1

Самое видное положение на главной, Благовещенской, площади занимало вытянутое трехэтажное здание Первой нижегородской губернской мужской гимназии. Учебное заведение дало городу немало выдающихся выпускников. А одним из лучших и по прилежанию, и по поведению в том году был уже семнадцатилетний Георгий Константинович Ратманов. До выпускных экзаменов юноше оставался месяц, и вряд ли за это время что-то могло произойти…

Гимназист обладал хрупким телосложением и детским выражением лица, все еще носил очки и предпочитал книжную реальность той, что ждала его за окном. Он был совсем не похож на покойного отца – устрашающего вида полицейского саженного роста. Характером тоже не вышел, ничего не взяв уже от матери. А на уроках обыкновенно витал в облаках. Потому, когда под сдержанный смех всего класса к нему на цыпочках подкрался преподаватель древних языков, чех по происхождению со смешной фамилией Сметана, Жору удалось застать врасплох.

Анджей Ростиславович тихо встал за спиной ученика и еще с минуту боролся с желанием немедленно выгнать того из класса. А потом выхватил из рук Георгия тетрадку, поля которой были испещрены короткими стихами, напоминающими японские хокку, и зачитал их вслух, еще раз подняв подростка на смех:

«Сквозь окна гимназии Листья кружатся, что мысли, А знания – в тишине…»

Учитель сделал паузу. Но поскольку ученик не нашел в себе сил дать отпор, зачитал еще:

«Книги пылятся в ряд, Ветер шепчет о лете, Скоро время мечты…»

– Эти, с позволения сказать, стихи… никакого отношения к уроку греческого языка не имеют, – процедил сквозь зубы Сметана. – Или имеют?

Георгий опустил голову. А педагог с угрожающим видом поправил пенсне и велел Ратманову остаться после урока.

– И что же можно извлечь из всей этой истории? – продолжил учитель, подняв еще одного ученика, Сергея, который, как и все, с трудом сдерживал смех.

– На уроке греческого нужно писать стихи на греческом, а не на японском! – ответил тот. – А на уроке латыни – на латинском!

Хотя шутка не вызвала одобрения учителя, он все же признал в ней «признаки остроумия» и, усадив Сергея на место, добавил:

– Вывод, который следует сделать, заключается в следующем… Как вы ведете себя в гимназии, так будете вести и потом! Кто был дураком и отстающим, тот и после ничего не добьется! А кто усердно учился, тот пополнит ряды образованных, воспитанных и преуспевших нижегородцев!

После урока Ратманов остался в классе, один на один со Сметаной. Анджей Ростиславович еще битый час пытал гимназиста, добиваясь ответов, которые сам бы хотел услышать.

– Так о чем мы говорили на занятии?

– Не помню, – честно отвечал Георгий.

Тогда учитель сделал вывод, что ученика на уроке не было, и был полон решимости зафиксировать в классном журнале факт прогула. Но Ратманов тихо подавал голос и снова ломал стройный и логичный ход мыслей преподавателя:

– Я присутствовал…

– Тогда расскажи, что ты услышал! – парировал старший.

– Я в самом деле не помню содержания урока… к большому сожалению, – вновь признавался ученик.

– Такого быть не может! – ругался Сметана. – Если ты был на уроке, то обязан помнить, о чем шла речь! Если не можешь ничего воспроизвести – значит, тебя там не было! Я сделаю сопутствующую запись в журнале, и совет гимназии решит, допускать ли тебя до последующих испытаний!

– Если бы я сказал, что помню, о чем шла речь, я бы соврал, – повторил гимназист.

Препирательства принципиального учителя с честным учеником могли продолжаться еще долго. Сметана не раз просил людей, рвавшихся в класс, подождать за дверью. Со слезами на глазах призывал Георгия усовеститься и перестать издеваться над пожилым и не очень здоровым человеком. А в результате в кабинет стремительным шагом и без стука вошел директор гимназии. Отметив, что время, отведенное на урок, давно истекло, он потребовал немедленно очистить помещение и тем самым положил конец дискуссии. Преподаватель так и не успел ничего записать в журнал, а только пробормотал себе под нос: «Будет исполнено…»

На спускавшегося по парадной лестнице гимназии маленького и сутулого Анджея Ростиславовича больно было смотреть. Учитель древних языков, казавшийся сейчас особенно старым, смотрел перед собой невидящим взглядом и повторял лишь: «Не понимаю…» В этот момент сверху упал какой-то предмет. На поверку оказавшись спелым турецким арбузом, он разломился на части у ног преподавателя и забрызгал все вокруг алой жижей, напоминающей сгустки крови. Подняв глаза, но не увидев ничего, кроме неопознанных спин убегавших учеников, Сметана воздел руки к потолку: «За что?!»

