Май 1905-го стал одним из самых драматичных месяцев не только для отдельно взятого солдата Георгия Ратманова, но для всей русской армии и флота. После гибели гениального Макарова, командовавшего 1-й Тихоокеанской эскадрой, в столице приняли решение сформировать и отправить на другой конец света новое соединение кораблей. Его возглавил начальник Главного морского штаба вице-адмирал Рожественский, без «д», как в слове «рождество». За семь-восемь месяцев предстояло пройти почти двадцать тысяч морских миль, через Балтику и Северное море, Атлантический, Индийский и Тихий океаны, не имея по пути ни одной собственной военно-морской базы и всякий раз рискуя напороться на вражескую засаду. Еще тогда, осенью 1904 года, многие отнеслись к идее скептически. Но приказ был отдан, и 2-я Тихоокеанская эскадра отправилась на восток.
По пути возникало немало опасностей. Один Гулльский инцидент чего стоит, когда Рожественского обвинили в обстреле английских рыбаков в Северном море. Сам адмирал утверждал, что там видели японские миноносцы. Но инцидент едва не привел к войне между Российской и Британской империями. Скандал с трудом замяли дипломаты.
В декабре, когда корабли прошли примерно половину пути и бросили якорь в бухте Носи-Бе у берега Мадагаскара, пришло известие о падении Порт-Артура. Вместе с крепостью прекратила существование и 1-я Тихоокеанская эскадра. Соединяться стало не с кем. А дальнейший путь некоторые посчитали чистым безумием. Однако Рожественский скрепя сердце повел отряд кораблей дальше.
Головной болью для командования стал и переход из Индийского в Тихий океан. Гадали, где легче не встретиться с флотом микадо: в Зондском проливе или Малаккском. В итоге выбрали последний. Повезло. Но ненадолго. Рожественский играл с японским адмиралом Того в кошки-мышки, и развязка была уже близка.
Все случилось в мае в узком проливе между Кореей и Японией, у берегов небольшого острова Цусима префектуры Нагасаки. Нет смысла лишний раз сыпать соль на рану. Все давно описано в учебниках истории. Достаточно сказать, что 2-я Тихоокеанская эскадра повторила судьбу первой. А выжившие моряки пополнили ряды военнопленных.
Семьдесят тысяч человек, приученных к ржаному хлебу, борщу и увесистым ложкам, теперь привыкали к рису во всевозможных вариациях, морепродуктам и хаси – палочкам для еды, придуманным будто бы для того, чтобы голодный русский солдат так и не сумел подцепить ими зеленые несоленые водоросли. И если у моряков, побывавших в других странах, это вызывало не столь бурную реакцию, привыкание нижних чинов сухопутной армии длилось много дольше. Тем более что было их в три раза больше, чем матросов. В основном порт-артуровцы, но также свидетели битв под Мукденом, Ляояном и сражения на реке Ялу – они-то и составляли большинство в трех десятках лагерей, разбросанных по всей Японии. Подавляющая часть пленных содержалась в Нарасино, что в окрестностях Токио, и в Хамадере, под Осакой. В последнее место определили и рядового Ратманова после поимки патрулем, вызванным бдительной соседкой.
Японцы – народ педантичный и предусмотрительный. Лагеря для пленных обустроили еще во время войны с Китаем. А теперь преспокойно дожидались прибытия русских солдат и матросов. Конкретно Хамадера располагалась на берегу Осакского залива Внутреннего Японского моря – так оно называется. Там была огромная, обнесенная стеной территория, изнутри поделенная еще на несколько зон поменьше. В каждой успели построить не меньше двух десятков бараков, которые вмещали по две сотни пленников. А в центре лагеря – больница, торговая лавка, пекарня, баня, прачечная, гимнастический зал и несколько церквей разных религий.
И на барак, куда определили Ратманова, грех было жаловаться. Нары – не перина, но благодаря мешкам, набитым чем-то мягким, и паре одеял на брата вполне можно было жить. А главное, что бросалось в глаза: чистота, аккуратность и ничего лишнего – ваби-саби, как говорят в Японии. Прошел слушок, что так благостно было только в Хамадере – лагере во многом показательном, куда наведывались высокие чины, представители общественности и иностранные корреспонденты. Япония всеми силами стремилась показать остальному миру, какая она прогрессивная и гуманная. Георгию же сравнить было не с чем. Разве только с волей, где в быту бывало и похуже, но все уравновешивалось свободой.
