Так Жорка впервые оказался за решеткой по уголовной статье. И не в обычной кутузке, а на сибирской каторге! Руку к сему приложил некогда его добрый приятель, гармонист и балагур, а впоследствии злопамятный и мстительный враг, сдержавший-таки данное однажды обещание:
– Не достану тебя в Японии, жди проблем на родине! – сказал он Георгию после незабываемой драки в лагере Хамадера.
Претворение озвученного плана в жизнь не заставило себя ждать. Едва Ратманов освободился из самурайского плена и переплыл Японское море, за ним пришли, причем свои же.
– Не будем ходить вокруг да около, – предложил ротмистр охранного отделения Владивостока Мальцев, невысокий человечек, но с колючим твердокаменным взглядом. – Ваш товарищ, Алексей Михалок, уже дал показания…
– А я и имени-то его не знал, – признался Георгий. – Михалок и Михалок…
– Вот тебе и товарищи, – констатировал ротмистр.
– И то правда.
– Набор обвинений серьезный, – с видом аптекаря, подбирающего нужный яд, продолжил Мальцев, перебирая бумаги. – Явка с повинной уже неуместна. Но чистосердечное признание и деятельное раскаяние еще могли бы повлиять на вашу участь.
– А в чем, собственно, меня обвиняют? – спросил Ратманов, пока не потерявший самообладания.
Жандарм позволил себе театральную паузу, некоторое время глядя на Георгия в упор: мол, ваньку валять будем или пойдем на сделку со следствием? После чего доложил:
– Вкратце: революционная агитация, пропаганда, участие в заговоре против государства и священной особы государя императора.
Жорка присвистнул. За такие дела не только каторга – и виселица могла не показаться чрезмерной.
– Мы читали ваши прокламации, – признался Мальцев.
И Жора присвистнул еще раз. Видимо, речь шла о тех самых бумагах, что подталкивали наших пленных выступать против своего царя и правительства и которые Михалок планировал распространять через него!
– Я не имею отношения к листовкам, которые вы показываете, – заявил Георгий.
– Все вы так говорите. – Мальцев хитро сверкнул глазами. – Тогда откуда вам о них известно?
– Мне предлагали их распространять, но я отказался.
– Вот как? – не поверил жандарм.
– Да. Причем предлагал тот самый Михалок.
– А он утверждает обратное! По его словам, именно вы, пользуясь своим исключительным положением при лагерной канцелярии, организовали целую сеть по распространению данных… сочинений. И, надо признать, делали это весьма успешно: благодаря вам такая, с позволения сказать, литература ходила по баракам в течение нескольких недель или даже месяцев!
– Такого не было.
– А он говорит: было! – с упрямством, достойным лучшего применения, повторил жандарм. – И с ним еще восемь свидетелей подписали показания схожего содержания.
Георгий даже усмехнулся. Как лихо получалось! Михалок не только организовал преступную схему, но предусмотрительно выстроил для себя алиби, переложив вину на единственного, кто отказался во всем этом участвовать. Более того, гармонист и балагур, по всей видимости, убедил и остальных заговорщиков, что выгоднее будет дружно указать на Ратманова. Как теперь из этого выпутаться, было совершенно непонятно.
А пока он размышлял о своих шансах избежать наказания, Мальцев решил порассуждать вслух:
– Составлено, надо признать, грамотно и даже с умом. – Ротмистр повертел в руках одну из крамольных листовок. – Но вы, господа бунтовщики, всегда допускаете одну и ту же ошибку!
– Какую? – Ратманов ненадолго отвлекся от собственных мрачных мыслей, ему и впрямь стало любопытно.
– Ваша извечная оторванность от жизни… – с видом знатока произнес жандарм. – За всю многовековую историю страны еще ни одна попытка перевернуть устои не увенчалась успехом. Ни Стеньке Разину, ни Булавину, ни Пугачеву, ни даже декабристам, людям образованным и близким к трону, никому это не удалось! А вы все наступаете и наступаете на те же грабли. – Мальцев посмотрел через миниатюрное зарешеченное окошко на улицу и зевнул.
– Я бы мог с вами поспорить… – хотел что-то сказать Ратманов.
Но жандарм уже поднялся, отряхнул полы мундира и, не дав договорить, ушел. Бросив лишь:
– У меня еще таких, как вы, – как собак… Честь имею!
После пары месяцев, проведенных в камере Владивостокского тюремного замка, Ратманов был осужден на восемь лет каторжных работ. Обвинительный приговор не отличался особенной фантазией, повторяя тезисы ротмистра Мальцева: революционная агитация, распространение запрещенной литературы, руководство преступной организацией. Местом отбывания наказания определили Горно-Зерентуйскую тюрьму. Ее название само по себе мало о чем говорило обывателю. Однако Нерчинский каторжный район гремел уже на всю Россию, даром что находился на самом ее краю, возле границы с Маньчжурией.
До недавнего времени сидели здесь лишь уголовные: воры, бандиты, убийцы. Но когда началась война с Японией, а следом империю затрясло еще и изнутри, в глухие леса Забайкалья потянулась иная публика: политические, неблагонадежные, а также те, кто по наивности или горячности своей оказался втянутым в общее революционное движение. Почти каждое крупное выступление народных масс, что на Дальнем Востоке, что в европейских губерниях, добавляло сюда арестантов. И к началу 1906 года политические заключенные составляли не меньше четверти от общего числа каторжан.