2

Вместе с Ратмановым в гимназии обучались и известные впоследствии братья Свердловы. В отличие от ботаника Жорки те были настоящими сорвиголовами. Выделялся младший – Веня-Беньямин. Чуть в тени оставались старший – Залман-Зиновий и средний – Яков-Аарон. Но история презабавная штука. Спустя время Зиновий[28] станет приемным сыном самого Горького, уедет во Францию, вступит в Иностранный легион и дослужится в нем до бригадного генерала. А Яков так и вовсе дорастет до руководителя Советской России[29]. Мог ли кто-то допустить подобное, когда они сбрасывали арбуз на строгого учителя древних языков? Уж точно не Анжей Ростиславович…

Однако лучшим другом Георгия был другой ученик – тот самый Сергей, в шутку заметивший, что на уроке греческого стихи нужно писать на языке Платона. Теперь он шагал по залитому солнцем Волжскому откосу, на месте которого пленные немцы когда-нибудь построят самую длинную в нашей стране Чкаловскую лестницу. Вот только до последнего столкновения с Германией должны будут случиться еще несколько войн, а знаменитый летчик Валерий Чкалов, который осуществит первый беспосадочный перелет из Москвы в Америку через Северный полюс, еще даже не родился.

Вряд ли подозревая о чем-то подобном, гимназист взахлеб рассказывал про недавний курьез на уроке юной красавице Любе.

– Кто же это замечтался на занятии? – спросила она. – И кто писал стихи на японском языке?

В ее глазах читался неподдельный интерес, и Сергей не смог этим не воспользоваться.

– Я! – соврал он.

Глаза девушки распахнулись еще шире – гимназист нравился ей все больше.

– А вы можете почитать что-нибудь из японского?!

Сергей попытался по памяти воспроизвести «хокку» с урока греческого, но вспомнил только первую строчку:

– Сквозь окна гимназии…

– Да-да, хорошо! – поддержала его слушательница.

Пришлось выкручиваться и сочинять оставшееся, глядя по сторонам и рифмуя то, что попадалось на глаза:

– Сквозь окна гимназии… видна улица… А на улице чугунная ограда…

– Ну да, очень поэтично… – соврала Любовь.

Сергей попытался придумать еще что-то: про стены древнего кремля и золотые купола нижегородских церквей. Но, увы, его стихи оказались хуже оригинала, и Люба явно начала терять интерес к поэзии. Парень даже обрадовался, когда на Благовещенской площади ее окликнула подруга.

– Прошу извинения, меня зовут! – сообщила Любовь и, испытав не меньшее облегчение, побежала к однокашницам по женской Мариинской гимназии.

Сергей выдохнул и ударил по загривку младшего гимназиста, который пробегал мимо и случайно попался ему под руку.

3

Если выражаться языком начала двадцать первого века, Сережа был мажором – сыном высокопоставленного полицейского чина Сергея Пантелеевича Рябухи. В свое время тот служил вместе с приемным отцом Георгия. Но пять лет назад Константина Ивановича Ратманова, известного своей честностью и неподкупностью, порешили злодеи. На убийц полицию навел бродяга, который вскоре сгинул где-то в Сибири. А операция по поимке душегубов стала звездным часом уже для Рябухи-старшего. Героически уложив их из пистолета, он нацепил на грудь медаль с надписью «За беспорочную службу в полиции», смог сдать экзамен на первый классный чин и сделал с тех пор головокружительную карьеру: кандидат в околоточные, околоточный, помощник пристава, участковый пристав Макарьевской, или ярмарочной, части. Это означало, что Сергей Пантелеевич управлял теперь одной четвертой частью всей нижегородской полиции, назывался коллежским советником и откликался на «ваше высокоблагородие».

При этом повадки взрывного и порой даже дикого человека, когда-то выбившегося в люди из бедноты и кое-как окончившего курс ремесленного училища, никуда не делись. Рябуха говорил сухо и только то, что нужно было ему, мог накричать по любому поводу и без оного. В семье не терпел других мнений, кроме своего. Коронные фразы Сергея Пантелеевича «Куда вперед батьки лезешь?» и «Сопли подотри!» красноречиво говорили о его характере.