После операции на глаза Жора начал видеть мир вокруг особенно остро. Когда смотрел на частокол, разделявший лагерные зоны, мог пересчитать каждое бревнышко, а когда бросал взгляд вслед другому пленнику, тот с непривычки оборачивался. Реальность, пусть и лагерная, казалась теперь интереснее книг. Библиотеку Ратманов и вовсе променял на гимнастический зал – модное поветрие начала двадцатого века. И спустя несколько недель пребывания в Хамадере прежний гимназист стал больше походить на культуриста: спина расправилась, руки обросли мышцами, даже походка стала увереннее. Даже старое прозвище начал забывать. В Хамадере он стал не Гимназист, а просто Ратман.
Несомненно, в таком большом лагере у Георгия не могли не завестись и враги. Формально бараки управлялись самими пленными: русские унтер-офицеры и фельдфебель следили за порядком и поддерживали дисциплину. Но была и японская заноза в известном месте. По иронии судьбы, звали его Так – так же, как мусумэ Владимира Менделеева, только на мужской манер. И больше ничего общего с прежним Жоркиным ангелом-хранителем японский надзиратель не имел.
Он не практиковал телесных наказаний и даже ни разу не повысил голоса! Неплохо изъяснялся по-русски и был знаком с творчеством Толстого и Достоевского. Жестокость самурая по отношению к пленным проявлялась в другом – аккуратности и фанатичном следовании правилам. Надзиратель обращал внимание даже на самое незначительное отклонение от нормы. При этом норма представлялась чем-то абсолютно недостижимым. Следовать ей умел только один человек, а остальные были виноваты по умолчанию. Каждого можно было остановить и сделать ему замечание. И хотя ни проступок, ни наказание не были уж слишком суровыми, это раздражало. Такой правильный, аж тошнит… – можно было сказать про него. А еще одна известная деятельница позже заметит, что лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой воспитанной тварью[46]…
К примеру, Так мог вывести обитателей барака на улицу и подолгу выговаривать тем, кто вышел позже остальных. Если же человек появлялся раньше, надзиратель упрекал его за то, что поспешил. Это тоже являлось отклонением от нормы. Таким образом, повод для нотаций находился всегда.
По лагерным слухам, до призыва в императорскую армию Так служил учителем в школе.
– Не завидую его ученикам, – пробормотал Ратманов.
– А я наоборот! – шепнул сосед на ухо Георгию.
– Это еще почему?
– Да потому что они, в отличие от нас, сейчас на воле! А этот здесь!
– Заткнитесь! – осек третий.
Но те, кто еще слышал этот диалог, заулыбались.
Дальше все было как в школе. Разве могло быть что-то более страшное, чем засмеяться при строгом учителе во время урока? Еще хуже – допустить мысль о том, что потешались именно над ним…
Наказание в виде внеплановой лекции затянулось на пару часов. За это время пленные пропустили ужин и начало игры в двадцать одно. Японец напомнил Жоре чеха Сметану – преподавателя древних языков из Нижегородской губернской гимназии, который любил оставить ученика после занятий. И это сравнение, словно дежавю, вскоре получило продолжение. Потому что Так отпустил не всех.
– Ратманов, – подозвал он Георгия, – нам следует говорить.
Жоре вновь припомнился Анджей Ростиславович. Только теперь перед учителем стоял не хлюпик в блестящих очках, а солдат, не вылезавший из гимнастического зала. Соперники некоторое время смотрели друг на друга. Затем Так сказал:
– Вы много времени проводите в спорте.
Георгий кивнул.
– Ущерб другим упражнениям, – добавил японец.
Георгий промолчал, ожидая продолжения разговора.
– Все упражнения в Хамадера полезны, – заявил Так. – Только один спорт не полезен. Как вы говорите: в здоровом духе здоровое тело? – уточнил он.
– В здоровом теле здоровый дух, – подсказал Ратман.
– Только один спорт не полезен, – упрямо повторил надзиратель. – Нужны другие упражнения кроме спорта.
Ну, в губернской гимназии это были латынь, греческий, слово Божье… припомнил Жора.
– Я отыскал другие упражнения, – признался Так. – Бумаги, выправление бумаг, другие поручения, – перечислил он.
