В Казани, еще одном городе на Волге, однажды произошло чрезвычайное происшествие. Сводка местной газеты гласила: «12 декабря, в восемь часов вечера, в Подлужной, у реки Казанки, нижегородский цеховой А. М. П. тридцати двух лет, – с возрастом журналисты, как обычно, напутали, – выстрелил из револьвера в левый бок с намерением лишить себя жизни…»
Причин для столь радикального шага было несколько. От нищеты и общей неустроенности до ухода в мир иной сразу нескольких ближайших родственников. В том году молодой человек схоронил бабку, спустя три месяца и деда, а отца и мать потерял еще в несознательном возрасте. Но была и другая причина, о которой сообщалось в записке, найденной исправником рядом с истекавшим кровью телом. В ней упоминался некий немецкий поэт, выдумавший зубную боль в сердце. А в глазах местных обывателей боль эта носила вполне конкретное имя – Мария. Она была сестрой хозяина булочной на Мало-Лядской улице. В том же заведении трудился и сам пострадавший.
Поступок его не был спонтанным, о чем можно судить по тщательности подготовки. Предварительно была изучена анатомия человеческого тела. На базаре юноша приобрел надежный револьвер и отправился в подобранное заранее укромное место, правда, с живописным видом на реку, – решивший свести счеты с жизнью был еще тот эстет.
Проходя мимо монастыря, он нашел время переброситься парой фраз и с местным сторожем. Дело было зимой. Татарин в шапке-ушанке и тулупе на овечьем меху гладил толстыми рукавицами замерзающего котенка. Прохожему это не понравилось, и он попенял «живодеру»:
– А-ну, положи его за воротник, чай не лето! – возмутился обладатель характерного нижегородского говора.
– Тебя не спросили! – проворчал сторож уже на татарский манер.
– Хорошая животинка… Пусть живет… – отметил нижегородец и побрел дальше.
В последний раз взглянул с Федоровского бугра на Казанку, достал револьвер и выстрелил. Вот только довести задуманное до конца не получилось. Во-первых, пустив пулю в левый бок, с намерением непременно достать до сердца, самоубийца промахнулся, прострелив себе легкое. Оставался шанс скончаться на безлюдном пустыре от потери крови, но и тут вмешались обстоятельства. А точнее, татарин, который счел прохожего подозрительным. И когда услышал звук, похожий на выстрел, уже знал, кого искать. Нижегородца успели довезти до больницы. Посчитав спасение чудом, доктора на всякий случай освятили его палату, а самого выжившего оперативно отлучили от церкви.
Дословно причины своего поступка он изложил так: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце. Прилагаю при сем мой документ, специально для сего случая выправленный. Остатки мои прошу взрезать и рассмотреть, какой черт сидел во мне за последнее время…» Взрезать и рассмотреть черта, правда, тогда не получилось. А молодой человек, можно сказать, легко отделался. Однако пуля, пусть и пройдя навылет, спровоцировала туберкулезную болезнь, от которой ее носитель будет страдать всю жизнь – еще без малого пятьдесят лет!
Варвара Никитична Ратманова сгорела от чахотки – читай, туберкулеза – еще до середины лета, спустя всего несколько недель после испытаний на зрелость Жорки-гимназиста. Сергей Пантелеевич безбожно запил, потерял всякий стыд и принялся распускать руки. Но если раньше Георгий был за матерью как за каменной стеной, теперь защитников у него не осталось. Семья Рябухи стала для него чужой, да и с городом, где он вырос, его связывали лишь дурные воспоминания.
Провожая мать в последний путь, юноша повторял одно:
– Несправедливо…
Решение уехать пришло само. После похорон Жора не стал возвращаться домой, даже за своим нехитрым скарбом или вещами матери, которые можно было продать. Он просто пошел в противоположную сторону. Денег на поезд или пароход не было, четкого плана тоже. Но на Сенной площади всегда толпились извозчики. В прежние времена Ратманову потребовалось бы очень много времени, чтобы решиться подойти к кому-нибудь, заговорить первым, да и просто заговорить! Теперь у него не было другого выхода.
– Дядь, не возьмете меня с собой? – спросил он у первого попавшегося мужичка с хитрым прищуром.
Тот уже расхаживал перед Жоркой словно девица на выданье.
– Ишь какой! – Мужик наградил гимназиста колючим взглядом и наверняка сделал вывод о его неплатежеспособности. Но на всякий случай спросил: – А заплатить есть чего?
Парень покачал головой.
– Скверно… Ну и иди, куда шел! – ответил извозчик невежливо.
