Примерно в то же время, когда Варвара Никитична еще только носила маленького Георгия под сердцем, драматичная история разыгралась в еще одной поволжской губернии. 20 августа 1882 года на станции Безенчук Оренбургской железной дороги остановился поезд, следовавший из Самары в Санкт-Петербург. В купе первого класса мирно намазывал варенье на французскую булку самарский уездный предводитель дворянства граф Николай Александрович Толстой, когда в дверях возник запыхавшийся слуга.
– В чем дело? – хмуро спросил пассажир.
– Госпожа… Александра Леонтьевна здесь…
Толстой отложил багет в сторону. А слуга добавил:
– С этим…
После чего граф немедленно вскочил с места:
– Где?!
– В вагоне второго класса…
– Не спрячутся и там.
Прихватив с собой револьвер, пассажир направился в указанном направлении.
По дороге взволнованный лакей поведал, как воочию наблюдал свою хозяйку на станции. Жена графа со всей очевидностью находилась в положении, а вместе с ней в поезд садился другой мужчина. Сомнений не было – Александра Леонтьевна путешествовала с любовником, председателем Николаевской земской управы Алексеем Аполлоновичем Бостромом. И тому, что они ехали в вагоне не первого, а второго класса, находилось единственное объяснение. Заметив слугу графа, они решили отсесть подальше!
Встречи, однако, избежать не удалось. Муж вбежал в купе жены, где та дожидалась Бострома. Александра Леонтьевна потеряла дар речи, а Николай Александрович принялся ей выговаривать:
– В поезде пол-Самары едет. И не менее половины от нее уже обратила внимание на то, что мы находимся в вагонах разных классов. Коли вы уже скомпрометировали меня, окажите любезность – перейдите в мой вагон, хотя бы для виду…
При этом граф беззастенчиво разглядывал округлившийся живот графини. Было очевидно, что грандиозный скандал – лишь дело времени. Усугубил его вернувшийся Бостром. Почувствовав, что в купе находится третий, Толстой резко обернулся:
– Как вы смеете входить без стука, когда я разговариваю с женой?!
– А вы – занимать чужое купе, куда вас никто не приглашал?! – парировал соперник.
После чего двое взрослых и солидных на вид мужчин принялись остервенело колотить друг друга, стараясь не задеть лишь сидевшую рядом беременную женщину. В порыве ярости Толстой достал из кармана револьвер и направил на Бострома. В ответ тот схватил оружие за ствол. И, как говорил Чехов, если в начале пьесы на стене висит ружье, к концу оно должно выстрелить, – и оно, вернее он, пистолет, выстрелил, и пуля попала Бострому в бедро.
Толстого спешно допросил пристав, да и… отпустил, далее по маршруту следования поезда. Все-таки граф и уездный предводитель дворянства был фигурой! Отправление задержали всего на полчаса. А вот раненый Востром, вместе с женой графа, отправился к фельдшеру. Выяснилось, что пуля прошла навылет. Но, как и в случае с Горьким, происшествие будет иметь для пострадавшего последствия на всю жизнь. А пасынок Бострома когда-нибудь посвятит ему один из первых своих романов – «Хромой барин»…
Через четыре месяца после инцидента Александра Леонтьевна разрешилась от бремени тем самым пасынком, названным в честь отчима Алексеем. Вокруг его фамилии еще долго ходили пересуды. Но поскольку мать официально оставалась супругой графа, в церковной книге появилась запись: «1882 года декабря 29 дня рожден. Генваря 12 дня 1883 года крещен. Алексей. Родители: гвардии поручик, граф Николай Александров Толстой и законная его жена Александра Леонтьевна, оба православные…»
И это еще не все. Спустя три недели отчим и предполагаемый отец малыша встретились вновь – в здании окружного суда Самары. Александра Леонтьевна осталась с новорожденным дома, хотя пресса полоскала ее имя не меньше, чем имена стрелявшихся из-за нее мужчин. Благодаря роману другого Толстого женщину прозвали провинциальной Анной Карениной. А по итогам рассмотрения дела присяжные оправдали ее законного мужа, посчитав, что опозоренный граф руководствовался понятиями чести, да и на спусковой крючок нажал случайно. Брак Толстых спешно расторгли. Графине – независимо от личности жениха – запретили вступать в новый. Троих старших детей оставили с отцом, и матери они больше не видели. И лишь о судьбе младшего, только родившегося человека, суд определения не вынес…
Алексей Толстой сидел напротив Георгия Ратманова – на гранитных ступенях, что спускались с Васильевского острова и тонули затем в мрачных водах Невы.