Георгий знал: по правилам, в лагере для военнопленных он мог ничего и не делать. Из обязательств – только помыть за собой стакан, заправить постель да убраться в бараке согласно расписанию дежурств. Все, что сверх, было уже делом добровольным и оплачивалось дополнительно к той половине иены в месяц, какую он получал и так. С другой стороны, именно Так отвечал за правила и вполне мог превратить жизнь Ратманова в ад. Было очевидно, что японец сделал ему предложение, от которого не отказываются. Умилило лишь то, как оно было преподнесено. Надзиратель явно желал наказать культуриста, поручив совершенно не свойственные тому упражнения. В этот момент интеллигентное прошлое догнало экс-Гимназиста. И Георгий не смог сдержать улыбки.
– Чему рад? – спросил Так с подозрением.
– Возможности быть полезным лагерю! – соврал Ратман.
– Хорошо, завтра приступать, – заключил надзиратель.
Наверняка он куда-то спешил, потому что инструкция на том и закончилась.
Если же говорить в целом об отношении к русским пленным, многие впоследствии вспоминали: обращались с ними весьма прилично и даже лучше, чем можно было предположить. Был разве что один нюанс. Гуманность эта шла не от сердца, а по приказу микадо. В отличие от русских, для которых справедливость и другие человеческие качества всегда стояли выше закона, подданные Страны восходящего солнца отличались прежде всего дисциплинированностью. И если император запретил им убивать пленных, они четко следовали полученному предписанию.
Но не меньший, а, пожалуй, даже более коварный враг завелся у Ратманова среди своих…
– Вот же, ядрена вошь, какая бестолочь нами руководит! – донесся знакомый голос, когда Жоржик осваивал обязанности сотрудника канцелярии и по служебной надобности проходил мимо одного из дальних бараков, да еще и в чужой зоне лагеря, где прежде не был.
Он узнал бы этот голос из тысячи. Но поначалу не поверил ушам. Они не виделись всего ничего, меньше года, но поскольку в Порт-Артуре каждый день был за неделю, а неделя за месяц, казалось, что прошла целая вечность. Громкий, резкий, низкий голос определенно мог принадлежать только матросу Михалку!
И хотя служебная необходимость не требовала сегодня посещать именно этот барак, Георгий не мог просто так пройти мимо. Он осторожно приоткрыл тростниковую дверь и подслушал часть разговора.
– …А ты все на Николашу надеешься, – началось все с вырванной из контекста фразы про Николая II. – А он вона чего устроил. Сначала войну удумал, чтобы с ее помощью революционные настроения, которые уже имели место быть, в зародыше же и удавить. Снюхался с «безобразовской кликой»[47] ради эксплуатации лесной концессии на реке Ялу, да и профукал все. Теперь уж поздно локти кусать, революция шагает по стране!
Ратманов продолжал не верить своим ушам. Весельчак Михалок ассоциировался у него с гармошкой, частушками и скабрезными анекдотами. И вдруг политический активист… Но Жора терпеливо выждал, пока тот закончит, чтобы нагрянуть внутрь, обняться со старым другом и проговорить с ним всю ночь, если потребуется!
Напоследок Михалок вещал о Цусиме: мол, все было заранее обречено, да и в бою творилось черт-те что. Командующего Рожественского сразу же ранило в голову. Его сменщик Фелькерзам скончался еще до сражения, но его смерть скрывали. Поэтому другой сменщик, Небогатов, так и не вступил в командование всей эскадрой, продолжая руководить только теми кораблями, которые были у него до этого. И подобное, мол, могло случиться только при царе и его неумелом управлении страной, армией и флотом.
Когда все затихло, Георгий спрятался за угол и дождался, пока из барака выйдут несколько заговорщиков. Еще немного погодя вошел внутрь. Прежний знакомец сидел за пустым деревянным столом, смотрел в одну точку и о чем-то размышлял. Оглядевшись для порядку и не обнаружив посторонних, Жора направился прямиком к нему:
– Михалок! А ты как здесь? Как говорится, сколько лет, сколько зим?!
Но ответом было лишь молчание. Вернее, матрос уставился на Ратманова, как будто видел его в первый раз.
– Не узнал старого приятеля? – спросил Георгий больше в шутку, хотя улыбка уже начала сходить с его лица.