Георгий кивнул и направился к следующей телеге. Однако первый встреченный закряхтел у него за спиной, заставив обернуться:
– Слышь, малец, обожди, а сколько тебе годов-то?
– Восемнадцать, – соврал гимназист.
Столько ему должно было исполниться в конце года.
– Сколько-сколько? В твои года я выглядел не так! – Собеседник чесал бороду, все еще сомневаясь. – Бумаг никаких тоже нет?.. Поди ж ты… Не убил никого хоть?
Жорка изо всех сил замотал головой.
– Ну и слава тебе, Господи! – Мужик перекрестился двумя перстами. – А куда ехать-то?
– Куда вы, туда и я…
– Ишь… Ладно… Ты к тому не ходи… – Мужик указал кулаком на конкурента. – Погуляй пока что… А после заката и воротись… Я как раз собирался в Рыбинск ехать, утра можно не ждать… А там чего-нибудь удумаем…
Жорка кивнул и побежал было с Сенной, но извозчик вновь окликнул его:
– Митрофан Силыч я, для своих – просто Митрофан. Еду купить, надо думать, тебе тоже не на что… – И он протянул половинку хлебной сайки.
А Георгий в знак благодарности поклонился. Это был его обед.
Нижний еще не называли столицей закатов, но и тогда они были не менее яркими. В сумерках сирота попрощался с городом детства. А вернувшись на Сенную, еще и поужинал. Митрофан накормил его второй половинкой сайки и выдал лохань молока.
Не привыкший к обществу, Ратманов в дороге по большей части молчал. Не произнес ни слова о смерти матери или разрыве с любимой. А бывалый извозчик и не настаивал. Тем более что сам был горазд почесать языком, поведав немало баек: от случая в Окском батальоне, где какой-то бродяга ударил ножом постового и попытался похитить армейскую винтовку, до отравителей, которые несколько лет кормили ядом перепелов, чтобы затем подать птиц на стол своей жертве…
– Злые люди, – только и произнес Георгий.
– Но кто их такими сделал? – задался вопросом мужик.
А после, наконец, придумал, чем занять Гимназиста – только так он теперь и называл Жору:
– Чой-то я сразу не сообразил? Гимназист… Ты ведь грамоту разумеешь, да?
– Ну да.
– Тут письмецо пришло одно… от дочки… Уж месяц как… А может, и все два… Я все как-то не решался его прочитать… Тем более что и не умею…
– Могу прочитать.
Мужик полез за пазуху и вытащил на свет божий мятую и пыльную записку. Казалось, она пролежала там не два месяца, а много лет. Георгий аккуратно взял ее. А Митрофан и вовсе перестал дышать, ожидая, когда гимназист прочитает записку.
– Отец, не уходи. Купи на рынке хлеба. Мы с матерью ждем тебя…
– Все? – переспросил Митрофан, отчего-то сглатывая слезы.
– Все, – развел руками Георгий.
– Ладно, считай, уже не зря встретились…
Оставшуюся часть пути кучер был уже не столь словоохотлив. А Георгий привычно молчал, думая о своем. Они ехали, изредка останавливаясь по нужде, наскоро перекусывая и снова трогаясь в дорогу. В Рыбинске, куда прибыли трое суток спустя, Митрофан накормил попутчика уже до отвала. Да еще с собой дал еды и немного денег. Мир оказался не без добрых людей.
Так, на перекладных Жорка добрался даже не до Москвы, ближайшей к Нижнему, а до самого Петербурга. По пути еще не раз встречались добрые и не очень люди. Георгия дважды грабили, а однажды самого обвинили в краже и чуть не побили за это. Приходилось по колено в грязи выталкивать экипаж из придорожной канавы. А после ливня, больше похожего на вселенский потоп, – часть пути проделать вплавь. Вчерашний ботаник с каждым днем набивал шишки и обретал драгоценный опыт. Суровые извозчики и малограмотные крестьяне нередко потешались над ним. Но время от времени кличка Гимназист звучала почти гордо. В долгой дороге попутчики уже и сами были не прочь услышать от него про сотворение мира, гладиаторов Рима или нашествие Наполеона. А когда было настроение, он читал стихи…
В Санкт-Петербурге молодому человеку не понравилось сразу. Столицу в ту пору часто именовали городом чиновников и военных. Не было в ней ни хлебосольства Москвы, ни уюта провинциального Нижнего. Вдобавок у въезда в город дорогу повозке перебежала свора беспородных псов. Во всяком случае, так решил Георгий. Но возничий его разубедил:
– Да крысы это! – Обычное, мол, дело, повылезали из подвалов подышать воздухом.