По правилам, их следовало содержать отдельно от уголовников. Но поскольку тюрьма, как всегда, была переполнена, о таких вещах думали в последнюю очередь. Потому в одной камере можно было встретить кого угодно: и рецидивиста, оприходовавшего с десяток человек, и профессионального террориста, и студента, просто начитавшегося Маркса, и кавказского горца, и польского еврея, и русского крестьянина, не умевшего ни читать, ни писать. Жорка затесался где-то посередке между всеми. Первой скрипки не играл, слывя человеком спокойным, если не сказать тихим. Но и в обиду себя старался не давать. В народе про таких говорят – в человеке есть стержень.
К примеру, однажды в камеру, где он обитал, этапом доставили нового арестанта – бритоголового молодчика с не слишком благородными манерами. Не разобравшись в местных порядках, он занял койку, принадлежавшую Георгию. Ратманов в это время обедал. А когда вернулся и увидел чужие вещи, без лишних слов аккуратно сложил их на пол. После сел на освобожденное место и принялся дожидаться нового соседа. Жора не знал, кому принадлежали чужие пожитки, но был уверен в одном: это его койка, которую он не намерен уступать.
Когда новоприбывший вернулся из тюремной канцелярии и увидел свои вещи на полу, а на койке – спокойного, невозмутимого Ратманова, он взревел:
– Ах ты, гаденыш! – и с кулаками бросился на обидчика.
Но Георгий, не теряя самообладания, отклонился в сторону. И тяжелая рука нападавшего воткнулась в стену, оставив на ней окровавленный след от костяшек пальцев.
– А ну поднял мои вещи и сдриснул отсюдова! – заревел пересыльный еще сильнее.
Ратманов не послушал его и тогда, продолжая молча наблюдать за грубияном.
– Ты глухой?! – заорал бритоголовый Ратманову прямо в ухо.
А Георгий уже давно все понял: настоящие блатные, те, кого уважают и кто сам себя уважает, – так себя не ведут. Не отводя глаз от громкого арестанта, он дотянулся до его вещей и брезгливо отшвырнул ногой подальше от своей койки. В камере послышались шуточки по этому поводу – человека, выдававшего себя за авторитетного преступника, подняли на смех. И вскоре, покраснев от унижения, тот снова бросился в канцелярию, требуя перевести его в другой отряд, подальше от этого ненормального…
Несмотря на то что Жоржик не сильно стремился к общению с уголовниками, на зоне его зауважали. Вскоре к нему вновь приклеилось и прежнее прозвище – не Ратман, как в японском плену, а Гимназист. Интеллигентское прошлое догнало Георгия уже здесь, в таком вот извращенном виде. Причем объяснялось это довольно просто. На каторге было минимум четверо Петровых и еще больше Ивановых. Давать всем клички, производные от фамилий, как часто практикуют в уголовной среде, было как-то не с руки. Потому вор, считавшийся самым авторитетным в камере, предложил называть первоходов по роду деятельности. Так Гимназист оказался в компании Бурлаков, Шорников, Коновалов и Офеней[51]. Сам авторитетный вор имел кличку Водолаз, потому как в молодости недолго числился в Кронштадтской водолазной школе[52].
Срок под Нерчинском Гимназист мотал еще долго. Поведения был по большей части примерного. Старался никого не трогать и слишком сильно не высовываться. Хотя не был и тихоней, который по углам шарится да лишний раз рот боится раскрыть. Просто держал он себя всегда немного отдельно: подкопы с другими не копал, в общем беспределе не участвовал.
Но вот однажды, когда срок перевалил за экватор, тяжелая кованая дверь камеры со скрипом отворилась. На пороге стоял новенький – примерно Жоркиного роста и возраста, может, чуть постарше. Стоял и дрожал как осиновый лист. Головой наверняка понимал, как все это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать. Одним словом, первоход, подобное случалось не только с ним. Но именно в эти, самые первые минуты прописки в камере, где ему предстояло провести многие годы, как раз и решалась судьба арестанта: выдюжит – не выдюжит, возьмет себя в руки или сломается, став чьим-нибудь поддувалой, или по-другому подхалимом, приспешником, шестеркой.
Незнакомец вошел в камеру днем. В Сибири в ту пору стояла редкая ясная погода. Лучи солнца, пробившись сквозь подобие зарешеченного окна под потолком, идеально осветили его лицо. Молодое еще, смазливое даже, немного буйное – наверняка уже проворачивал какие-то дела, но не слишком большие. Возможно, имел уже и проблемы с законом, вот только на каторге был впервые. Потому ноги и тряслись, едва не отбивая чечетку, а попытки сохранять хорошую мину при плохой игре не сильно спасали ситуацию. В воздухе, как говорят в народе, запахло жареным…
Для так называемой прописки в камере существовал отдельный человек. Мелкий, подонкообразный и низкоранговый вор провоцировал новеньких, что позволяло ранжировать их по существующим тюремным типам. За отсутствием мирной профессии он получил животную кличку Зверь, хотя тянул разве что на шавку в лучшем случае. И едва он собрался спрыгнуть с нар, как неожиданно его опередил Водолаз.