– Ты кто? – наконец изрек Михалок, продолжая буравить гостя глазами.
– Та-а-ак… – протянул Жора, пока не придумав, как следует поступать в подобных случаях.
Того, что сейчас творилось, быть как будто и не могло. А единственным, пусть и очень глупым, объяснением происходящего стала гипотеза, что Михалок за что-то обиделся на Ратманова и теперь знать его не хочет…
– Ну раз вы, – Жора перешел с «незнакомцем» на «вы», – меня не знаете, то и я вас. Всего хорошего!
Он поспешил покинуть негостеприимный барак. Но едва сделал несколько шагов, как на плечо упала знакомая и тяжелая рука.
– Послушай, – предупредил Михалок привычным грубоватым басом, – со мной шутки плохи. Повторяю еще раз: кто таков будешь?
Георгий первым делом снял с себя чужую руку – теперь и он был не из тех, кого соплей перешибешь. И спросил в ответ:
– Я тоже могу повторить вопрос: ты меня не помнишь или прикидываешься?
Жора попытался заглянуть в глаза собеседнику. Перед ним, вне всяких сомнений, стоял Михалок. Но одновременно в матросе было и что-то новое, чуждое, совсем незнакомое. Что за черт? Не может же человек так просто выкинуть из памяти их встречи и даже несколько недель плотного общения?! Может, ранение повлияло? Контузия? Ну, допустим…
– Что, обознался? – спросил Михалок, по-прежнему без намека на доброжелательность.
– Может быть, – ответил Георгий.
– Ладно. – Матрос сплюнул под ноги солдату. – Свидимся еще.
И как будто это не сулило Жорке ничего хорошего.
Ратманов шел по набережной, краем глаза наблюдая, как внизу великая Волга-матушка сливается с не менее великой Окой. Его небритое, слишком юное лицо обдувал свежий ветер с реки, а длинные волосы красиво спадали на плечи. Но еще живописнее развевалось платье девицы, что шла впереди. Люба Столетова являла собой образец юности, женственности и красоты. Все сейчас было, как в первый раз. Окликнуть – не окликнуть? Подбежать, заговорить или смотреть как баран на новые ворота и молиться, чтобы она тебя не заметила? На Ратманова накатили прежние робость и нерешительность, бывшие его постоянными спутницами на протяжении многих лет. Но он пересилил себя:
– Люба! Любовь! Да это же я! – прокричал ей вслед.
Но когда барышня обернулась, молодой человек ахнул. В руках она держала японский веер, место европейского платья заняло расшитое золотом кимоно, а глаза причудливо сузились от солнца.
– Така! – непроизвольно вырвалось у него.
– Володья! – воскликнула она и радостно замахала руками. А вокруг, вместо особняков нижегородских купцов, уже стояли в ряд традиционные японские домики из какого-нибудь Нагасаки.
Какой это век? Двадцатый? А может, семнадцатый? И не Нагасаки, а соседняя провинция Симабара? Юноша уже не мог скрыть замешательства. Чтобы проверить себя, бросил взгляд в ближайшую лужу и удивился еще больше. В ней отражался уже не Жора Ратманов и даже не Володя Менделеев, а ронин, когда-то поучаствовавший в одном известном восстании.
– Чертовщина какая! – выпалил он.
А когда поднял глаза, его взгляд приковала уже не Любовь и не Така, а японская дочь Менделеева.
– Офудзи… – констатировал он.
– Отец Александр… – призналась она в свою очередь.
Этого еще не хватало! Он помотал головой, стремясь избавиться от наваждения. А когда снова посмотрел под ноги, в воде отражался уже… Михалок. Оставалось только перекреститься и проснуться.
Он лежал на нарах в лагере Хамадера. Рядом с разной степенью громкости и интенсивности храпели десятки других пленников. Впереди была еще целая ночь, но Ратманов так и не сомкнул глаз.
Разумеется, его мысли не раз возвращались к той чертовщине, которая творилась вокруг. Начиная с поведения Михалка… Что это было – внезапная амнезия? Последствия контузии? Или намеренное введение в заблуждение? А отец Александр? А операция на глаза? А речи священника о будущем? Допустим, он обычный городской сумасшедший… Но безумцы не делают операций по технологиям, обгоняющим свое время! Возможно, Ратманов угодил в лапы секретных служб: российских или японских? Ведь начало двадцатого века – время противостояния мировых держав, а также бурного развития науки и техники. Какие-то версии казались совсем уж фантастическими, какие-то более реалистичными, вот только посоветоваться было не с кем. Хотя…
– Отче! – обратился Жора к посланнику Общества духовного утешения.