Близорукому, но имевшему богатую фантазию юноше они представлялись даже еще более крупными, чем были на самом деле. Будь на его месте корреспондент иностранного издания, тот наверняка приплел бы сюда и медведей, разгуливающих по улицам российских городов. Припомнил Жорка и Пушкина, который испугался перебежавшего дорогу зайца, развернул экипаж и не поспел в столицу к восстанию декабристов…
За Московскими воротами начинался уже Петербург Достоевского. Шумная и грязная Сенная площадь, Вознесенский мост, с которого сиганула в воду мещанка Афросиньюшка, квартира Раскольникова в Столярном переулке и старухи-процентщицы на Средней Подъяческой, где тот и укоротил ей век. Был в городе и парадный центр: Невский проспект, Дворцовая площадь, Стрелка Васильевского острова, но… Мечтательный отрок семнадцати лет, да еще и с зубной болью в сердце, воспринял все в духе классика: казалось, все либо спешат на бюрократическую службу, либо норовят обобрать тебя до нитки, либо прикидывают, с какого моста сподручнее броситься вниз.
Недалеко от Сенной раскинулась и по-своему знаменитая Вяземская лавра – еще ее называли чревом Петербурга. То была настоящая клоака, которая несколько десятилетий подрывала репутацию всего города. Появляться здесь было опасно даже днем и с толпой провожатых, не то что вечером и без охраны. Хотя начиналось все довольно прилично. Один из князей Вяземских приобрел участок земли и отгрохал на нем красивый дом в стиле барокко. Рядом поселились замечательные соседи, приезжал даже Пушкин, встретив здесь прекрасных дам, которым посвятил «Я помню чудное мгновенье…» и «Я вас любил, любовь еще, быть может…». Но остальной участок князь решил застроить доходными домами. А благодаря соседству с крупнейшим в городе рынком честных обывателей вытеснили оттуда спекулянты, воры и убийцы, просторные квартиры поделили на углы, а углы – на голые койки.
– Эка занесло тебя, барин! – посмеялся над интеллигентным юношей недобрый возничий, оставив его в Вяземке.
Сняв по наводке кучера временный угол, без оплаты, но с условием наколоть дров и перетащить их на квартиру местной старухи-процентщицы, Жора ненадолго выдохнул. По здешним меркам почти приличное место! Под боком – Корзиночный флигель, а не притон с ворами и убийцами. Но Георгий все равно пребывал в ужасе. Домашний мальчик в лучшем случае имел в соседях полунищих корзинщиков и чернорабочих. Спать ложился, опасаясь за свою жизнь, а утром просыпался в слезах, ища глазами очертания квартиры пристава Рябухи, Любу Столетову, да еще живую мать.
Мать, кстати, перед смертью оставила письмо, которое он так и не решился прочесть… Что она хотела ему сообщить? Скорее всего, наивно верила, что все будет хорошо, он выдержит экзамены в университет и выбьется в люди. Как же она ошибалась! И снова он засыпал в слезах, пряча их в подобии подушки, скомканной из собственной рубахи.
Утром проснулся от стойкого запаха перегара. А открыв глаза, едва не свалился с койки. Над ним склонился верзила с бородой лопатой, которая почти касалась лица Гимназиста. Без капли смущения мужик рассматривал спящего, словно тот был и не человеком вовсе, а заспиртованным младенцем из петербургской Кунсткамеры.
– Хгм! – крикнул он, обнажив сразу несколько железных зубов с привкусом ржавчины.
Даже молчание такого человека могло вызвать мурашки на коже. А уж когда мужик заговорил хриплым прокуренным голосом, сердце Георгия ушло в пятки! Тем не менее молодой человек попытался собрать мысли в кучу и огляделся. Помимо хриплого вокруг собиралась целая толпа. Сплошь – мужеского пола и по большей части голых по пояс. А тела некоторых из них до кучи были испещрены татуировками.
Все разом загалдели, принявшись обсуждать нового жильца и задавать сопутствующие вопросы. С точки зрения здравого смысла, в их любопытстве не было ничего криминального. Они спрашивали, как Жорку зовут, откуда он приехал и чем занят по жизни. Но это если смотреть на ситуацию взглядом взрослого и умудренного хоть каким-то опытом человека. Для юноши, который еще вчера держался за мамкину юбку, все выглядело иначе. Его обуял животный страх. Не произнеся ни слова, Жора схватил нехитрый скарб – единственный узел, припрятанный под «подушкой», – и, промчавшись мимо удивленных сожителей, нашел временное спасение на улице.