Авторитетный вор не только носил оригинальную кличку, но был еще тем самодуром. По неписаным правилам, прописывать зэка полагалось поддувале. Но Водолазу стало скучно сидеть. Он спрыгнул с койки. Нарочно ссутулился, чтобы не демонстрировать свою обычную стать, и, копируя повадки Звереныша, под общий смех подскочил к новоприбывшему:
– Слышь, первоход, как звать-то тебя?
– Макаром.
– Макаром… И куда там Макарка телят гонял? – припомнил вор дурацкую присказку, и все снова загоготали.
– Кликуха есть? – продолжил он, отсмеявшись.
Вошедший замялся. Не все рискуют называть старую кличку. Возможно, он рассчитывал получить в камере другую, больше соответствующую новому статусу. В итоге ответил, но, как показалось, не слишком уверенно:
– Нет.
– Не беда, сделаем! – Водолаз хлопнул себя по ляжкам, продолжая изображать шестерку, а затем начал нарезать круги вокруг ошеломленного арестанта. – И откуда ты такой, а, пассажир[53]?
Новичок все еще пытался держаться с достоинством, отвечать спокойно и размеренно. Но перегибал палку. Его паузы перед каждым словом были на полсекунды длиннее, чем следовало бы делать, и это выдавало лишь неуверенность, которую он тщетно хотел скрыть.
– С Волги, – наконец выдавил он.
Окончивший нижегородскую гимназию Жора Ратманов, как и прочие, наблюдал за сценой с интересом, но теперь – еще и с особым вниманием. Как-никак земляки.
– Что ж ты у нас забыл-то? – продолжил допрос Водолаз, сужая кольцо вокруг первохода. – За что в Маньчжурию-то сослали?
– За просто так, – ответил тот.
Но в каторжной тюрьме подобная фраза звучала как вызов. Слишком дерзко для человека, за которым еще не видна была какая-то сила. Лучше бы отвечал честно.
– За просто так в острог даже не сажают. – Водолаз облизал губы, а его глаза хищно блеснули. – А в пересыльную тюрьму, да на каторгу, так уж подавно. Поясни-ка, мил человек, что ты под сим разумеешь? Знаешь ли ты, что такое «просто так»?
И тут уже не было правильных ответов. Скажешь «знаю» – и тебя непременно переспросят, почему такое порядочному человеку говоришь… А поясни-ка… А что ты знаешь?.. Если же ответишь отрицательно, знающие люди быстро пояснят, кто ты такой, раз ни черта тебе неизвестно.
Новоиспеченный зэк колебался, судорожно припоминая наставления, какие давали ему бывалые мужики на воле. Да еще и тело предательски дрожало. Он уже совершил ошибку, и теперь речь шла не о том, как выйти сухим из воды, а как не утонуть окончательно.
– Знаю… – наконец ответил он.
– Ну-ка, порази меня! – попросил Водолаз, продолжая играть полюбившуюся роль поддувалы.
И тут новенький допустил еще одну ошибку, на этот раз роковую. Первая – неуверенность, вторая – непоследовательность. Он уже уронил себя в глазах арестантов, не показав сразу силы, которую те хотели бы уважать. А решил продемонстрировать ее сейчас, вдруг признав в Водолазе шестерку…
– Сядь уже, поддувало, – проговорил он, постаравшись сказать это с уверенностью и легким пренебрежением, присущими большому человеку. – Хочу говорить с главным… – Вот только голос его предательски дрогнул вслед за остальным телом.
Этого воры стерпеть уже не могли. Водолаз поманил истинного поддувалу пальцем:
– Звереныш, покажи этой маромойке[54], с кем он тут может поговорить…
– Ща покажу! – с готовностью выкрикнул тот, спрыгнул с верхних нар и, еще даже не коснувшись пола, начал распускать кулаки.
Однако произошло нечто непредвиденное. Между ним и новеньким оказался… Ратманов.
– А тебе чего?! – опешил Зверь.
Да и Водолаз с остальными сидельцами подивились. Прежде за Гимназистом подобного не водилось.
– Да ноги размять решил, – небрежно бросил Ратманов, но с места не сошел.
– Уйди, говорю! – не знал, как дальше поступить, мелкий бандит.
– Гимназист, тебе есть что сказать за новоприбывшего? – в свою очередь с ленивым интересом осведомился Водолаз.
Жора мог бы и ответить. Но новичок упростил ему задачу. Все еще играя роль крутого и не понимая, что перешел черту, Макар с Волги сказал Георгию:
– А ты кто такой? Есть тут вообще серьезные лю… – Правда, договорить не успел.
Ратманов молча развернулся и со всей дури засадил ему кулаком в нос. Пятерня с глухим звуком переломила переносицу. Все в камере явственно услышали хруст кости. Не сумев издать даже вопля, пострадавший застыл, лишь хватая ртом воздух. А потом из носа хлынула кровь, и лицо в одно мгновение превратилось в месиво.