Его основал Николай Японский для окормления[48] военнопленных православного вероисповедания. До этого Ратманов бывал в местной церквушке только по делам – носил бумаги из канцелярии лагеря. Сегодня впервые пришел, чтобы поговорить по душам.
– Да, сын мой…
– Вам известен отец Александр? Он служит где-то в Японии…
– И даже не один, сын мой. Это распространенное христианское и греческое имя, которое носят многие мои братья.
Георгий в самых ярких красках и выражениях попытался описать внешность и некоторые особенности поведения своего знакомого.
– Не припоминаю, – был ответ. – А где вы с ним повстречались?
– Далеко отсюда, – вздохнул Ратманов.
– И чем же вас привлек отец Александр?
– Мы говорили на разные темы… И один разговор оказался не закончен, – даже не соврал Жорка.
Он чувствовал: еще немного – и поделится всем, что его переполняло, с первым встречным! Место в дурдоме, японском ли, российском ли, считай, было ему обеспечено…
– А матроса Михалка знаете? – сменил он тему.
– Это который тельняшку носит задом наперед? Кто ж его не знает…
– Точно! – Почему-то раньше Ратманов обращал внимание совсем на другие вещи. – А вы верите, что люди могут меняться? И тот же Михалок раньше был совсем другим человеком? – спросил он напоследок.
– Все мы меняемся, – был ответ. – Каждый из нас проходит свой путь. Не только Михалок, но и вы тоже изменились за последнее время.
– Пожалуй… – Жора кивнул и крепко задумался.
Про Михалка Ратманов старался особенно не вспоминать. Сумасшедший, контуженый – что с него взять? Если бы у Георгия не притупилась способность к сопереживанию, возможно, он бы ему даже посочувствовал. А так просто обходил дальний барак стороной, благо по служебной надобности его туда и не посылали.
Вот только о нем не забыл Михалок. Как-то раз, когда Георгий разносил свои бумажки, за ним увязались двое. Лица показались знакомыми – еще бы, из того самого барака!
– Чего надо? – спросил Жора невежливо, когда уже невозможно было скрывать, что они идут за ним.
– Михалок зовет.
– Он не знает меня, а я не знаю его, – напомнил Ратманов.
– Так ему и передать? – свирепо осведомился матрос.
– Так и передать.
– Сам напросился, – бросил один из гонцов.
И это могло означать, что их визит – не последний.
Уже вечером они объявились снова. На этот раз в гимнастическом зале. Прервав тренировку, один вызывающе поставил ногу на стул перед Ратманом, а второй приставил к шее молодого человека японский нож.
– Михалок передает привет.
– Чего ему опять от меня надо?
– Вспомнил, то бишь, его?
– Как и он меня…
– Ваши счеты нас не колышат. Но ты пойдешь к нему, или мы тебя понесем.
– Шнурки сначала завяжи, – посоветовал в ответ Жорка.
И здоровенный матрос, матерясь, согнулся в три погибели.
Но дальше делать нечего – пошли в знакомый барак. Михалок сидел за тем же столом, голый по пояс, и играл мускулами. От природы он был намного мощнее Георгия. Но за отсутствием регулярных тренировок начал уже подзаплывать жиром. Его окружала толпа матросов. И все чего-то ждали.
– Садись, – повелел Михалок.
Жора присел.
– Грамотный?
– А то ты не… – осекся Ратманов, вспомнив, что собеседник якобы ничего не помнит. – Ну грамотный.
– Все еще служишь при канцелярии?
– Служу.
– Будешь наши прокламации по баракам носить, – вдруг объявил Михалок.
И, судя по тону, это была не просьба, а приказ. Констатация того, что отныне Ратманов будет помогать революционерам воздействовать на неокрепшие умы пленных солдат и матросов.
Но случилось непредвиденное.
– Нет, – ответил Георгий, немного подумав.
– Как это – нет? – Михалок аж привстал.
– Не буду я ваши бумажки разносить.
