Тем временем в Москве отставили от должности проворовавшегося главу сыскной полиции Мойсеенко. Надворного советника, на пару с градоначальником Рейнботом[55], уличили в казнокрадстве и других тяжких грехах. Но если Рейнбота спустя несколько лет простят и даже вернут на службу, Дмитрий Петрович Мойсеенко в конечном счете сойдет с ума…
Ему на смену прислали Аркадия Кошко, бывшего до того помощником начальника Петербургской сыскной полиции. С легкой руки местных борзописцев, типа репортера Кисловского из «Московского листка», новый руководитель стал прозываться русским Шерлоком Холмсом. И, надо признать, вполне заслужил столь лестное сравнение. К примеру, именно он внедрит в работу московских сыщиков систему идентификации личности преступников по методу француза Бертильона. Аркадий Францевич организует картотеку, куда будут заноситься данные о росте, длине ступней и окружности головы всех бандитов, чтобы при повторном задержании опознать их не составило труда. Не менее важным новшеством станет создание разветвленной агентурной сети. Информаторами сыскной полиции будут дворники и телефонистки, горничные и извозчики, за порядком на улицах Москвы проследят и штатные агенты – филеры, а контроль за всеми ними обеспечат чиновники особых поручений при Кошко.
Но на дворе стоял только февраль 1908 года. Энергичный полицейский совсем недавно спрыгнул с подножки петербургского экспресса и только-только входил в курс. Хозяйство оказалось запущенным, преступность в древней столице чувствовала себя вполне вольготно, работы было непочатый край. А перво-наперво требовалось подобрать команду взамен прежней, особенно в свете того, что предшественник Кошко на пару с бывшим градоначальником и другими чинами все еще были под следствием по делу о масштабных хищениях.
Где же было взять новых людей? И на кого опереться? Новый начальник решил искать среди тех, кто ранее не служил в управлении, но выделялся личными качествами. Кошко, и сам человек неглупый, набирал в команду людей определенного склада: не просто исполнителей, а деятельных и умных, в идеале умнее его самого. Один из таких кандидатов дожидался в приемной МСП[56] с самого утра. Уже несколько раз в течение дня занятой сыщик пробегал мимо, хмурился и просил секретаря немедленно напоить посетителя чаем. Затем забывал о нем, вспоминал, пробегая вновь, и повторял прежнее указание. Ну а посетитель осушил не менее четверти ведра чая с малиной, которые обычно подавались в этом заведении…
Наконец, под вечер русский Шерлок Холмс сжалился над неизвестным. Докончив самые неотложные дела, поднял трубку телефонного аппарата и связался из своего кабинета с приемной.
– Господин в серой двойке все еще там? – спросил он секретаря.
– Так точно!
– Тогда попросите его ко мне!
– Будет сделано!
– Хотя подождите… Сначала присмотритесь-ка к нему повнимательнее. Вот прямо сейчас, да… Но так, чтобы он не смотрел на вас! Сможете? Тогда что имеете рассказать о нем?
Голос на другом конце провода примолк.
– Ну же! Не бойтесь ошибиться – вас за это не снимут с должности! Мне всего-навсего важно самое первое впечатление о человеке… Да любую глупость скажите!.. Что приходит вам в голову при взгляде на него?..
После почти что минуты молчания, которая деятельному сыщику могла показаться вечностью, секретарь шепотом доложил:
– Важный господин, хотя и старается казаться простым в общении… По лицу – не князь, конечно, но и не босяк… Или босяк… Но как босяк попал бы к вам на прием?
– Да, действительно. Дальше-дальше!
– Спокоен, но о чем-то думает без конца… Думаю, выпивает…
– С чего вы так решили?
– Во всяком случае, выпил почти весь наш запас чая…
Кошко не удержался и расхохотался прямо в трубку. Правда, надо отдать ему должное, после извинился и снова стал серьезен:
– Выпишите в хозяйственном отделе еще чаю… И продолжайте-продолжайте!
– Не знаю, еще что сказать… Передо мной сидит носатый господин…
– Что? Однако! – Как истинному сыщику, столь странная деталь показалась Кошко небезынтересной. – И насколько же он «носат»?
– Да на пару вершков[57], не меньше!
– Замечательно! – Сыщик что-то отметил в своем блокноте. – Еще что-то?
– Никак нет-с!
– Тогда зовите!