– Крепко ты его… – констатировал Водолаз.
– Могу себе позволить, – объявил Гимназист.
– С чего бы? – последнюю попытку показаться крутым предпринял уже Звереныш.
– Давно хотел, чтобы у меня свой поддувало был. У Водолаза есть. А у меня до сих пор не было. Непорядок…
Шутка пришлась по душе всем, кроме раненого и Зверя. А Водолаз, кажется, зауважал Гимназиста еще больше. Но все же спросил:
– Только на кой он тебе-то сдался?
– Полы за меня драить будет!
Пострадавший в этот момент попытался разогнуться. Но Георгий уловил движение и, не оборачиваясь, добавил ему еще. Не сильно, но метко – в самое нутро. Тот снова осел, как мешок с мукой. После чего Гимназист увел его в сторону.
– Поучу, как почитать старших, – пояснил Ратманов на ходу, сделав таким образом реверанс в сторону матерого вора.
– И правильно! – согласился Водолаз. – Зверь, кыш отсюдова! – прогнал он своего поддувалу и указал подбородком на новенького. – Только этого-то как назовем?
Макар сидел на корточках у стены и прижимал обеими руками окровавленный нос. Когда снова спросили про кличку, сумел лишь бросить на Георгия затравленный взгляд: не губи, мол, хозяин, пожалей…
И Гимназист пожалел:
– Пусть будет… Пассажиром.
– Пассажир… – прикинул преступный авторитет. – Ладно, сойдет!
– Смотри. – Ратманов проводил для новенького своеобразную экскурсию по зоне, когда они впервые вышли на каторжные работы. – Вон того, у тачки, все зовут Зверем, но ты и так это знаешь. По правде сказать, звериного в нем не больше, чем… не знаю… в библиотекаре. Раньше был безобидным, как сельский дьячок. Потом, как и тебе, пришлось через кое-что пройти…
Макар опустил глаза. Его нос еще болел, но вроде кое-как вправили.
– …Поддувала, шестерка, – продолжил Гимназист, – у Водолаза. Это наш местный «иван». Думаю, по его поводу ты тоже уже все понял.
Новенький, которого успели окрестить Пассажиром, кивнул.
– Идем дальше. Белобрысого видишь? С виду – тишь да гладь, да? Но в этом он похож на меня…
Пассажира впервые немного отпустило. Он даже позволил себе улыбнуться.
– Петров это. Один из. Кличка – Людоед.
– Людоед? Я думал, здесь прозвища дают по роду занятий.
– Считай, другого занятия и нет у него. – Гимназист стал серьезен. – Людей жрет, тем и известен. Несколько раз уже с каторги бежал и всегда брал с собой тех, кто побольше и пожирнее. Неделями ими и питался в тайге. Потом, правда, все равно ловили и приводили обратно.
– И как теперь мимо него ходить? – изумился Пассажир.
– Обыкновенно. Он не любит, когда ему напоминают, кто он есть. Зато любит баланду в тюремной столовой. Особенно если с перловкой… А вон тот, знаешь кто? – Ратманов решил сменить тему.
– Нет, откуда мне знать?
– Тоже верно… Это Миллер.
– Немец?
– Наверное. Кличка Профессор. Точнее, он приват-доцент Высших женских курсов Бестужева.
– И что здесь делает приват-доцент?
– Без памяти влюбился в курсистку, дочь тайного советника, да подломил ради нее ювелирный магазин на Невском.
Пассажира совсем отпустило. И он уже сам задавал вопросы:
– А этот? Тоже в кого-нибудь втюрился и грабанул ради нее банк?
– Мимо, – покачал головой Георгий. – Это Ничушкин. Бомбист.
– Что значит бомбист?
– То и значит. Метал бомбы в одного из наших великих князей. Кажется, в Сергея Александровича.
– И почему его до сих пор не повесили?
– Доказать удалось только агитацию и пропаганду, – пояснил Ратманов. – Как, впрочем, и у меня…
Дальше немного помолчали. Пассажир понимал, что рано или поздно и ему придется открыться – рассказать, за что он здесь. И, пожалуй, лучшего момента могло и не представиться.
– А меня повязали на ярмарке, – признался он.
– На выставке или на ярмарке? – со знанием дела уточнил Ратманов.
– Ха! Выходит, ты тоже бывал в Нижнем… Как раз посередине, между выставкой и ярмаркой. Забрал то, что не следовало брать…
– А что не на Острожной площади сидишь и не в арестантских ротах, а здесь? – продолжил расспросы Георгий. – На каторгу, знаешь ли, не каждого отправляют.
– Ничего-то от тебя не скроешь! А здесь сижу потому, что черт меня дернул подломить царский павильон, построенный к выставке… А ты откуда все знаешь, сам не из Нижнего случаем? – заинтересовался новенький.
– Из Нижнего, – ответил Жора.
– Во дела! Получается, по одним улицам ходили. Может, и встречались где-то ненароком! – совсем оживился Пассажир.
– Встречались, – подтвердил Георгий прежним тоном.
Только теперь в его голосе можно было уловить и легкое волнение.
– И где же?