Поистине гигантский путь проделал некогда маменькин сынок Жорка Ратманов до того, как это сказать. Матросня вокруг загудела – совсем спятил, забыл, кого бояться надо!
А Михалок воинственно похрустел пальцами и отдал приказ остальным:
– Не хочешь – заставим. Проучи его, ребзя!
Однако Ратманов оказался чуть проворнее. И нет, он не успел сбежать из барака и даже не двинулся в сторону двери. Вместо этого он метнулся вперед, через стол, вцепился Михалку в глотку, повалил того на земляной пол и принялся кататься в пыли вместе с ошеломленным противником. Окружающие не знали, что и делать, некоторое время наблюдая молча. Потом кто-то заметил, что это честная схватка, и даже стукнул того, кто попытался вмешаться. Затем все принялись улюлюкать. К удивлению Жоры, часть незнакомых ему людей даже кричала за него – видно, его упорство в почти безнадежной ситуации пришлось им по душе.
Итогом бешеной схватки стала боевая ничья. Оба лежали в пыли и предавались каждый своим мыслям. Жора вспомнил, что последний раз он дрался так еще в конце прошлого века. Вернее, беспредельщики из банды Хряка избивали тогда беззащитного гимназиста. Да, потом была война, штыковые атаки и рукопашные с японцами. Но это другое. И они были чужими. А сегодня он впервые схватился со своим. И не проиграл.
Михалку ничья по душе не пришлась. В глазах матросов она была как поражение. Отдышавшись, он сплюнул и пообещал Ратману:
– Мы не закончили. Не думай, что это сойдет тебе с рук.
– У меня есть еще чем заняться.
– Не достану тебя здесь, жди проблем на родине… – услышал он вслед.
В августе – сентябре 1905-го был заключен Портсмутский мир. Япония оказалась на пределе сил. В России и вовсе с начала года продолжалась вялотекущая революция, во многом вызванная как раз этой войной. Переговоры шли в Портсмуте – только не в английском, как многие думали, а в американском. Японцы требовали контрибуций, всего Сахалина и разоружения русского флота на Дальнем Востоке. Но Витте заявил, что «здесь нет ни победителей, ни побежденных», отказался платить микадо и выторговал для России северную часть Сахалина, за что был возведен Николаем II в графское достоинство. Правда, с ехидной прибавкой от современников, которая будет сопровождать его до конца жизни – «граф Полу-Сахалинский».
В Токио мирный договор вообще сочли национальным унижением – в японской столице вспыхнул бунт. Внимательно следили за развитием событий и в Хамадере. Через офицеров, которых отпускали в город, информация достигала ушей нижних чинов. И если обычно в это время по всему лагерю раздавалось: «Сообразим на троих», «Бычий глаз» или «Дедушкин сосед»[49], теперь слышалось: «Витте… Комура… Рузвельт[50]…»
Но и после заключения мира пленных не отправили домой. Вернее, желающим разрешили самостоятельно вернуться на родину. Вот только сделать это предлагалось на иностранных судах. Нижним чинам такая путевка была не по карману. А офицеры считали, что это ущемляет их достоинство. К тому же опасались встретить на борту зарубежных корреспондентов, которые заставили бы их отвечать на неудобные вопросы. Поэтому большинство стали дожидаться своих кораблей.
В это время жизнь в Хамадере шла прежним порядком. Хотя Ратманов и его собратья по несчастью уже не считались военнопленными. Чем занимались? У людей все-таки водились деньги. Нижние чины получали от русского царя ежемесячное жалованье в пол-иены, а унтеры – полторы. Для героев Порт-Артура также собирались народные пожертвования. А выплаты приходили в Японию через французских посредников. Кроме того, некоторые работали, наладив в лагере производство всякой всячины, чтобы торговать ею за его пределами. Все это теперь ставилось на кон. В ожидании отправки на родину в каждом бараке рубились в лото или двадцать одно не на жизнь, а на смерть!