– Человек, рожденный от столь странного союза, – я, – заключил Жоркин собеседник.
– Вот как… Но почему вы рассказываете об этом мне?
– Должен же был найтись хоть кто-то, кому я смогу об этом рассказать, – со вздохом произнес Толстой. – Желательно тот, кого я больше никогда не встречу!
– То есть вы решили излить душу первому встречному?
– Именно так, в общем-то, он и сказал… – продолжил Толстой, будто размышляя вслух.
– Он – это кто? – Георгий даже огляделся.
– Эээ… Признаться, я даже не спросил, как его зовут…
– Хмм…
– Да ну его! – махнул рукой Толстой. – Я этого человека едва знаю… Скажите-ка лучше, а вы здесь какими судьбами? Уж не топиться ли собирались? Я вам не помешал? – Перипетии собственной биографии делали графа слегка циничным по отношению к другим.
– Нет, – ответил Георгий, не став признаваться, что подобные мысли ранее его действительно посещали. – Просто мой домовладелец – любитель назначать свидания в самых неожиданных местах…
И Жора вкратце поведал прохожему о необычном хозяине квартиры, которую снимал неподалеку. Домовладелец оказался актером императорских театров. А будучи натурой артистической, редко наведывался домой, даже за квартирной платой. Приходил, когда ему вздумается, а не в день, установленный для расчетов. Мог и по три месяца отсутствовать неизвестно где. А когда возвращался, назначал встречи там, где другие не додумались бы. Вдобавок хозяин любит поболтать. Мог несколько часов кряду вспоминать о наводнении 1825 года, которое в силу возраста не мог застать даже при очень большом желании. И пару раз ошибался в датах, примерно этак на век: «В тысяча девятьсот шестьдесят первом году, пардон, в тысяча восемьсот шестьдесят первом…» – с улыбкой поправлялся он.
И вот сейчас чудак назначил встречу на продуваемой всеми ветрами набережной Невы. Сам не пришел, что, впрочем, было в его духе. Зато на ступенях сидел Толстой:
– Значит, вы теперь граф? – спросил Георгий.
– Получается, граф! – согласился тот. – Хотя путь к титулу не был усеян розами…
За этим последовала еще одна душещипательная история. Выяснилось, что все детство Алексей провел на отдаленном хуторе, настоящей своей фамилии не знал, изредка представлялся Бостромом, а официально его подпись нигде и не требовалась – ведь учился Алеша у приглашенных частных преподавателей. И только к тринадцати годам, когда встал вопрос о поступлении в реальное училище, семья озаботилась выправлением бумаг.
Дело оказалось хлопотным. Имелась лишь одна запись о родителях мальчика в церковной книге. А по законам империи факт отцовства и тем более графское достоинство должны были подтвердить Толстой и губернское дворянское собрание. Александра Леонтьевна безуспешно подавала ходатайства об этом. Но Николай Александрович не хотел иметь ничего общего с бросившей его женщиной и не признавал сына.
– Однажды я все-таки видел отца… – признался Алексей.
– Правда? Вам удалось поговорить?
– Нет. Он не стал меня слушать…
Ситуация поменялась только со смертью графа. Николай Александрович внезапно скончался от инфлюэнцы. А Александре Леонтьевне наконец удалось добиться, чтобы ее сын носил графскую фамилию и титул, открывавший перед безродным прежде выпускником провинциального училища многие двери. Вдобавок при дележе наследства Алеше выплатили 30 тысяч рублей…
– Сущие гроши по сравнению с графским состоянием! – заметил Толстой. – Признай меня отец сразу и не будь той драмы в поезде… – размечтался Алексей Николаевич.
– …Но история не знает сослагательного наклонения, – пробурчал Георгий себе под нос.
– Вы так считаете? – спросил услышавший его Толстой.