– Конец мая тысяча восемьсот девяносто шестого года. Петропавловское кладбище Нижнего Новгорода. Хоронили городового. Честного, неподкупного, таких уж нет и не будет…
Пассажир напрягся. А Гимназист продолжал:
– Ратманов его фамилия была. Константин Иванович. Зарезали лихие люди на Гребневских песках. Оставив сиротой сынишку.
Собеседник Жоры попятился. А тот продолжал:
– Сынишку звали Георгием. В тот день он был убит горем. Потом еще один не очень хороший человек, по фамилии Рябуха, решил запудрить мозги его матери и сунул пацану какие-то деньги…
Пассажир уже тяжело дышал. А рассказчик продолжал:
– Мальчишка взял их, да и пошел куда глаза глядят. Но за всем этим, как оказалось, наблюдала шайка ярмарочной шпаны. Мелкие, но злые такие, которых и взрослые боятся…
– И они ограбили пацана… – докончил за него каторжанин с перебитым носом.
– Не просто ограбили, – поправил Ратманов, – а отняли деньги и раздели чуть не догола, в день похорон его отца.
– Это был ты?! – дрожащим голосом произнес Пассажир, он же Макар Родионович Свинов, по прежней кличке известный как Свин, а потом Хрящ и затем Хряк.
– Это был я, – подтвердил Георгий.
После чего оба надолго замолчали…
– Эй, Гимназист! – Паузой воспользовался Зверь, который уже давно поглядывал на подозрительную парочку. – Как там твой поддувала? Чем занят?
– Не знаю, чем занят, но поддувает получше тебя! – осек его Жора.
А пока Зверь соображал, что ответить, на рудниках появился Водолаз. И Ратманов, недолго думая, отвесил Свинову увесистый подзатыльник. Так, чтобы все видели.
– Глаза опускай, когда старшие говорят! – еще и поучил его Георгий.
Тот все понял и затих. Зверь для вида что-то пробурчал, но тоже довольно скоро заткнулся. А Ратманов, склонившись к своему поддувале, шепотом обрисовал его дальнейшую участь:
– Придя сюда, ты совершил сразу несколько ошибок. Уважать тебя здесь уже не будут. Как, может, уважали на воле. Ты хочешь спросить, буду ли я мстить? Я мог бы. И считаю, что имею на это полное право! Но, думаю, хватит с тебя и того, что происходит сейчас… Твое положение в тюрьме и будет наказанием…
Свинов кивнул.
– Но одновременно и защитой!
Хряк вопросительно посмотрел на сокамерника.
– Ты для всех теперь – моя собственность. Никто не посмеет сказать тебе лишнего слова без моего ведома и тем более поднять на тебя руку.
Поддувало задумался.
– И никто не будет знать, что мы действуем сообща. А четыре кулака – это уже сила! – заключил Гимназист.
Дни тянулись один за другим. Не так, как на воле, конечно. Но бывало и похуже. Ратманов, надо признать, особенно Свинова не притеснял. Хотя со стороны, для посторонних глаз, все по-прежнему выглядело так: Гимназист – пусть и не самый крупный, но все же авторитет, и при нем Пассажир – поддувало, шестерка. Один мог прикрикнуть, иной раз и затрещину отвесить, другой же сносил все без ропота. Но оба, по негласному согласию, пользовались этой спайкой. Вдвоем они уже представляли собой силу, пусть и не слишком устрашающую, но достаточную, чтобы прочий лихой народ без особой нужды к ним не совался.
Сам процесс добычи руды на каторге был не из легких. Но арестанты давно ко всему привыкли. Махания киркой и толкание тачки сопровождались долгими, порой даже философскими разговорами. Выяснилось, что в глубине души Хряк – романтик, каких поискать. Говорил, что, выйдя на волю, не желает возвращаться ни в родную глушь, ни тем более в окрестности Нерчинска. Теперь его манили центральные города империи: шумные, многолюдные, с призывными огнями притонов и большими перспективами. В конце концов он составил список из трех мест, куда хотел бы отправиться, а потом от скуки просто менял их местами: Одесса, Тифлис, на худой конец – Киев… А потом: Киев, Тифлис или все-таки Одесса?
– А чего ж не Питер, не Москва? – поинтересовался Ратманов.
– Да кто ж меня, с моей смоленской рожей, в столицы-то пустит? – подивился в свою очередь Хряк.
– В Нижний, стало быть, пустили, а в Москву или Петербург не пустят? – уточнил Жорка.
– Ну, не знаю… – пробормотал Свинов, отчего-то сомневаясь.
Разумеется, в будущей шайке отводилось место и Ратману. Роль ивана, или атамана, Макар оставлял за собой, но вот должность есаула, правой руки, оставалась вакантной. Только Георгий не демонстрировал энтузиазма: и не отвергал столь щедрого предложения, но и не принимал.
– Посмотрим, – сказал он лишь для того, чтобы Пассажир от него отвязался.
Жорка и сам толком не мог объяснить, почему он такой. Но не видел себя в той роли, какую ему предлагали. Хоть ты тресни! Вроде бы и не чужда ему была воровская жизнь – на воле по-прежнему ни семьи, ни кола, ни двора… Но что-то все равно мешало окончательно распрощаться с сознанием честного обывателя, не получалось ощутить себя полновесным бандитом.