Существованию Сукина болота на юго-восточной оконечности тогдашней Москвы мы обязаны боярину эпохи Ивана Грозного, тот якобы и носил столь неблагозвучную фамилию. Впрочем, и на протяжении последующих веков москвичи также не связывали с этим местом ничего хорошего. В девятнадцатом столетии здесь появились городские бойни, а рядом образовалась крупнейшая свалка, куда на подводах свозились нечистоты со всей Москвы. Вот что об этом дурном месте писала «Столичная молва»: «Выехав за Спасскую заставу, вы попадете в особый мир, царство отбросов, унылую равнину с зараженной почвой и отравленным воздухом. Даже в морозный день, когда валит снег, вы постараетесь спрятать лицо поглубже в воротник, только чтобы не ощущать этого жуткого запаха тления…»
Однако некоторых людей подобное соседство не отпугивало. Вот и в один из морозных январских дней 1908 года к Сукину болоту спешил некий, с позволения сказать, господин. А скорее – бродяга, босяк, пьяница. Вероятно, за счет дурных наклонностей его лицо и приобрело сероватый оттенок, а длиннющий нос, торчащий из-за воротника, еще и предательски краснел на холоде. Неизвестный был как две капли похож на человека из приемной сыскной полиции. Только тот отмылся и сделал что-то с кожей, научился держать себя с достоинством и пил горячий чай в Малом Гнездниковском переулке, а не шарахался по помойкам на другом конце Москвы.
Его двойник даже уже не бежал, не шел, а полз по направлению к смердящей горе мусора, возможно, видя в ней последнее место, где мог бы укрыться. Он то и дело оглядывался. В его глазах отражался нечеловеческий страх. А когда силы были на исходе, босяк упал, подняв вверх только руки.
– Все! Мочи нет идти дальше! Сдаюсь, ироды, кто бы вы ни были! – взвыл он.
После чего из тумана и мусорного смрада выделились сразу несколько фигур. Они подошли вплотную к бродяге. И пока остальные зажимали себе рты и носы, один – самый здоровый – вколол в шею длинноносого какую-то отраву из шприца. Напоследок тот прохрипел лишь: «Не понимаю…» Спустя мгновение все было кончено.
– Кузьма Гончуков, кличка Гнойный, – произнес человек с офицерской выправкой, хотя и не самой запоминающейся внешностью.
Он больше походил не на главного, а скорее, на ответственного секретаря тайной организации, которая и решила устроить казнь на свалке.
– Можно поскорее опустить эту часть?! – потребовал еще один, продолжая зажимать нос из-за невыносимого запаха вокруг.
А может, просто сам по себе был снобом. Ему было неприятно находиться рядом с этой компанией.
– Я иду по процедуре, – спокойно ответил первый и продолжил что-то вроде чтения панегирика по усопшему: – Бездетный. Не женатый. Золоторотец[58]. Раньше частенько крутился на Хитровке, бродяжничал, был запойным пьяницей, мог сложить голову в любой придорожной канаве…
– Его будут искать? – перебил привередливый.
– Не должны.
– Не будут или не должны?
– Не должны.
– Разрешите… – попытался вклиниться в разговор еще один участник судилища. По виду – доктор, не иначе. – Но могу ли я уже?..
– Безусловно. Делайте с ним все, что посчитаете необходимым!
Тогда доктор склонился над убиенным, но высказываться не закончил:
– Я к тому, что логика выбора этого тела мне совершенно понятна. Оно подходит нам по всем параметрам. Свежее, не молодое и не очень старое. Лицо, конечно, имеет признаки… Однако после похода к брадобрею и ряда манипуляций с цветом кожи, думаю, станет лучше… За состояние внутренних органов, – он похлопал босяка по щекам и поднял ему веки, – прямо сейчас ответить не готов. Но с учетом временной командировки и предполагаемого летального исхода после, думаю, лучшего кандидата было не найти!
– Сколько у нас есть времени? – спросили врача.
– От пятнадцати до двадцати минут.
– Тогда мы не успеем провести полноценного обряда! – Голос вновь подал сноб, он все еще зажимал себе нос. – Нельзя было прикончить его в другом месте?!
– Во-первых, он здесь жил, – пояснил секретарь. – А во-вторых, здесь меньше всего лишних глаз и ушей.
– Напомню, мы подписали договор с масонами, – недовольно заметил привередливый.
Но его собеседник пропустил укол мимо ушей и снова обратился к доктору:
– Ну как?
– Почти готово!
Группа эксцентричных людей, оккупировавших свалку, переговаривалась и переругивалась еще несколько минут. После чего послышался хрип… Покойник ожил… Голос принадлежал Гнойному:
– Воды…
– Дайте ему воды! – распорядился секретарь.
