
– Но я должен буду что-то сделать взамен?
– Слово «должен» я бы все-таки не употреблял в контексте нашего разговора, – ответил формально представитель церкви, в эту минуту напоминавший Мефистофеля, который предлагает сделку Фаусту[45].
– То есть у меня есть выбор?
– Разумеется.
– И я в любой момент смогу отказаться от иных, навязанных мне условий? – еще раз уточнил Гимназист.
– Точно так! – был ответ.
– Хорошо, поглядим…
– Вот именно, что поглядишь! И поймешь, что я прав! – Гость из будущего был очень уверен в себе. – Просто когда-нибудь я сделаю предложение, от которого ты сам вряд ли сможешь отказаться… – добавил он уже очень тихо.
– Это господин Сато, – объявил отец Александр. И тут же добавил по-японски: – А это господин Ратманов!
Георгий посмотрел на нового знакомого. На вид перед ним стоял даже не мужчина, а мальчик, в лучшем случае – юноша, едва достигший совершеннолетия. Младше даже вчерашнего гимназиста. А священник, как всегда, прочитал его взгляд и объяснил:
– Не верь глазам своим. – Со вчерашнего дня он перешел на «ты». – Господин Сато опытный офтальмолог… ну, специалист по лечению глазных заболеваний. Один из лучших в мире, кстати говоря… И уж точно первый в Японии.
– Вы говорили, что таких технологий сейчас нет, – напомнил Жора, не скрывая неудовольствия.
– Так и есть. Речь о чужой технологии… вернее, о специалисте из будущего, – поправился священник. – Подробнее расскажу как-нибудь потом.
– Опять загадки, – вздохнул Ратманов.
– Не обессудь.
В итоге «юный» господин Сато отодвинул легкую передвижную панель традиционного японского дома и усадил Георгия в странное кресло, какого тот никогда не видел. Чем-то оно напоминало электрический стул, который с недавних пор стали использовать для казней в Америке. А с другой стороны, походило на кресло для лечения женских болезней. Посмотрев на Сато, Ратманов также понял, и кто был изобретателем его инвалидной коляски…
Усадив пациента в кресло, офтальмолог привязал его руки к поручням. Георгий в последний момент попытался высвободиться. Но вдвоем отец Александр и Сато убедили его смириться. Затем кресло разложилось в горизонтальную кушетку, а над собой Ратманов увидел диковинную механическую конструкцию с клешнеподобными манипуляторами, различными линзами и набором острых режущих инструментов. Это было нечто среднее между роботом-брадобреем с картинок художников девятнадцатого века, представлявших, как будет выглядеть будущее, и космическим скафандром, который официально еще не изобрели.
На лице Георгия все еще было написано удивление. Отец Александр выступал в роли экскурсовода.
– Слегка модернизированная, видоизмененная технология из двадцать первого века, просто собранная из подручных средств в начале двадцатого, – пояснил он. – Называется фемто-ласик, если интересно.
И тут начался сущий ад. Машина прочно зафиксировала голову и глаза пациента в одном положении, разведя сначала его веки, а потом, по ощущениям, и верхнюю поверхность глаза.
– Все, что нужно, – смотри на огонек вверху, – перевел священник слова Сато.
Но все происходящее было настолько странным и непохожим на то, что Георгий мог видеть и даже представить в любом русском или японском госпитале того времени, что пациента понесло… Он принялся обвинять окружающих в том, что стал подопытным в каком-то нечеловеческом эксперименте, а потом просто лежал и орал, пока ему не заткнули рот кляпом. Затем изверги закапали что-то в глаза и принялись выжигать прямо на них неизвестные узоры. Георгий ощущал жар от прикосновения искусственного солнца, но не мог даже зажмуриться, потому что его веки ему не принадлежали, они все еще были разведены в разные стороны. Продолжалось это недолго, каких-то несколько минут или даже секунд, но по ощущениям – целую вечность! Он еще не знал тогда об операциях по лазерной коррекции зрения, тем более что и лазер еще не изобрели.
И даже когда адская машина отъехала в сторону, мучения сразу не прекратились. Георгий все еще лежал привязанным, ожидая неизвестной участи. В этот момент он окончательно сорвался, а вернее, резкими движениями сорвал с рук и ног провода и веревки. И, пробежав мимо своих мучителей, оказался в прихожей дома офтальмолога. Там первым делом бросил взгляд на собственное отражение в зеркале, придя в еще больший ужас: у него были красные глаза, как у вампира, и опасный взгляд сошедшего с ума человека.
Он выбежал на улицу и едва не угодил под первую попавшуюся рикшу. Японское солнце, которое еще недавно рисовалось ему в радужных красках, теперь нещадно палило и слепило. Ручьем текли слезы, и он никак не мог их контролировать. А картинка перед глазами, обычно размытая, которую он уже наблюдал в чужих очках, да и без очков тоже, сменилась на дикий гибрид из мутных участков, соседствовавших с резко проступавшими деталями. Он чувствовал, что сходит с ума. Это был сущий кошмар!