– Эх, долго смотреть будем… – ответил Хряк на предыдущую реплику. – И чего это я один рассказываю о своем будущем, а ты все время молчишь в тряпочку? Меня ты проучил, с этим все ясно… Но не хотелось ли тебе отомстить тем, кто отнял у тебя все, вообще все? Невесту, доброе имя, обычную жизнь… Кто сделал так, что ты оказался здесь?
– Хотелось.
– И?
– Как говорил один близкий мне человек, всем свой время…
– Что? – не понял Свинов.
– Всему свое время, если по-русски…
С юных лет Георгий Ратманов, тогда еще просто Жорка, книжный червь с вечно сутулыми плечами и разбивающимися очками, зачитывался одним произведением. Знакомство с ним началось еще в том возрасте, когда большинство его ровесников только училось читать и писать. А когда ученик первого класса Нижегородской гимназии с изумлением узнал, что автор знаменитого романа приезжал в его родной город, книга и вовсе стала для Георгия настольной. Речь о «Графе Монте-Кристо». Ее автор, Александр Дюма, побывал в Нижнем Новгороде за четверть века до Жоркиного рождения, встречался в Кремле с местным губернатором и главным героем другого своего произведения – «Учитель фехтования» – декабристом Анненковым.
Но Жорка все равно отдавал предпочтение «Графу…». Зачитывал страницы романа до дыр и знал многие из них наизусть, особенно те, где Эдмон Дантес, уже не узник крепости, а мститель, являлся в дома своих врагов и нес им кару небесную. Быть может, уже тогда, пока еще втайне, тщедушный маленький очкарик мечтал, как однажды снимет с глаз эти злополучные линзы, перестанет быть тем, кого дразнили и били старшеклассники, и задаст всем так, что мало не покажется! Причем месть будет холодным блюдом, как у Эдмона, черт его дери, Дантеса! Когда все подзабудут о прошлом, никто не будет ожидать кары за свои прежние поступки – вот тогда-то и наступит расплата!
На июнь 1908 года, в Пушкинский день, в Нижнем была назначена свадьба. Событие обещало стать заметным в жизни города. Жених – Сергей Сергеевич Рябуха, старший сын бывшего полицейского пристава Макарьевской части. Невеста – Любовь Николаевна Столетова, дочь бухгалтера известного пароходного общества «Самолет», без которого трудно было представить навигацию на Волге. Готовиться к торжеству начали загодя, чуть ли не за год. На церемонии ожидался губернатор. Обещал быть и купец-миллионщик Бугров. Словом, событие примечательное. И все бы шло своим чередом, если бы не один неожиданный визит.
Где-то в марте в 1-ю Кремлевскую часть Нижегородской полиции заявился некто по прозвищу Дятел. Мелкий жулик из тех, что обычно торгуют краденым или клянчат деньги у кабаков и обирают там же пьяниц. Правда, в этот раз Дятел сумел рассказать сначала простым городовым, а потом и сыщикам из сыскного, немало интересного. В том числе – о Сергее Пантелеевиче Рябухе, отце жениха. О том, как глава почтенного семейства покрывал преступления, получая за это мзду, фальсифицировал доказательства и совершал иные проступки. И не по пьяни, и не разово, а вполне себе системно.
Скандал вышел изрядный. «Нижегородский листок» посвятил ему целую передовицу. У местных мужиков появилось новое развлечение. По вечерам они собирались у дома Рябухи на Варварке и выкрикивали: «Позор!» Но если Рябуха-старший и так уже спился и молча продолжал это делать за закрытыми ставнями, его сын, еще недавно бывший в центре внимания, теперь был просто раздавлен. Он даже перестал разговаривать со своей невестой и ее родителями. И хотя официально подготовку к свадьбе никто не отменял, бухгалтеру пароходства «Самолет» Столетову уже шептали со всех сторон добрые люди: «Не стоит! Не вашего поля ягоды – эти Рябухи…» Люба если и страдала, то не напоказ: дома в подушку, в разговорах с матерью или с подружкой по женским курсам.
Но в один из ясных, по-весеннему теплых майских дней невеста решила пройтись с матушкой по ювелирным рядам Нижегородской ярмарки. Прикупить несколько красивых, пусть и бесполезных вещиц, не слишком дорогих, – дорогие лежали дома, – но греющих душу, особенно на фоне непредсказуемой ситуации с бракосочетанием. После покупки самочувствие и настроение улучшились. Никаких дурных предзнаменований по дороге замечено не было. А когда почти уже вернулись, дочь послала матушку вперед. Сама же решила забежать ненадолго к той самой приятельнице по женским курсам, похвастаться обновкой. Расстояние между домом Столетовых в Троицком переулке и домом Любиной подружки на Рождественской улице не такое большое. Поэтому, даже сидя в гостях, Любовь Николаевна услышала душераздирающий крик матери:
– Караул! Воры!!!