Но остановиться и отдышаться позволил себе только через час, когда покинул пределы Лавры и добежал до самого Невского! Парня предательски душили слезы. Ведь он снова остался без крыши над головой, дров старухе не наколол, денег не нажил… словом, проиграл по всем фронтам. Однако за продолжительное время в дороге между Нижним Новгородом и Петербургом его посетила одна идея.
Под вечер нижегородец оказался в приемной популярной газеты «Россия». И хотя о тонкостях газетного дела Жора не знал ровным счетом ничего, зато успел настрочить дюжину стихотворений в подражание известным поэтам. Поправив за пазухой письмо матери, он извлек оттуда еще несколько скомканных листков и стал ждать вместе с толпой подобных же «народных корреспондентов». Чуда, однако, не произошло. Под вечер двери редакции наконец распахнулись, – но лишь для того, чтобы работники газеты разошлись по домам. Толпа в приемной пришла в возбуждение: на сегодня все, можно попытать счастья разве что завтра…
Георгий не столько даже расстроился, сколько стал думать, как ему выжить. Остаток дня бесцельно шатался по городу. В качестве отхожего места использовал дворы-колодцы, откуда приходилось быстро убегать под крики петербургских старушек. Из еды имел лишь черствую булку, позаимствованную у соседей по Вяземской лавре, да червивые яблоки, которые стряс с окрестных деревьев. Жажду утолил, чудом наткнувшись на бочку с водой – мутной и, вероятно, оставшейся после стирки, но на вкус вроде ничего. Ближе к полуночи схоронился на Царскосельском вокзале. Уже довольно скоро он станет Витебским и обретет просторное здание в стиле модерн. Пока же сотни приезжих со всех губерний, бродяги и карманники в лучшем случае лежали там вповалку, а чаще спали стоя. Но Георгий пережил и это.
А наутро, столь же немытый и потный, и даже сильнее, чем прежде, вновь побрел в редакцию газеты. Со второй попытки ему удалось-таки обратить на себя внимание. Возможно, запахом, но тем не менее… Один из сотрудников «России» сжалился над юношей, напоминавшим Ломоносова, когда тот три недели пешком шел из Архангельска в Москву, и ввел его в курс дела:
– Это, конечно, мило с вашей стороны, но вы попали сюда в самый неподходящий момент… Вы зачем пришли? Предложить что-то для публикации?
Георгий кивнул.
– Поздно, юноша… Издание закрывается!
– Во сколько?
– Совсем! Работать стало никак невозможно, понимаете? Не останется скоро никакой «России»…
С тем же успехом Георгий побывал еще в нескольких редакциях. Из «Петербургской газеты» рифмоплета отправили прямиком в… баню! А последний гвоздь в крышку гроба забил кто-то из младших служащих «Петербургского листка»:
– Что это? Бальмонт?
– Нет, это мои стихи…
– Подражаете?
– С уважением и благодарностью автору…
– Ах, с благодарностью! – Журналист быстро заложил все бумажки Георгия обратно ему за пазуху. – Понимаете, в чем ваша беда?
– Нет.
– Вы не только пишете ужасные вещи – это еще полбеды… Вы еще и подражаете абсолютно пустому, бесталанному и вредному автору! Почитайте-ка лучше… Горького! Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем… Вот это я понимаю! А не эти ваши декадентские штучки! Человек сначала жизнь познал, пол-России пешком обошел, а уж потом… Хотя, положа руку на сердце, я вам в принципе рекомендую выбросить всю эту блажь из головы. Это не ваше. И не благодарите! – заключил собеседник, с умным видом закручивая длинный ус.
Поскольку других советчиков у Георгия в ту пору не было, он воспользовался последней рекомендацией. Искал себя на подсобных работах, трудился помощником пекаря и даже временно вернулся в Вяземскую лавру, чтобы заняться плетением корзин и разбором тряпок, из которых после ряда манипуляций шилась почти новая одежда. Закончил помощником письмоводителя – все-таки пригодилась грамотность, пусть поэтом он и не стал!
Ратманов спал на вокзалах и на улице, в плохо запертых сараях и просто на задних дворах чужих домов. Сменил и несколько квартир, в которых попадались всякие жильцы. К примеру, однажды делил кров с рабочими завода «Бывший Розенкранц» на Выборгской стороне, где едва не стал жертвой коммунального быта. Посреди ночи кто-то из работяг принялся бегать по квартире и искать неведомую белку, вдобавок размахивая топором. Гимназист еще ни разу не пробовал спиртного, а потому о белой горячке знал лишь понаслышке. Повезло, что поднялся попить обычной воды и удачно разминулся с дебоширом. Тот зарубил топором другого соседа, на том успокоился и сбежал куда-то на преступную Охту.