Кроме того, полицейский уже давно подбивал клинья к матери Жорки – Варваре Никитичне. Впервые сын мог заметить это, хотя в тот раз и не обратил внимания, сразу после смерти отца. В день похорон Рябуха то и дело оказывался рядом с вдовой, предлагал семье свою помощь и потом уж слишком часто наведывался в дом Ратмановых. Вокруг зашептались, что у Георгия вскоре появится новый папа. Но Варвара Никитична была женщиной с характером и не спешила говорить «да». К тому же Рябуха был хоть и несчастливо, но женат на вечно хмурой и немногословной Евдокии Ивановне, которая почти не покидала дома и всю жизнь занималась только воспитанием пятерых детей, из которых Сережа был старшим.

Чуть больше года назад ситуация начала меняться. Рябуха схоронил жену, сгоревшую за пару недель от быстротечной чахотки. И вот уже на правах вдовца и свободного человека Сергей Пантелеевич вновь отправился свататься к Варваре Никитичне. И в конце концов она сдалась, объявив Жорке, что они должны съехаться с «большим и уважаемым семейством», потому что «так будет правильно».

На самом деле гордая женщина выбилась из сил, пытаясь создать задел на будущее для своего единственного ребенка. После смерти кормильца Ратмановы еле сводили концы с концами. Варвара Никитична бралась за любую работу и надорвалась. Она все чаще болела и уже не знала, что ждет ее дальше. А Сергей Пантелеевич хотя и не мог подарить ей любовь, зато мог обеспечить материально: ее и, главное, – Жорку! Тем более что в одном классе с ним учился еще и Сергей-младший. Женщине казалось, что мальчишки дружат…

На самом деле трудно было найти двух более непохожих подростков. Сын Рябухи был заводилой и душой компании, одновременно и хулиганом, и завидным кавалером для холеных слушательниц женских курсов. Тогда как Жорка слыл чудаком и откровенно избегал таких, как Сергей.

Дети пристава Рябухи поначалу воспротивились появлению в доме чужой женщины, да еще и с чужим ребенком. Но суровый и своенравный отец не обсуждал с ними своих решений. А вскоре они поняли… что жестокость Сергея Пантелеевича распространялась только на них! Варвара Никитична в глазах полицейского была почти святой, он был готов исполнить любой ее каприз, хотя сама она ничего особенного и не требовала. Но самый догадливый из всех – Сережа – смекнул, что чем лучше он будет относиться к мачехе и сводному брату, тем больше пряников получит от строгого отца. Глава семейства мог теперь почти нежно потрепать Серегу по волосам, чего не делал никогда прежде, и даже сказать сыну спасибо за какую-нибудь мелочь, к примеру, за помощь Варваре Никитичне со снятием занавесок.

К Жорке поначалу было схожее отношение – чем лучше обращаешься с ним, тем отходчивее отец. Но спустя несколько месяцев Сергей-младший осознал, что Георгий мог быть полезен и сам по себе. Ведь у него всегда можно было списать! Несмотря на витания в облаках, Георгий оставался одним из лучших учеников в классе, если не во всей гимназии. И даже его поэтический дар можно было использовать в свою пользу – к примеру, для того, чтобы растапливать Жоркиными стихами дамские сердца. Так у Сережи появился полезный друг и брат, помогавший в учебе и личной жизни.

Правда, время от времени напоминал о себе прежний характер Рябухи-старшего и заставлял усомниться в правильности принятого решения. Полицейский все еще любил покричать и ткнуть носом в неровно положенную тапку, причем без разбора между своими детьми и сыном Варвары. Георгию доставалось так же, как остальным. Да и Варвара Никитична тоже была не самой спокойной женщиной. Поговаривали, что в ее роду помимо крестьян-землепашцев была цыганка. Обладательница южной крови громко хлопала дверьми, била посуду и не давала спуску сожителю. А тот отыгрывался на детях, включая Жорку, в то время как жена по-прежнему оставалась для него святой. Но для матери святым был только ее сын. Она хватала ничего не понимавшего подростка за руку, и они вместе убегали из дома. Так было уже не раз.

Полицейский задействовал все свои связи и подчиненных, чтобы вернуть Ратмановых в лоно семьи. После чего просил у Варвары Никитичны прощения, обещая, что весь мир снова будет у ее ног. И она возвращалась, добавляя, что собственная судьба ее не волнует, а мир должен лежать у ног другого человека.