Люба была на месте происшествия всего несколько минут спустя, еще до прихода городового. И потеряла дар речи. Все было перевернуто. Шкафы распахнуты, ящики раздерганы, а деньги, ценности и украшения похищены. Даже платья кто-то либо изрезал, либо облил, либо в чем-то извалял. Даже вышитые собственноручно салфетки, которые она готовила к будущей жизни в новом доме… Из приданого не осталось ничего! И если до этого еще теплилась надежда, что бракосочетание состоится, теперь умерла и она.
Тем временем недалеко от дома Столетовых, на Нижне-Волжской набережной, в своем имении, одновременно служившем ему конторой и складом, заседал купец-миллионщик Николай Александрович Бугров. Глядя в окно на Нижегородскую ярмарку, он доканчивал свой каждодневный ритуал – сводил доходы с расходами. Причем делал это без всяких вычислительных машин и помощников, перемножая числа в своей голове. Как впоследствии напишет в очерке знавший его писатель Максим Горький, все дела Бугров вел сам, единолично, таская векселя и нужные бумаги в кармане поддевки. Однажды, правда, его уговорили завести бухгалтеров и обставить для них целую контору. Но Бугров так и не придумал, какие дела им передать, и спустя три месяца все вернулось на круги своя.
Вот и сейчас он сидел один, задумчиво наблюдая, как Ока впадает в Волгу, когда в комнату вбежал, запыхавшись, его единственный городской слуга. Тот самый, что когда-то, по недомыслию или по приказу, вышвырнул отсюда юного Жору Ратманова, не дав тому толком поговорить со своим биологическим отцом.
– Беда, хозяин! – прокричал старик.
– Какая? Говори уже, не томи…
– Амбары… Наши амбары… На Сейме… На Линде…
– Что с ними?
– Сгорели!
– Все?
– Многие… Говорят, поджог… Сейчас разбираются…
Купец наконец отвлекся от завораживавшего его слияния двух великих рек.
– Вели подать экипаж! – скомандовал он. – Едем!
– Куда, хозяин? На Сейму? Или на Линду?
– В Кремль! К губернатору!
От Нижне-Волжской набережной до губернаторского дворца – в экипаже от силы пятнадцать минут. Но у въезда в Кремль они были уже через десять. Губернией с недавних пор управлял Михаил Николаевич Шрамченко – человек новый, непонятный, бывший артиллерийский офицер, не блещущий ни умом, ни связями. Он сменил барона Фредерикса, который сумел жестоко подавить революционные выступления, но благодарности от царя не дождался, будучи вскорости осужден за взятки.
Имя Бугрова, каким бы громким оно ни казалось еще лет десять-пятнадцать тому назад, на Шрамченко особого впечатления не произвело. Это в былые времена Николай Александрович прозывался удельным князем Нижегородским, мог входить к губернатору Баранову без доклада и даже без стука. Теперь сидел в очереди, пусть и всего из одного просителя, но все равно – как все! Новый начальник губернии его внимательно выслушал, но, как показалось, выразил больше удивления, чем сочувствия.
– Николай Александрович, не так ли? – переспросил он имя-отчество миллионера-мукомола.
Тот напряженно кивнул.
– Полагаю, вы представляете частный капитал?
Купец нахмурился еще больше.
– Посему боюсь, что вы обратились не по адресу, – предположил губернатор. – Поджигателей поймать – поймаем, если полиция сработает должным образом, конечно. А все остальные издержки, увы и ах, лежат на вас, свободу предпринимательства никто пока не отменял… Надеюсь, вы были застрахованы? – спросил он напоследок и как будто даже с издевкой, что поразило Бугрова до глубины души.
Николай Александрович резко встал и покинул высокий кабинет, даже не попрощавшись. Ладно бы просто кто-то поджег его амбары. И не такое бывало. Построит новые. Возьмет кредиты, если понадобится. Но теперь с почетным гражданином города, мануфактур-советником, миллионщиком и щедрым меценатом разговаривали вот так. Без уважения. И без страха. Он почувствовал, что прежние времена безвозвратно ушли в небытие. Вдруг у Николая Александровича закололо в левом боку, где-то под грудиной. Он засунул руку под кафтан, держась за сердце, и еще долго не решался вытащить ее обратно.
До дачи на Сейме насилу добрался. Чтобы лишний раз не травмировать хозяина, местные крестьянки прямо перед ним увели куда-то его внебрачного сына, почти юродивого Диму. Тот ринулся было встречать отца, с которым не виделся, пожалуй, уж несколько лет. Но бастард был последним, кого хотел бы сейчас видеть Бугров-старший. Николай Александрович рухнул на подставленный ему в последний момент стул и еще долго сидел в неудобном положении: одна рука под кафтаном, сжимавшая сердце, другая – без конца осенявшая своего обладателя двумя перстами, по обычаю предков. Последнему Бугрову было семьдесят лет, и он знал, что век его недолог.
Ратманов, не торопясь, доставал из самодельного веревочного капкана задохнувшуюся белку.
– А что там с Михалком? – осведомился Макар Свинов, после того как они с Георгием сбежали с Нерчинской каторги и вот уже неделю бродили вдвоем по тайге: стремясь и от погони избавиться, и в болото не угодить, и на дикого зверя в лесу не нарваться.
– Помер он, – констатировал Ратманов.