Но недавний труп выплюнул ее обратно и закашлялся.
– Жить будет! – констатировал доктор.
Откашлявшись, босяк заговорил прежним хриплым голосом, но все же с несколько иной интонацией, чем до своей смерти:
– Ну, вот все и в сборе… Не скажу, что особенно рад вас видеть… Но Дмитрий Никитич, вероятно, думает по-другому…
– Привет Геращенкову! – оживился сноб.
– Поздно, – признался экс-Гнойный. – Теперь уж несколько лет его не увижу…
– Точно! – согласился придирчивый. – Ну и как там у вас, Игорь Иванович? В будущем?! По небу рассекают корабли космического флота? А по земле – роботы-доставщики?
– Все не так радужно, как вам представляется… – заметил покойный, жадно утоляя жажду, в то время как доктор держал на коленях его голову. – И уж точно не Игорь Иванович… И даже не этот, фу-фу-фу, Гнойный! Зря, что ли, сочиняли мне новую биографию?! И как там… меня таперича? Викентий Саввич Рождественский?
– Двуреченский! – хором поправили остальные.
– Вот ведь! – сплюнул он. – Дурацкие фамилии для агентов – классика… Однако же мне нужен доктор! Не этот экскулап… – он покосился в сторону того, что все еще держал его голову, – а нормальный… И пора бы уже внедрить менее болезненный и травмоопасный метод перемещения! Скажете: чем выше болевой шок, тем лучше для процедуры. Но когда тебя раз в несколько месяцев таким вот образом отправляют в рабочую командировку, спасибо СЭПвВ[59] говорить как-то уже не хочется… И почему для посадки была выбрана эта свалка, а не Эрмитаж, не Кремль? Я, конечно, догадываюсь: конспирация и все такое… Но и тело могли бы потрезвее и поздоровее подобрать, изверги… Господи, или кто там сейчас за него: Дмитрий Никитич, Эрик Робертович, подумайте хоть раз о рядовых агентах, поставьте себя на их место!!!
– Это последствия болевого шока, – шепнул доктор секретарю.
Подумав, тот что-то шепнул в ответ. Доктор достал из внутреннего кармана миниатюрный аккуратный шприц и воткнул в тело недавнего трупа. «Инъекция Геращенкова» подействовала быстро. Двуреченский уснул.
– Только теперь тащить его на себе отсюда… – расстроился привередливый.
Три недели спустя длинноносый господин обнаружился уже в кабинете главного московского сыщика. После похода к брадобрею и необходимых манипуляций с лицом, – годы запойного пьянства просто так из жизни не выветришь, – в человеке, сидящем напротив Кошко, можно было признать даже дворянина.
– Двуреченский Викентий Саввич… – протянул полицейский, вертя перед собой его карточкой. – Губернский секретарь…
– Все так, Аркадий Францевич, – отрапортовал посетитель.
– Но также мне успели доложить и о некоторых, скажем мягко, ошибках вашей молодости. – Московский Шерлок Холмс старательно подбирал слова.
– О проигрыше в двадцать одно? Или о той рыжей с Хитровки, которая и оставила мне этот шрам на шее? – переспросил посетитель, с удовольствием демонстрируя следы от пальцев «доктора» из СЭПвВ.
– Нет, я не об этом. Я имел в виду некоторый шлейф из пакостных дел, за которые иной давно бы услал вас подальше, за Нерчинск…
– Но ведь только преступник способен побороть преступление! – Гость неожиданно сменил тему. Или только показалось, что сменил. – В этой связи хочется упомянуть о таких людях, как Эжен Видок или Ванька-Каин[60]. В начале пути они тоже сбились с курса, но потом свернули на верную дорогу и принесли еще немало пользы обществу!
– Эх, без ножа меня режете! – признался Кошко. – Не будем отправлять вас на каторгу покамест. Но для этого вы должны… меня удивить! Наслышан о ваших экстраординарных способностях, которые и заставляют меня предоставить вам шанс…
– Это будет нелегко сделать. Но давайте попробуем! – Глаза бывшего босяка загорелись. – Могу рассказать, чем вы будете заниматься после тысяча девятьсот семнадцатого года[61], к примеру…
– Нет уж, увольте-с, не будем так далеко заглядывать! Возьмем день сегодняшний. Что бы вам такое предложить…
– Денег? Новую должность? – пошутил Викентий Саввич.
– Дошутитесь, милейший! Не будет ни денег, ни должностей, ничего, – ответил Кошко, а сам не придумал ничего лучше, чем снять с руки часы. – Давайте попробуем поиграть в сыщиков. Что вы имеете про них сказать?