– Это любимая фраза хозяина моей квартиры…
– И моей… Хотя не важно! – Граф уже и так засиделся с внебрачным сыном купца-старообрядца, а потому поспешил откланяться и отбыл по своим делам, чтобы больше никогда не увидеться вновь.
Выходило, что оба молодых человека, Ратманов и Толстой, столкнулись с очень похожими ситуациями. И тот и другой не знали своих отцов, при этом их родители имели деньги и положение в обществе и даже носили одно имя – Николай Александрович! Наконец, все это происходило в царствование императора Николая II – еще одного Николая Александровича! Судьба непрозрачно намекала Жоре, что, возможно, он… избранный.
Не нажив в столице ни денег – хватало только на самое необходимое, ни славы, накануне своего двадцатилетия Георгий принял решение вернуться домой. Путешествие вторым классом заняло около суток. В пути пассажиры поезда, как всегда, жаловались на растущие цены, обсуждали знаменитостей – тогда это были поэты Серебряного века, говорили о политике – что-то уже затевалось на Дальнем Востоке, где сошлись интересы европейских и азиатских держав. Но Ратманова это интересовало мало. Он думал о своем. А внешне все еще походил на классического ботаника: сутулые плечи, неуклюжая походка и слишком одухотворенный взгляд сквозь неизменные очки. К такому сам бог велел подойти и попросить прикурить. Что, собственно, и сделал посланец нижегородской шпанки по кличке Дятел, едва Жора сошел с поезда.
– Слышь, братух, прикурить дай!
– Я не курю, – ответил Георгий, и это было истинной правдой.
– А ты все одно – дай!
У подобного народа, что с петербургской Вяземки, что с нижегородской Миллиошки[31], чуйка на тех, кто не умеет сказать «нет». Потому вскоре после просьбы прикурить было высказано желание стрельнуть денег.
Смущенно порывшись в карманах, Георгий выгреб оттуда всю мелочь.
– Вот это я понимаю! – в своем роде поблагодарил его Дятел, сильно ударил по плечу и унесся делиться с подельниками.
Неприятный тип оказался подручным небезызвестного Хряка, или бывшего Свина, того самого, кто когда-то ограбил и обесчестил юного гимназиста. Заметно повзрослев и заматерев, молодой «иван»[32] решил слегка облагородить и собственное прозвище. Ну или сделать его еще более страшным.
– Вот же Дятел! – заметил он, кончив делить скромную добычу. – Иди, ищи теперь его! Если он так легко расстается с медяками, явно же у него еще есть…
А Георгий, за неимением денег даже на трамвай, побрел пешком по длинному плашкоутному мосту, переброшенному через Оку. Далее начинался Нижний базар, Рождественская улица, Нижне-Окская и Нижне-Волжская набережные. Уже тогда вид на город с реки изображали на почтовых открытках. С одной стороны это место было застроено богатыми купеческими особняками, банками и конторами пароходных компаний, но с другой – упиралось в ту самую Миллиошку, кишащую, мягко говоря, праздным людом.
Не заходя домой, а вернее, к семейству Рябуха, не заглянув даже к «своей» Любочке, Жора решался на шаг, который мог изменить всю его жизнь! С вокзала он направился к предполагаемому родителю – купцу первой гильдии, мануфактур-советнику, почетному гражданину Нижнего Новгорода и кавалеру разных орденов Николаю Александровичу Бугрову. Летом тот жил в загородном тереме на Сейме, но сейчас, осенью 1903 года, принимал здесь, на Рождественской, в не самом приметном с виду доме, квартире над конторой и по соседству со складами. Как напишет в своем очерке Горький, воротила не любил роскоши, круглый год ходил в одном кафтане, и только сафьянцы – сапоги особой выделки – выдавали в нем богатого человека.
Дрожа всем телом, Гимназист деликатно постучал в дверь. Не услышав ответа, долго мялся у порога и думал, что делать дальше. Пока не решился постучать вновь – на этот раз сильнее и дольше. Сердце безумно колотилось в груди, но он убеждал себя, что назад дороги нет и хуже уже не будет! Наконец, дверь открыл седой старик – возможно, единственный слуга, который жил с Бугровым под одной крышей.