– Да ну? Когда успел?
Гимназист посмотрел на подельника: мол, не веришь… Затем пошарил за пазухой и извлек на свет божий свернутую в рулон, изрядно измятую и отсыревшую газету. Отряхнув для порядка, протянул ее Свинову:
– Первая полоса. Второй столбец.
Тот перевернул газету нужным образом. Это была «Далекая Окраина» из Владивостока.
– Дневник происшествий… – зачитал Хряк вслух. – Вчера ночью на углу Алеутской и Первой Морской улиц произошел инцидент, завершившийся трагедией. Автомобиль, принадлежащий присяжному поверенному Преображенскому, налетел на пешехода. Пострадавшим оказался Алексей Михалок, бывший матрос, списанный на берег. В момент происшествия он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и сопровождал на романтической прогулке даму азиатского происхождения. Так вышло, что Михалок угодил под колеса самого первого автомобиля, завезенного в наш город купцом Дикманом летом 1906 года. А следовательно, стал и первой жертвой нового вида транспорта во Владивостоке…
Макар перевел взгляд на Георгия. Но тот лишь развел руками: я-то тут при чем, знать, судьба такая…
– В конце статьи еще есть приписка, – добавил Хряк: – На господина Преображенского составлен протокол… Хотя сути это уже не изменит… Владельцы автомобилей должны приучать публику к новым для наших дорог средствам транспорта… А прохожим в подпитии лучше всего оставаться дома…
– Вот-вот! – подтвердил Ратманов. Едва дождавшись, когда попутчик вернет газету, он принялся отбиваться ею от полчищ таежной мошкары. – Сбежать с царской каторги не самое большое дело. Многие делали это и до нас. Нужно лишь выйти на Амурскую колесуху, иметь с собой воду, нож да компас… Сложнее победить этот гнус… Вот Кара нас, кажется, и настигла…
Но это не было только фигурой речи. Нижняя Кара являлась одним из административных центров Сибири. А на некотором удалении от нее вместо густых и едва проходимых хвойных лесов, как оазис в пустыне, вдруг возникала чудесная поляна, напоминавшая даже альпийскую.
– Нерчинский каторжный район по площади равен Швейцарии, Бельгии, Голландии и Франции, вместе взятым, – с умным видом припомнил Ратманов.
– Да мне плевать и на французов, и на голландцев, а на швейцарцев так и подавно! – не сдержался Макар, тоже атакованный насекомыми. – Мы разведем уже костер или нет?!
Жора посмотрел на попутчика сверху вниз: как старший на младшего, или старый дед на внука, впервые приехавшего к нему из города. Ратманову было всего… двадцать шесть… но он чувствовал, что прожил лет сто, не меньше!
Когда огонь был разведен и таежные паразиты временно отступили за границы костровища, Свинов немного ожил. Но, кажется, лишь для того, чтобы снова докучать своими дурацкими расспросами:
– Ты ведь вступишь в мою шайку?
– Сначала до Читы бы добраться, – буркнул Георгий.
– Я все придумал, – признался его собеседник. – Мы начнем новую жизнь в… Москве!
– Мы это уже обсуждали… И почему не в Петербурге?
– Потому что в Москве зазноба у меня…
– Что-то раньше ты о ней не вспомнил, – заметил Георгий, подбрасывая в огонь ветки.
– Не до нее было… Ну так что? Будешь моей правой рукой?
– У тебя вроде обе на месте.
– Злой ты…
– Найдешь себе кого-нибудь порасторопнее, – оправдался Ратманов. – Смекалистого и… с легкой рукой.
– Ладно, – не унимался подельник. – А просто при банде будешь? На подхвате! Вообще без всяких обязанностей! Трогать тебя не буду, если сам не захочешь на дело сходить… А если кто-то другой к тебе сунется – тому голову оторву!
– Посмотрим, – ответил Георгий, с трудом натягивая белку на острую палку.
Но Свинов все еще стоял над душой и отчего-то мялся, будто не договорив.
– Чего тебе еще? Сказал же: посмотрим, все может быть, ничего для себя не исключаю! – рассердился Ратманов.
– Ладно-ладно, я уже по другому поводу!
– Ну?
– Когда выберемся отсюда, документы новые выправим и это… Не будем говорить, где были и чего делали…
Жора поднял глаза. Они встретились взглядами. И это молчание в знак согласия было красноречивее слов.
– Даже о Зерентуйской тюрьме и Нерчинской ссылке тоже не будем никому говорить, – уточнил Макар.
– А если однажды встретим кого-то отсюда? – вставил Георгий, раскручивая белку на самодельном вертеле.
– Пойдем в отказ! Скажем: обознался…
– А где ж тогда мы познакомились? – поинтересовался Ратманов.
– Да в цинтовке обычной, пересыльной.
– Это в какой же?
– А… Считай, драпанули с пересылки с-под Вязьмы, вагон еще подломили по пути…
– Складно поешь, – признал Гимназист. – Но почему там?
– Да места те хорошо знаю, там недалеко родная деревня у меня…
– Понятно… Готово… Прошу к столу…
Договор скрепили жареной белкой, кедровыми орехами и водой из Кары.