– Позаботься лучше о Георгии!

– Непременно, – соглашался пристав.

Чего не скажешь для успокоения любимой женщины?

4

Встреча Георгия с Любовью из Мариинской гимназии состоялась за две недели до выпускных экзаменов. Все случилось на Черном, некогда Поганом, пруду – в излюбленном месте отдыха нижегородцев. Посреди водоема стоял плавучий храм, а вокруг разбит великолепный сад с гирляндами из китайских фонариков и настоящими фонарями, источавшими мягкий электрический свет, который уже пришел на смену газу. Зимой здесь катались на коньках, летом же работала лодочная станция.

Любовь пришла в жизнь Георгия внезапно! После урока греческого, на котором обсуждалась японская поэзия, романтичная и одновременно хваткая натура девушки заинтересовалась авторством стихов, которые не мог написать столь приземленный юноша, каким был Сергей Рябуха. Задействуя свои связи, Люба довольно быстро отыскала подлинного рифмоплета. Но, поджидая его у стен мужской гимназии, решила лишний раз удостовериться, действительно ли он «пишет стихи по-японски».

Георгий врать тогда не умел и сразу признал авторство, хотя и уточнив:

– Корректнее было бы говорить о стихах в подражание японскому стилю хайку.

Любовь ответом вполне удовлетворилась, а сами стихи, как и их автор, продолжали вызывать у нее неподдельный интерес.

Внешне Жора не производил впечатления на дам, да и учился в исключительно мужской гимназии – образование тогда было раздельным. Его знакомство с представительницей слабого пола в таких обстоятельствах казалось почти чудом. В лучшем случае он мог бы жениться впоследствии на ком-то из дочерей Сергея Пантелеевича Рябухи. Пока еще это были совсем юные барышни, тем не менее он видел их дома каждый день, волей-неволей приходилось общаться.

Но уже сейчас Георгий попал под очарование новой знакомой – Любы Столетовой. И вот они уже прогуливали занятие у Анджея Ростиславовича Сметаны, которое непосредственно предшествовало выпускным испытаниям в гимназии.

– Божественно! Георгий, еще!

Девушка интересовалась не только японской, но и русской поэзией. А Георгий легко и непринужденно декламировал стихи на любых языках:

– Какая?! – Глаза девушки увлажнились. И она схватила Жору за руку. – Любовь?!

Ладони гимназиста вспотели. Но язык еще слушался.

– Н-да… Почти… – В этот момент Ратманов соврал первый раз в жизни.

В оригинале финал стихотворения звучал по-другому:

– Кто автор? Ты?! – Она смотрела на Георгия как на полубога.

– Н… нет. Константин Дмитриевич Бальмонт.

– Ну, тоже неплохо…

Столь же легко и одновременно глубоко гимназист разбирался в истории, географии, алгебре и геометрии, законе Божьем, нескольких древних и современных ему языках. А для ряда романтичных барышень наиболее привлекательным в молодом человеке бывает даже не лицо или мускулы, а ум, язык, стихи или проза. Начитавшись французских романов, Люба могла вообразить остальное.

Девушка попросила купить ей мороженого и покатать на лодке. Рванув к киоску, как заправский бегун, а потом обливаясь потом и смешно перебирая веслами, парень кое-как исполнил все ее желания. Это было то самое первое чувство, которое однажды поражает любого мужчину прямиком в сердце. Для женщины оно чаще представляется игрой – романтической влюбленностью, связанной с прочитанными книжками. Но у сильного пола все иначе – безумный адреналин, разряд молнии, когда ты просто летаешь, либо, наоборот, теряешь дар речи. Хотя… Георгий и Люба пока даже ни разу не целовались – строго говоря, их связь можно было назвать не более чем платонической!

Когда расходились после очередной прогулки, Жора проводил свою Любовь до ее дома, находившегося, к слову, не так уж близко – на Нижнем базаре. И посвятил ей следующие строки:

Технически признанием в любви это еще не было. Но девушка со всей очевидностью вскружила юноше голову.

5

…Настолько, что Георгий едва не завалил выпускные экзамены, хотя знал все предметы чуть ли не наизусть. Просто думал совсем о другом. Снова витал в облаках. Но если раньше в этих грезах ему являлись японские самураи или египетские пирамиды, теперь воображение рисовало другую картину. Ратманов все-таки стал полицейским, как отец. Мать, Варвара Никитична, радовалась приезду внуков и готовила на ораву детей большой праздничный стол. Пристава Рябухи нигде видно не было – может, помер уже? Зато вслед за детьми показывалась их молодая мать – чуть повзрослевшая, с новой прической, но даже еще более прекрасная, чем сейчас, Любовь Николаевна Столетова-Ратманова.