– Тебе чего? – спросил дед.
– У меня письмо от матери…
Жорка так долго готовил речь, что в последний момент почти все повылетало из головы. Но парень все-таки собрался и продолжил:
– …Где говорится, что Николай Александрович Бугров – мой отец! – И тут же выдал все, что знал об этой запутанной истории.
Реакция старика последовала незамедлительно:
– Нетути его! Не принимает. Все. Уехал хозяин!
– Как уехал?..
– А вот так! – На этих словах слуга попытался захлопнуть массивную дверь перед самым носом Георгия.
Однако сквозь приоткрытую щель тот не мог не заметить, как за спиной старика по лестнице, соединявшей контору с жилыми покоями, тяжелой поступью поднимался еще один немолодой человек – в кафтане и сафьянцах. Воспользовавшись немощью слуги, Жорка просочился внутрь и нагнал Бугрова, едва не сбив того с ног.
– Николай Александрович… – пролепетал бастард.
– Николай Александрович, – подтвердил миллионер, даже не скрывая своего неудовольствия. – А ты кто такой будешь?
И Жорка, запинаясь, повторил свою речь во второй раз. Поведав о последних днях матери, закончил тем, что у него больше никого не осталось… Но предполагаемый отец даже не дослушал его до конца. Сомкнув густые брови и подозвав к себе растерявшегося слугу, Бугров отдал четкий и недвусмысленный приказ:
– Выкинь щенка отсюдова! И… подавай уже квасу! В горле пересохло.
Георгий не успел озвучить заготовленную фразу о том, что ему ничего не нужно и что он привык рассчитывать только на себя – как-то же прожил два года в столице. Бугрову все это было неинтересно. А седой слуга оказался не таким уж слабосильным. В следующий момент он накинулся на гостя с кулаками и буквально вытолкал того за дверь:
– Еще раз на глаза попадешься, в полицию сдам!
Гимназист не нашелся, что ответить, и, опустив голову, вновь побрел куда глаза глядят.
В дальнейшем сурового миллионера будет ставить в пример своим наркомам… сам Сталин! А еще один Николай Александрович, но только не Бугров, а Булганин, полвека спустя возглавит советское правительство. При чем здесь он? Молва также приписывала его отцовство Бугрову. Как и Жорка, детство он провел в домиках на три оконца, принадлежавших воротиле… Впрочем, если бастардов Бугров не признавал и сторонился, для основного народонаселения и братьев по вере[33] купец сделал очень много. Ночлежка и вдовий дом, Волжско-Камский банк, городской театр, здание Думы, водопровод, который еще почти сто лет прослужит нижегородцам, – всего не перечислить. Золотой, в общем-то, был человек! Жаль, что остался без законных наследников…
Георгий отправился бродить по Нижнему базару: от Красных казарм, где размещался нижегородский гарнизон, – до усадьбы Голицыных на другом конце. По дороге бесцельно разглядывал купеческие особняки, банки и православные храмы, но в какой-то момент осознал, что блуждает кругами. А в центре этой временной петли неизменно оказывался скромный Троицкий переулок. Он начинался непосредственно от дома Бугрова, а затем уступами поднимался вверх, к церкви Живоначальной Троицы, в честь которой и получил наименование. Здесь-то Гимназист и повстречал свою Любовь. Ноги, казалось, сами привели его к ней.
Барышню он заметил еще издали, возле дома, где она по-прежнему проживала с родителями. Молодой человек застыл, не в силах пошевелиться. Все по классике – не мог отвести глаз от ее летучей походки, завороженно смотрел на развевавшиеся на волжском ветру каштановые с рыжеватым отливом волосы, завидовал тому, что она смеялась, мило воркуя с неизвестной подружкой. В Георгии вдруг вновь вспыхнули чувства, которые, как он полагал, больше не вернутся. Два года, в течение которых Жора пытался заполнить образовавшуюся брешь в сердце, оказались напрасными! Но вместо того чтобы подойти, заговорить, узнать, как она и с кем, Ратманов… бросился прочь. Еще недавно он думал, что стал сильным. Как же он ошибался!