Служитель закона, придя проверить, кого там черт забрал, выглядел уставшим еще до того, как приступил к дознанию. Затем началось долгое заполнение бумаг. К околоточному выстроилась длинная очередь из тех, кто не столько давал показания об убийстве, сколько должен был рассказать о революционных настроениях своих соседей. Процедура сводилась таким образом к проверке документов и внесению данных о жильцах в списки полиции.
Но вот из комнаты, где сидел надзиратель, вышел очередной сосед – по виду опытный, поживший человек, – схватил Ратманова за руку, едва не оставив на ней синяк, и оттащил в сторону. Все случилось еще до того, как Жорка успел отправиться на допрос.
– Малец, я гляжу на тебя и думаю, ну не дурак ли?..
Георгий смотрел непонимающе.
– Говорю, не дурак ли ты, коли сидишь в этой очереди и добровольно готов пойти в полицию? – уточнил доброжелатель. – Приводы уже были?
– Нет.
– Документы в порядке?
– Нет.
– Так и тикай отсюда! Чтоб только пятки сверкали! Нечего тебе тут искать. Потом расхлебывать замучаешься…
Жорка колебался. Тогда, не дожидаясь ответа, незнакомец просто вытолкал его из квартиры:
– Пшел вон отсюда! Потом спасибо скажешь!
Так пасынок полицейского, бывший гимназист и отличник едва не оказался по ту сторону закона. А заодно подивился загадочному устройству вещей. В полицию обращаться оказалось делом опасным, а какому-то проходимцу, очень похожему на бандита, пришлось поверить. На этой развилке всякое могло случиться. Задержись в квартире на минуту дольше, и история Ратманова сложилась бы совсем по-другому. Может, и в революционеры пошел бы, чем черт не шутит…
В последний день октября 1901 года Георгий отметил восемнадцатый день рождения. В то время понятие совершеннолетия было расплывчатым. Тем не менее молодой человек претендовал на целый ряд прав и обязанностей подданного своей страны. Согласно законодательству империи Жора достиг возраста вступления в брак, уже год как мог распоряжаться имуществом, правда, только через попечителя и если бы оно у него было, уже два года назад мог поступить на государеву службу и уже три как имел право свидетельствовать в суде. До призыва в армию еще не дотянул, тогда это происходило с двадцати лет, но все еще впереди…
Праздновал день рождения Георгий в гордом одиночестве и ничего от жизни не ждал. Однако уже какое-то время назад дал себе зарок кое-что сделать. Сидя на лавочке у Петропавловской крепости, в ожидании полуденного выстрела из пушки Нарышкина бастиона, юноша впервые решился выпить. Он пригубил купленную по такому случаю португальскую мадеру, и вино, к его удивлению, оказалось не таким уж и горьким, заставив расслабиться и обрести необходимую смелость для следующего шага. Затем извлек из-за пазухи уже очень потертое письмо матери – Жора доставал его каждый день, и не по одному разу, но так до сих пор и не решался вскрыть. А тут, наконец, решился. И, пробежав письмо глазами, узнал шокирующую правду о себе…
Мать Георгия открыла сыну, что его истинный отец – никакой не Рябуха, разумеется, и даже не Константин Ратманов, а… миллионер Николай Бугров. Варвара Никитична была одной из тех самых временных невест Бугрова, о которых когда-то рассказывал обитатель нижегородского острога, а много лет спустя напишет и Максим Горький. При этом женщина оказалась строптивой, или же слишком гордой, не захотела жить в одинаковых домиках в три оконца, которыми купец задабривал своих бывших.
Сразу после рождения сына Варвара сбежала с младенцем в Нижний Новгород и какое-то время скрывалась под чужим именем в бугровской же ночлежке на Нижнем базаре. Там-то ее и заприметил и пожалел молодой полицейский Ратманов, вместе с товарищем, Сергеем Рябухой, участвовавший в рейде на беспаспортных. Константин Иванович влюбился в Варвару без памяти, сделал ее своей законной женой, а ребенку дал свое отчество и фамилию. Но добрый отчим погиб пять лет назад. А мать не успела нажить никаких капиталов. И теперь умоляла сына пойти и поклониться своему настоящему отцу, Бугрову. Это могло бы в одночасье изменить жизнь ее мальчика. Вот только Жора вспоминал сейчас о другом человеке. Каким бы богатым ни был Бугров, он в подметки не годился Константину Ивановичу. Крепко задумавшись, бастард[30] налил себе еще вина.