Но бюрократические шестеренки крутились слишком медленно. Комиссия во главе с генералом Даниловым договорилась о найме семи пароходов «Доброфлота», но до Японии отчего-то доплыли только четыре. В Кобе, где заседали уполномоченные, разразилась чума. Отправка пленных затянулась на несколько месяцев. И даже у тех, кто чувствовал себя в лагере вполне вольготно, начали сдавать нервы. Дрались не только игроки в лото, проигравшие местным шулерам последнее. Матросы напирали на солдат, а солдаты на матросов. Сходились, как принято на Руси, стенка на стенку, барак на барак. Поучаствовал в драке и Георгий. Кулаками махал, своих прикрывал, хотя если можно было лишний раз не лезть на рожон, – то и не лез. Ратманову доносили, что зачинщиком некоторых стычек был его давний приятель Михалок. Но Жора старался лишний раз с ним не встречаться. И пока получалось.
Еще одним результатом наступившего мира, лично для Георгия, стал отъезд домой его любимого надзирателя. В какой-то момент Ратман даже решил устроить ему темную и подбил на это нескольких ушлых знакомых, для которых японец-аккуратист был не меньшей костью в горле и занозой в одном месте. Но Так смылся из лагеря сам. По слухам, сельский учитель взялся за старое, то есть снова начал преподавать. А Ратманову припомнилась восточная мудрость про то, что, если спокойно сидеть на берегу реки, можно дождаться, пока мимо проплывет труп твоего врага. Скорее всего, Так был жив и даже здравствовал. Но хотя бы мучил теперь не русских пленных, а японских школьников.
Но один долг у Ратманова еще оставался. Пока прочие бывшие пленники грезили возвращением домой, у Георгия дома – во всяком случае в России – не было. Зато была возможность заглянуть под Нагасаки, где жили Така и Офудзи. За время плена и работы в лагерной администрации он скопил больше сотни иен – хватило бы и на несколько кутежей с гейшами, и на то, чтобы вдоволь попутешествовать по Японии. Но он потратил деньги на дорогу до Инасы, чтобы еще раз увидеть тот самый домик на склоне. А затем рассчитывал вернуться и успеть на один из пароходов до Владивостока. Родина должна была принять и бездомного…
В японскую деревню въехал засветло. Бухта, горы, восходящее солнце – все отошло для него на второй план. В своем воображении солдат рисовал идиллическую картину предстоящей встречи:
– Здравствуй, Така! Здравствуй, Офудзи! Давно не виделись!
– Здрастути, Гэоргуэ!
– Как вы тут без меня? Соскучились?!
– Плохо бэз тэбэ! Сосукутирися бэз тэбэ…
– А я-то как скучал!
Но когда Ратманов взобрался на склон – к слову, с идеальным зрением сделать это было значительно проще, чем раньше, – дом оказался пуст. Вернее, на его месте он увидел лишь пустоту! Даже не развалины, а ровную площадку, будто на ней и раньше ничего не стояло. Грешным делом, на секунду даже подумалось, что это отголоски игр со временем. Мол, Георгий – попаданец, который оказался в том же самом месте, только в другую эпоху: прошлую или будущую. Но здравый смысл все же возобладал, и солдат подошел ближе, чтобы попытаться найти следы недавнего происшествия. Ведь с момента его последней встречи с Такой и Офудзи прошло не так уж много времени, всего около полугода!
Обошел квадрат, на котором стоял дом, но без результата. Зато когда прошерстил окружающие заросли, кое-что нашлось. И даже его сердце, заметно очерствевшее за последние годы, сжалось. В траве валялась обугленная головешка… Ратманов покрутил ее в руках и обнаружил знакомый скол – это был обломок седзи, раздвижной стены, что служила ему верой и правдой на протяжении нескольких месяцев.
Он поднял глаза. В окне напротив по-прежнему маячила пожилая японка, поливая осточертевший ему бонсай. Взгляды соседей пересеклись. Но времени на расспросы не было: транспорт для бывших военнопленных ждал его в Кобе. Да и что Георгий мог сказать этой женщине на плохом японском? Да и поняла бы она его? Короче говоря, Ратманов проявил малодушие. И ограничился лишь показом неприличного жеста в сторону соседского окна. А поняла ли его старуха, история, как обычно, умалчивает.
Из Владивостока забрать своих прибыли четыре парохода: «Киев», «Владимир», «Ярославль» и «Воронеж». Должно было быть семь. Поэтому в те, что были в наличии, набивались как сельди в бочку. Ратманов оказался на «Воронеже» с двумя тысячами нижних чинов, таких же, как он сам. Начальство много говорило о подвиге защитников Порт-Артура. Месяц, проведенный в осажденной крепости, приравнивался к году. По прибытии домой героев ждали приличные денежные выплаты, медали и благодарность от царя-батюшки, а непосредственно во Владивостоке – торжественная встреча с духовым оркестром и хлебом-солью.