Пробежав добрую часть тогдашнего Нижнего Новгорода, Георгий оказался на его северо-восточной окраине и уперся в могучую Волгу. Недолго думая, украл чью-то лодку. И даже не обернулся, когда за спиной послышалась отборная матерная брань. В исступлении гребя поперек течения и отдав этому последние силы, наконец выбрался из лодки на противоположном берегу реки. Местность называлась Моховые горы. В свое время ее облюбовали самый известный уроженец Нижнего Максим Горький и его закадычный приятель, не менее знаменитый казанский бас Федор Шаляпин. На одной из местных дач в компании таких же интеллигентов они провели несколько незабываемых летних сезонов.
Вот только Георгия Ратманова на эти встречи никто не приглашал. В какой-то паре верст от места, где классики весело истребляли водку и закусывали квашеной капустой с яблоками[34], Жора укрывался от непогоды под корнями огромной уродливой сосны, пил воду из Волги и питался чем придется – собирал дохлую рыбу, выброшенную на песок, потому что ловить ее так и не обучился. Да находил в ближайшем пролеске грибы, с непривычки рискуя отравиться. Он много думал о том, кто он, где его дом и куда дальше идти. Но пришел лишь к неутешительным выводам – что он никто, зовут его никак, дома у него нет и стремиться, по большому счету, не к чему.
Тем не менее Жора появился на пороге дома на Варварке, где до сих пор обитали Рябухи. Сергей Пантелеевич недолго горевал по безвременно ушедшей матери Георгия. Теперь он снова был женат. Его новая вторая половина была значительно моложе обеих предыдущих. А по округлившемуся животу можно было с уверенностью сказать, что полицейский уже успел ее и обрюхатить, – совсем скоро без того многочисленное семейство должно было пополниться еще одним маленьким человеком.
Также выяснилось, что за два прошедших года Сергей Пантелеевич потерял прежнее место участкового пристава Макарьевской части. По совокупности различных взысканий и по причине откровенно скверного характера. Его снова понизили до околоточного, отправив охранять общественный порядок в пригородное сельцо Подновье, известное как родина изобретателя-самоучки Ивана Кулибина да огурцами особой засолки, но то еще захолустье. Рябуха-старший воспринял очередной разворот своей судьбы без особого воодушевления. В Подновье наведывался не часто, под разными предлогами оставаясь дома: то жена на сносях, то инфлюэнция. Сэкономленное от службы время коротал за бутылкой, и обычно в одиночку. Вот и сейчас именно он открыл дверь Ратманову, после чего долго мерил пасынка приценивающимся взглядом.
– Тебе чего? – спросил он наконец.
– И вам не хворать, Сергей Пантелеевич, – ответил Жора.
– Денег нету, – поспешил заметить отчим.
– Я не за ними.
Жорка оглядел ближайшее ко входу помещение. Сильно вроде бы ничего не поменялось, но стало как будто еще душнее, чем раньше.
– Сейчас братья твои придут, – предупредил отчим.
Откровенно говоря, встречаться с ними Георгию совсем не хотелось, особенно с Сережей. Потому блудный сын соврал, что к тому времени уже уйдет, и сослался на несуществующие дела.
– Выпьешь? – неожиданно предложил Рябуха-старший.
Могло показаться, что отчиму даже небезразлична судьба пасынка, по крайней мере полицейского могло заинтересовать, где тот пропадал последнюю пару лет.
– Нет. – Дожидаться прихода Сережи он не собирался, а выпивать с отчимом тем более. – Я только свои вещи заберу.
Сергей Пантелеевич с безучастным видом зевнул, и Георгий быстро прошел мимо него.
В тесной комнате, которая когда-то принадлежала Ратманову, тот заметил спящего годовалого ребенка. «Брат» болтался в люльке под потолком. Под ним сидела его мать, одной рукой раскачивая люльку, а другой поглаживая живот. Женщина должна была вот-вот родить и на незаявленного гостя смотрела как на врага народа. «Дома» Жорку никто не ждал. Попытка отыскать в темной и теперь уже чужой комнате свои вещи, тетрадки с юношескими стихами или хотя бы официальные бумаги, без которых он с трудом протянул два года, ничего не дали. Но неожиданно на помощь пришел отчим. Он появился на пороге с аттестатом из гимназии и всеми прочими документами.