Еще и отец Александр на пару с Сато бежали вдогонку и что-то ему кричали. Но он их не слышал, а точнее, не слушал. Вскоре их голоса остались где-то позади: за углом, на соседней улице, в другой части города. А Гимназист оказался в незнакомом районе, каких-то трущобах. Это вообще был Нагасаки? Где, черт возьми, офтальмолог имел свой кабинет? Куда привезли Георгия, воспользовавшись беззащитностью полуслепого человека, с которым можно было делать все, что вздумается? Ратманов впервые заплакал…
Домой, то есть в дом Таки и Офудзи в Инасе, вернулся сам. Уже почти ночью. Все-таки нашел по старой памяти дорогу, ориентируясь на горы вверху и море внизу. В доме напротив снова заметил соседку, она, как и прежде, поливала и обрезала свой маленький бонсай. Вот только раньше женщина была для Георгия почти неодушевленным предметом, расплывчатым пятном, вряд ли даже он узнал бы соседку, повстречав на улице. Теперь впервые он мог разглядеть ее всю, во всех деталях, каждую складку одежды и морщинку на лице. От японки это также не укрылось. Она поймала на себе его взгляд – необычный, дерзкий, зрячий – и отступила в глубину своего дома, чего не делала раньше.
А Георгий – уже без очков – с интересом разглядывал новый облик океана, во всех деталях, подробностях и преломлениях заходящего солнца. Деревья и цветы вокруг также заиграли свежими красками. А небо… такого красивого неба он не видел даже в столице закатов – Нижнем Новгороде. Теперь он видел, какой была Япония летом 1905 года. Та, которую писал художник Верещагин незадолго до гибели на броненосце «Петропавловск». Та, которой вдохновлялись французские импрессионисты предыдущего столетия Мане и Моне, Ван Гог и Гоген. И та, которой еще будут восхищаться Бенуа и Добужинский, Бальмонт и Волошин – художники и поэты уже нашего Серебряного века…
Даже дом Таки на вершине деревни выглядел иначе. Так вот где он жил все это время, но не видел дальше своего носа! Жора отодвинул скользящую перегородку седзи, миновал внутренние перегородки фусума и оказался в кабинете Менделеева. Там его уже ждали.
– Я тут подумал, – начал он с порога, как если бы тот был в традиционном японском жилище, – и решил принять ваше… твое предложение, – обратился Жора к отцу Александру.
Разумеется, именно он ждал Ратманова в кабинете.
– Легок на помине… – процедил тот сквозь зубы.
И даже без слов было понятно: настроение священника за последнее время изменилось.
– Вряд ли я должен извиняться перед человеком… – начал Георгий.
– …Полностью возвратившим тебе зрение, – перебил священник.
– Спасибо большое! – ответил Ратманов, скрестив руки на груди.
Ему тоже было что предъявить собеседнику.
– И что же мы надумали? – Отец Александр снова перешел на «вы», и это вряд ли сулило что-то хорошее. И тоже скрестил руки, отзеркалив позу оппонента.
– Я готов выслушать все, что касается будущего и твоих сумасшедших затей, – теперь на «ты» перешел уже Жора. – В общем… что я должен делать?
– Нет, ты не готов! – перебил собеседник.
– Почему? Из-за того, что отреагировал на операцию чуть более остро, чем вы запланировали?
– В том числе.
– А ничего, что я стал участником опасного и не имеющего примеров в нашем времени эксперимента?
– Ты проявил слабость.
– Слабость?! – вскипел Георгий.
– Конечно. Поэтому я забираю свои слова обратно. Сделка отменяется. Про будущее я не говорил ничего такого, чего не мог бы сказать любой городской сумасшедший. Ты ничего не слышал, ничего не было!
– Сумасшедший, говоришь? А ты ведь похож на него! – в ответ предъявил Гимназист.
– Вот именно! Если кому-нибудь расскажешь обо всем этом, и тебя примут за одного из нас! – сверкнул недоброй улыбкой отец Александр.
– Лихо это у тебя… у вас… получается!
– Годы тренировок, – признался собеседник Ратманова.
– А зрение обратно отнимете? – спросил Георгий, и в его голосе прозвучала ирония.
Священник на какое-то время задумался, после чего ответил:
– Живи теперь с этим!
– А если я снова наведаюсь в лабораторию господина Сато? Да еще и приведу туда кого следует? – Жора не чувствовал себя проигравшим. – Может, я и сумасшедший, но по географии всегда имел пятерку, и память у меня хорошая…
– Не успеешь, – отрезал собеседник. – Там уже никого нет, и никаких следов предыдущей деятельности тоже, – подчеркнул он. – По поводу твоей памяти я бы еще поспорил… Но некогда!
– Как, вы уже уходите? – напоследок спросил с издевкой Георгий.
– Скорее ты, – последовал двусмысленный и одновременно угрожающий ответ.
– В каком смысле?
В этот момент стены разъехались в разные стороны и в дом вошли очередные непрошеные гости. Ратманов увидел перед собой толпу людей в форме японских полицейских, которую мог теперь разглядеть во всех подробностях. Тут же присутствовала и бабушка – божий одуванчик из соседского окна. Она указывала на Георгия пальцем и что-то лепетала на своем языке. К тому времени Ратманов уже немного подтянул свой уровень японского, во всяком случае, понял, что именно она сдала его властям. Пусть не как шпиона, а как русского пленного, отчего-то разгуливавшего на свободе, так уж точно. С другой стороны он увидел сильно расстроенных Таку и Офудзи. Мать и дочь плакали и хотели подойти ближе, хотя бы попрощаться, однако полицейские не позволили им этого сделать. Так закончилась краткая глава о жизни Георгия на воле в Японии…