Однако Жорке все же пришлось отвлечься. Варвара Никитична слезно умоляла сына отнестись к учебе со всей серьезностью. Она видела для своего Георгия яркое и многообещающее будущее, в котором завершение гимназического образования и поступление в Императорский Санкт-Петербургский университет казались делом решенным.

Процедура допуска к сессии была не самой простой. Сами по себе экзамены обязательными не были, скорее представлялись привилегией для желающих делать дальнейшую карьеру. Но озаботиться о них нужно было заранее. Еще за несколько месяцев подавалось прошение на имя директора гимназии. Заполнялась кипа документов, и каждая кандидатура рассматривалась как под лупой: кто такой, как учился и как себя вел на протяжении всех лет обучения. Вплоть до того, что свидетельство о благонадежности гимназиста нужно было получать в полиции! Ни у Георгия, ни у родных детей Сергея Пантелеевича с этим вопросом, понятное дело, проблем бы не возникло, но факт остается фактом.

Еще один любопытный момент – в начале XX века экзамены были платными. Полицейский пристав отдал за допуск к ним по десять рублей за каждого сына – немалую сумму для того времени. Потому Георгию нужно было уважить не только мать, которая истратила на завершающий курс его обучения последние нервы, но и деспотичного отчима.

Сами экзамены в гимназиях царской России назывались испытаниями, а выпускные – испытаниями зрелости. Как водится, они делились на письменные и устные. Закон Божий, древние языки, то есть латынь и греческий, а также новые языки, среди которых чаще всего оказывались немецкий и французский – письменно и устно, русский язык – письменно, математика – вновь устно и письменно, история – устно. Начиналось все в десять утра и с общей молитвы, затем зачитывались экзаменационные правила, после чего гимназистов запускали в аудиторию. Каждое испытание могло продолжаться до пяти часов кряду, а некоторые затягивались на целый день.

С собой можно было иметь лишь таблицу логарифмов. Впрочем, Георгию она бы не понадобилась – он и так знал все, ну или почти все. Единственную сложность для него могли представлять лишь древние языки, да и то исключительно из-за личности преподавателя с незабываемой фамилией Сметана. Анджей Ростиславович все никак не мог взять в толк, зачем Ратманов издевался над ним, прикидываясь беспамятным невеждой, хотя, когда не витал в облаках, демонстрировал знания лучшего ученика гимназии!

На каждом испытании комиссия состояла из директора, инспектора и учителей, среди которых, разумеется, присутствовал основной преподаватель предмета. Позади у Георгия уже было успешное сочинение по русскому языку, о роли Нижегородской ярмарки в российской истории, и безупречная сдача математики. И вот очередь дошла до мертвых языков. Первое задание именовалось на французский манер a livre ouvert, или чтение с листа с одновременным переводом. Все прошло как по маслу. И когда высокая комиссия заверяла знания в области грамматики – тоже без сучка и задоринки. В понимании произведений Горация и Вергилия Ратманову так и вовсе не было равных. Но и Сметана не мог позволить, чтобы Георгий остался отличником по всем дисциплинам… Сильный преподаватель, отдавший годы на изучение лишь одного предмета или двух, всегда должен пусть ненамного, но опережать своего ученика. Поэтому сначала по латыни, а потом и по древнегреческому лучший выпускник получил по четверке.

К тому же медалисты должны были иметь похвальное поведение. А после инцидента с арбузом Анджей Ростиславович еще больше обозлился на Ратманова, не обращая внимания на то, что тот был ни при чем. Учитель отметил-таки в журнале «вызывающий большие сомнения образ мыслей и действий» Георгия… Тогдашняя пятибалльная система имела особенности. Кол или единица считались самостоятельной отметкой, а не просто заменой двойке, что делало и вес остальных отметок выше. Пятерки ставили редко, медалистов было крайне мало. Для золотой требовались отличные отметки по всем основным предметам, для серебряной – по всем, кроме двух основных, а также примерное поведение… Таким образом, Жорка и пролетел мимо заслуженных медалей.