– Глядь сюда, – подозвал он. – Не это ищешь?
– Это…
– На вот, все в целости. Забирай, пользуйся!
Жорка осторожно принял, ожидая какого-то подвоха. Но отчим скорчил физиономию в отдаленном подобии улыбки.
– Спасибо, я пойду тогда, – поблагодарил Георгий.
– Само собой! – согласился полицейский. – А где пропадал-то?
– Долгая история…
Из комнаты донесся резкий крик младенца. Затем оттуда вышла новая жена Сергея Пантелеевича.
И разговор прекратился сам собой. Поймав ненавидящий взгляд незнакомой ему женщины, Гимназист быстро покинул прежнее жилище и отправился искать новое. Теперь он снова мог именоваться Георгием Константиновичем Ратмановым, причем делать это вполне официально.
Жора снял себе самый дешевый угол, вытянув белый билет прямо из окошка дома на Тихоновской улице. Билетики, или объявления о сдаче жилья, вывешивались повсюду, при этом розовая бумага сообщала о сдаче квартиры целиком, зеленая – о комнате, белая обозначала угол. А большего Георгию и не требовалось.
В продолжение следующих дней он еще не раз прогуливался неподалеку от дома Любы Столетовой, но так и не решился зайти. Когда вечером она возвращалась домой, он исчезал в темноте и в одиночестве возвращался к себе. Люди по углам съемной квартиры менялись – спустя годы он даже не вспомнит их имен, рода занятий или возраста. Потому и свой день рождения, в последний день октября 1903-го, он также отметил вне чьего-либо общества. Ему исполнился двадцать один год, и он снова стоял на распутье.
С обретением документов Георгий обрел не только права, но и обязанности, присущие подданному Российской империи. Одна из которых – воинская повинность. Еще с петровских времен практиковались рекрутские наборы, когда каждая община поставляла в армию по пять-семь человек с тысячи. Кого отдавать, а кого оставить, решал сход. А произведенный выбор обрекал рекрутов на пожизненную службу. Но постепенно служба стала необязательной для дворян, а Екатерина II сократила срок и для низших сословий до четверти века. Николай I урезал службу до двадцати лет, его сын Александр II – и вовсе до семи. Отслужив положенное, солдаты отправлялись во временные отпуска, откуда могли быть вызваны только в случае войны. Наконец военный министр Милютин придумал для России всеобщую и всесословную воинскую повинность по прусскому образцу. Рекрутов сменили новобранцы, и в армию стали привлекать всех молодых мужчин, которым к 1 января года призыва минуло полных двадцать лет.
Разумеется, были отсрочки и исключения. От службы освобождались доктора, учителя, ученые, художники, священники и студенты на время обучения. Влияло на категорию годности семейное и имущественное положение. Не призывали многих «инородцев», Финляндия отстаивала право на собственные воинские формирования, а евреев не брали во флот. Однако Георгий, которому только-только стукнул двадцать один год, в картину воинской повинности вписывался идеально. И по законам своего времени должен был… тянуть жребий. Причем каждый военнообязанный делал это только раз в жизни. А в Уставе был отдельный пункт, что ежели кто сделает это, даже по недоразумению, вне своей очереди, он все равно отправится исполнять выпавшее предназначение! Хотя и не сказать, что Жора попал в воинское присутствие случайно…
– Ратманов!
– Я.
– …Рябуха!
– Я!
Были здесь и другие экс-гимназисты. Но, к примеру, братьев Свердловых не наблюдалось. Во-первых, им не исполнилось полных двадцати лет. Во-вторых, Яшка уже не раз арестовывался, предпочтя царской армии путь революционной борьбы. А когда наступит призывной возраст у старшего, Зиновия, тот решит эмигрировать, чтобы стать легендой французского Иностранного легиона… Зато присутствовал Сережа Рябуха. Он то и дело глядел на «брата» и всю дорогу над чем-то потешался, или над кем-то.