Но уже в море капитан Шишмарев получил телеграмму с материка. В порту прибытия, на фоне общей революционной ситуации в империи, началось восстание. Швартоваться во Владивостоке было никак нельзя. И «Воронежу» предписали вернуться в Японию. Удивленный Георгий тоже заметил, как после прохода Цусимы судно неожиданно сделало разворот на сто восемьдесят градусов. А уж о реакции матросов и говорить нечего. Они-то разбирались в этих делах куда лучше сухопутных. Все разом загалдели об измене и диверсии на борту. Возвращаться в плен, – а иначе зачем было поворачивать обратно в Японию? – никто не желал. Волнения начались уже и на самом пароходе.
В порыве праведного гнева толпа бывших пленных под предводительством людей в тельняшках и бескозырках едва не выкинула офицеров «Воронежа» за борт. Те оказались в плотном окружении и явном меньшинстве. Спасло экипаж только своевременное вмешательство извне. Получив сигнал о беспорядках на судне, пароход взяла в оцепление японская военная эскадра, пригрозив открыть огонь из всех имеющихся орудий. Это несколько остудило пыл восставших. Японские жандармы в союзе с русскими офицерами кое-как навели порядок. Но для окончательных разбирательств стали ждать высокую комиссию с берега.
Впрочем, у генерала Данилова хватало и других проблем. Потому решить судьбу волнений на отдельно взятом пароходе он поручил его же представителям. И вот, неожиданно для самого себя, Георгий оказался выбранным от своей роты. То ли настолько хорошо возился с бумажками в лагере, то ли сослуживцы не забыли, как начистил рожу одному нахальному матросу. Впрочем, и Михалок был тут как тут. Тоже оказался в числе выбранных представителей, одновременно выступая в роли и одного из главных закоперщиков мятежа…
В тесной кают-компании двое мужчин с трудом разошлись друг с другом. И все равно их разделяли всего несколько стульев. Оба сдерживались, чтобы не распускать руки при всех, потому что никто не хотел себя дискредитировать. И так продолжалось несколько часов. А Михалок оказался не только наглым, но и хитрым малым. Когда начальство потребовало гарантии, что беспорядков больше не будет, матрос предложил гарантировать немедленную отправку пленных на родину, что автоматически исключало и необходимость в новых бунтах.
– Я ж не за себя говорю! – хитро добавлял давний приятель Ратманова. – Но ребятушки, по два года не видевшие своих жен и дочерей, своих сел и деревень… Вы попробуйте объяснить им, отчего в нашем Владивостоке не хотят принимать домой настоящих героев!
Пару раз за четыре или пять часов переговоров Георгий порывался взять слово и раскрыть всем присутствующим истинную сущность Михалка. Но на руках Ратманова были слабые карты, реальных доказательств противоправной деятельности матроса у него не было.
В итоге посудили-порядили. Данилов согласился отправить пароход в Россию на свой страх и риск. Матросы и солдаты в ответ пообещали вести себя смирно. А зачинщиков предыдущего бунта выдали под честное слово генерала не предавать их суду. Михалок при этом назывался представителем общественности, а не мятежником.
– Я ж не за себя! Я за товарищей радею! – не раз за вечер повторил он.
Но все же сошел на берег вместе с еще несколькими буйными. За компанию, так сказать. А Георгий поплыл дальше, во Владивосток.
Казалось, теперь живи да радуйся. Получи от царя обещанное, нацепи медаль на шею, справь себе дом: хоть в Сибири, хоть в Поволжье, хоть в одной из столиц, а потом женись и нарожай кучу маленьких Ратмановых…
Но едва ступив на владивостокскую землю и не успев толком обустроиться, Жора оказался в окружении нескольких суровых военных, только не по сухопутной части, а по жандармскому ведомству. Вместо обещанного хлеба с солью, оркестра и россыпи правительственных наград его взяли под белы рученьки и повели куда-то на глазах изумленного местного населения:
– Ратманов.
– Да.
– Пройдемте с нами.
– Куда?
– Пока на гарнизонную гауптвахту до выяснения…