Сам гимназист сносил все стоически. Однако его возвращение домой спровоцировало настоящий скандал. Апелляций тогда еще не существовало. Но сердобольная мать не находила себе места и требовала что-то предпринять, прежде всего от Рябухи-старшего. Уже содрогаясь в конвульсиях, женщина была готова биться и со своим сожителем, который «недоглядел за сыном». Пришлось участковому приставу идти к директору гимназии. Исправить отметки было нельзя – разве что заново сдавать все на следующий год. Полицейский добился лишь того, чтобы старика Сметану пораньше отправили на покой. Что до Георгия… он думал не об учебе, а о своей Любови…

6

Зато победу праздновал Сережа Рябуха. Из гимназии он вылетел как на крыльях. Еще бы – среднему ученику, пусть не без помощи «брата» и влияния отца-полицейского, удалось получить по всем основным предметам «отлично». Рябуха-младший оказался среди лучших учеников. И, если верить учителю древних языков, заложил прочный фундамент для своего будущего. Вчерашний шалопай жал руки каждому встречному и звал всех на спонтанный банкет в честь успешного завершения испытаний. Осталось определить лишь заведение, достойное этой чести. Сережа не поскупился – это был день его триумфа. И вечеринку, или, как тогда говорили, суаре, закатили в респектабельном ресторане «Савой» на главной улице города. Даже скупой отец одобрил это решение – все ж золотая медаль! А сын удостоился редкой похвалы от родителя и даже обещания оплатить банкет с «барского плеча» Рябухи-старшего.

В «Савое» Сергей Пантелеевич произнес речь, поведав окружающим о том, как сам вышел из низов и чего добился благодаря упорству и железной хватке.

– За все в жизни нужно цепляться, а не просто ждать! – заключил он и с силой разбил бокал об пол, даже напугав некоторых гостей.

Мать Жоры в продолжение всего вечера молчала. История с неудачным завершением выпускных испытаний для единственного сына окончательно подорвала здоровье некогда цветущей женщины. В последние месяцы она больше походила на старуху, хотя ей не было и сорока! Рябуха-старший приглашал знакомого доктора, но гордая и упрямая Варвара Никитична отсылала эскулапа обратно, выговаривая сожителю: «Не трожь меня и занимайся своими делами!»

А Георгий переживал только… из-за прихода Любы. Накануне они как раз говорили о том, что пора познакомиться с родителями друг друга. Каждый вечер Жорик провожал Любу до дома, но всегда останавливался на пороге. Как будто она не хотела, чтобы он пересекал его, да и Ратманов, откровенно говоря, стеснялся пройти дальше. Они даже не целовались, а звучавшие на свиданиях стихи поэтов Серебряного века лишь подчеркивали платонический характер этих отношений. Теперь же Георгий твердо решил познакомить мать и отчима с девушкой, которая так ему нравилась. Выбор пал на вечер в «Савое». Вот только пригласил туда Любу не он, а Сережа. Соврав «брату», что случайно столкнулся с девушкой на улице и, пользуясь случаем, позвал присоединиться к общей компании.

Весь вечер медалист оставался в центре внимания, шутил напропалую и травил байки о том, как Жорка списывал у него по разным предметам, пусть на самом деле все было ровно наоборот. А Любовь слушала брехуна с открытым ртом и горящими глазами, все это время оказываясь подле Рябухи, а не Ратманова. Ничего не объясняя и даже не стремясь казаться лучше, чем она есть, девушка просто переключилась с неудачника на более успешного кандидата…

Молодой человек получил удар под дых, подобный тому, какой уже пережили отец и сын Менделеевы и еще много кто. Возможно даже, существует универсальный закон, который не делает исключений ни для ученых, ни для морских офицеров, ни для детей полицейских. А первый отказ, первая личная драма остаются с человеком навсегда. С другой стороны, почти каждый, кто чего-то добился, сумел пережить когда-то и то самое разочарование в любви. Пожалуй, оно и делает мужчину – мужчиной: жестким, циничным, уверенным в себе. Пусть Георгий Ратманов пока еще таким и не стал…

Покинув вечер в «Савое» раньше других, он просто исчез. Где пропадал больше суток – никто не ведал. Рябуха-старший обыскал весь город, ярмарку, выставку, больницы и злачные места, но Жорка будто сквозь землю провалился. А вернулся так же неожиданно, как и пропал. Утром пришел домой и сказал, что ничего не помнит. Стараясь при этом не смотреть на «брата» Сергея и на мать, для которой случившееся стало последним ударом…