После уточнения списков настал черед тянуть жребий. Это были заранее заготовленные и пронумерованные билеты. И чем меньше цифра на них – тем выше шанс оказаться в действующей армии. Председательствующий, дородный дядька с густыми усами, и судя по погонам, – штабс-капитан, пометил все билеты одному ему ведомым знаком и опустил в урну из прозрачного стекла, подобную тем, что через сотню лет будут использоваться для голосования.
Только сейчас Георгий осознал всю серьезность момента. Жизнь вновь готовилась поменяться кардинальным образом. И когда штабс-капитан выкрикнул его фамилию, все еще нежный полуребенок, хотя и прошедший за последнюю пару лет через череду испытаний, едва не свалился в обморок. От напряжения на лбу проступил пот, на носу запотели очки, мешая ориентироваться в пространстве, а рука отказывалась брать предначертанный номер.
– Ратманов! Не тяните! – рявкнул военный. – Вернее, тяните! Вы не первый и не последний, кто должен сделать это сегодня.
Собравшись с духом, Жорка, как положено, обнажил руку до локтя, демонстрируя всем, что в ней ничего нет, и, наконец, сделал свой выбор.
– Ратманов, вы испытываете наше терпение! Какой номер вы взяли?
Георгий развернул бумагу и от волнения прочитал по слогам:
– Шесть-де-сять-один…
– Шестьдесят один? Не мямлите!
– Да…
– Не да, а так точно!
– Так точно…
Вытянутый номер передали для проверки. Фамилию Ратманова вписали в несколько новых списков. А Георгий, пока не осознав, что произошло, прислонился со своим жребием к стенке.
– Ну что, братец, ту-ту? Пора на поезд, не забыв надеть солдатские сапоги? – осклабился Сережа, пройдя мимо.
Жора думал сделать вид, что не слышал. Но Сережа толкнул его плечом:
– Я к тебе обращаюсь, брат! Или ты решил, что глухих в войска не отправят? – И он заржал, насколько это было возможно в условиях продолжавшейся жеребьевки.
– Галерка, тихо! – рявкнул штабс.
Сережа послушно замолк. А когда очередь дошла до него, на ходу бросил Жорке:
– Трусишка! Смотри, как нужно тянуть жребий!
Театрально засучив рукава, Сергей многозначительно посмотрел в сторону высокой комиссии и даже в направлении одного конкретного человека. Только сейчас близорукий и уставший Жоржик различил там Рябуху-старшего. Сергей Пантелеевич переглянулся с родным сыном, на приемного же не посмотрел вовсе.
– Тяните! – приказал председательствующий.
– Есть! – Сережа порылся в урне, достал жребий и торжественно зачитал: – Номер сто два!
Рябуха-старший чему-то кивнул. Младший тоже. Проходя мимо Георгия, тот не упустил случая помянуть, что в армию брали вытянувших меньшую цифру: шестьдесят один у Ратманова против ста двух у него.
Далее члены присутствия провели освидетельствование для уже вытянувших жребий. Прежняя варварская практика, когда рекрутов раздевали при всех донага, осталась в прошлом. Теперь разрешалось входить хотя бы в длиннополой рубахе.
– Годен… – прохрипел жирный доктор, закашлявшись и одновременно утирая пот, который обильно струился с нездорово-красного лица. Его в армию точно бы не взяли.
Зато Жорку признали вполне способным стрелять из винтовки и рыть траншеи, несмотря на близорукость и хилую конституцию. Приговор он выслушал уже без эмоций. Во всем происходящем ему виделся фатум – судьба. А единственное, что могло смутить, – поведение Сережи, который по-прежнему смеялся, тыкая в него пальцем. И когда в конце дня объявили результаты набора, Георгий понял причину его смеха.
– Согласно статье пятьдесят Устава о воинской повинности, если в вынутии жребия участвовали два родных брата, родившиеся в одном году, и оба по доставшимся номерам должны поступить на службу, тот из них, кто вытянул больший номер, зачисляется в ополчение… – объявил председательствующий. А ополчение – читай, освобождение.
– Не брат он мне… – не выдержал Георгий и произнес это, хотя бы даже себе под нос.
– Однако, – продолжил офицер, – согласно высочайше утвержденному мнению Государственного Совета об изменении и разъяснении некоторых статей Устава, ту же статью следует читать в следующей редакции…
Сережа только если из штанов не выпрыгивал, упиваясь своим триумфом.
– …Ежели в жеребьеметании одновременно участвовали два или несколько родных, единокровных, единоутробных или просто даже сводных братьев… – отметил читающий, – …а равно и приемыши той же семьи, родившиеся в том же году, и из них двое по доставшимся им номерам должны поступить на службу, то принимается лишь один, вытянувший меньшее число жребия.
Георгию стало особенно тоскливо. Мысль служить рядом с Сережей не вызывала у него теплых чувств. Но еще невыносимее было терпеть, как представители одной семьи раз за разом причиняли ему боль.
– Впрочем, братьям не возбраняется и мена жеребья, – добавил председатель для проформы. – Ежели таковое желание имеется…
Жора поднял глаза. Это не шутка?
– Нет, спасибо большое! – объявил во всеуслышание Сергей Сергеевич. – Я бы с радостью, да нужно помочь отцу поднимать меньших братьев и сестер. Уверен, Георгий достойно представит всю нашу большую семью!
Напоследок Ратманов заметил в группе поддержки брата еще и Любу Столетову. Тоска накрыла с головой. Покидая воинское присутствие, он больше не видел ничего и никого вокруг. А когда за спиной раздался голос Сережи, внутри Гимназиста будто что-то сломалось… Что именно говорил ему сводный родственник, решил зарыть топор войны или снова насмехался, уже не имело значения. В порыве ярости Жора накинулся на Сергея и, несмотря на свое хрупкое телосложение, вцепился в его горло мертвой хваткой. Серега пытался сбросить его, вернее, оторвать, молотил кулаками, но тщетно. Тот впился как клещ, и, казалось, вытащить его можно было только вместе с кожей и мясом самого Рябухи!
Все кончилось бы плачевно, не подоспей вовремя Люба и еще несколько человек из компании брата. Кажется, она осознала, что ссора в конечном счете произошла из-за нее. Ее глаза наполнились слезами. Она громко увещевала обоих, но доставалось все равно Георгию:
– Отпусти его! Отпусти Сережу! Побойся бога! Ты же его задушишь!
Когда их, наконец, разняли, Сергей хрипел и остался лежать плашмя на земле, в то время как Георгий еще продолжал дергать руками и ногами, хотя его держали четверо. Люба предложила… сдать его в полицию и даже более конкретно – околоточному Рябухе, если тот еще далеко не ушел. Но его сын резко перебил ее изменившимся после потасовки голосом:
– Я запрещаю говорить отцу!
– Но Жора тебя чуть не…
– Молчи! Никто никого пальцем не тронул!
– Все видели…
– Никого пальцем! – выкрикнул Сережа истерически и добавил: – Ратманов отправляется в армию, а я не вижу смысла его задерживать!
Возможно, нежелание Рябухи выглядеть слабым избавило Георгия от новых проблем. А Любовь напоследок посмотрела на Гимназиста уже немного другими глазами.
Провожали новобранцев с недавно открытого Ромодановского вокзала. Шум стоял неимоверный: офицеры проводили перекличку, последние напутствия давали родственники, ржали кони, ругались извозчики. На прощание с семьей давался месяц, но Георгию он был не нужен. Ратманов уходил один, и снова с сердцем, полным злобы. Каждый шаг отдалял его от милого наивного юноши, книгочея-рифмоплета и прилежного гимназиста, каким он был когда-то.
Правда, этого не знал Дятел, молодчик из банды Хряка, который высматривал в толпе тех, за счет кого можно было поживиться. По старой памяти подошел к Георгию. Но в ответ услышал совсем не то, на что рассчитывал.
– Нет у меня ничего! – резко отозвался Ратманов и пошел по своим делам.
Дятел не решился последовать за ним.
– Жора Гимназист… – протянул бандит с недоумением и где-то даже уважением.
Была там и Люба. Но драгоценное время было упущено. Георгий даже не взглянул в ее сторону, когда садился в переполненный новобранцами поезд. Как выпускнику шести классов гимназии, ему полагались не пять лет, а год и шесть месяцев действительной военной службы. Вот только не думал Ратманов, что уже через два месяца грянет большая война и продлятся те самые полтора года…