Двуреченский покряхтел, оглядев часы со всех сторон. После чего выдал:
– Рискну предположить, что данный механизм, несмотря на недавнюю чистку и мойку, имеет уже некоторую историю.
Кошко лишь ухмыльнулся – любой дурак такое скажет.
– Но судя по тому, что часы сняты с вашей руки, вещь имеет определенную ценность именно для вас, – продолжил доморощенный детектив. – Однако изначально она принадлежала другому. Ровно об этом говорят инициалы под крышкой: «Кошко И. Ф.» Аркадию Францевичу больше соответствовали бы буквы «А. Ф.». Значит, эта вещь досталась вам от близких, принадлежащих к той же фамилии.
Кошко пока не знал, как относиться к выводам собеседника.
– Итак, чьи же это часы? Отца или брата? Методом дедукции исключаем отца Франца, под крышкой была бы буква «Ф.» и еще что-то, но не «И. Ф.», как в данном случае. Остается брат, в крайнем случае – дядя по отцовской линии, если дедушка также был Францем… Его самого исключаем ввиду того, что часам еще не так много лет.
Глава МСП откинулся на спинку стула. Выражение его лица было выжидающим.
– Теперь самое интересное… Довольно необычно, когда взрослый господин, занимающий столь высокий пост, носит на руке часы своего брата. Могу сделать единственное предположение, которое бы все объяснило. Тем более что сами по себе часы не выглядят настолько дорогостоящими или раритетными. Скорее, они важны как память о человеке, который был вам дорог…
Кошко закурил.
– Или даже сейчас продолжает оставаться таковым, – продолжил Двуреченский. – Таким образом, эти часы для вас – своего рода оберег, защищающий родственника, который не так давно пережил серьезную опасность и, вероятно, до сих пор находится в зоне риска.
Кошко стряхнул пепел на блюдце и взмахом сигареты призвал к завершению «дела».
– Хорошо… Ваш старший брат совсем недавно едва не стал жертвой покушения. Более того, его работа каждый день связана с риском для жизни, едва ли не большим, чем даже при вашей должности. В него, к примеру, могли кинуть бомбу…
– Довольно! – Кошко встал. – Такие люди мне нужны… Вы приняты!
– Аркадий Францевич, – гость изобразил удивление, – а если я прочел обо всем этом в обычных газетах?
– Такие шаромыжники[62] мне тоже нужны! – отрезал главный московский сыщик.
– В любом случае, ничего личного! – поспешил оправдаться Двуреченский. – Передавайте брату мои наилучшие пожелания! Слышал, пару лет назад Ивана Францевича назначили исполняющим обязанности самарского губернатора, после того как террористы подорвали его предшественника Блока. А свою нынешнюю должность в Пензе ваш брат занял после убийства бомбистами прежнего губернатора Александровского!
Кошко своего решения не поменял, добавил только:
– Пока что побудете делопроизводителем при канцелярии. Все бумаги оформите у Стеши на первом этаже… А там посмотрим… Честь имею!
– Честь имею!
Заступив на должность главы московского сыска, Кошко поменял до восьмидесяти процентов его кадрового состава! На передний план выдвинулись совсем новые люди. Потому неудивительно, что менее чем через полгода одаренный, умный и невероятно хитрый Двуреченский дорос до чиновника особых поручений. В его подчинении находились теперь несколько полицейских надзирателей, за каждым из которых стояла еще и толпа рядовых агентов. И все они время от времени докладывали Кошко, что Викентий Саввич творит нечто невероятное, пользуется не известными им и при этом секретными методиками расследований, поднимает старые и раскрывает совершенно безнадежные дела, ничего и никого не боится.
Не было ничего удивительного и в том, что еще через год Двуреченский стал правой рукой Аркадия Францевича – тем человеком, с которым шеф советовался отныне почти по любому поводу: от плана по поимке беглых каторжников до выбора ресторана, способного впечатлить одну провинциальную тетушку лет шестидесяти пяти…
– Посоветуй какое-нибудь приличное место, Викентий Саввич! Ты ведь все знаешь, везде бываешь!
– Непременно посоветую. И даже сам свожу ее туда, зная вашу занятость, Аркадий Францевич!
– Ишь ты какой! И как мне только отблагодарить тебя за это? Повышать по службе дальше некуда, дальше только я… – Начальник рассмеялся. – Новый классный чин не хочешь?
– Не хочу, Аркадий Францевич.
– Ах, ты еще и скромник! За что?! Ну за что небо послало тебя нам?
– Догадываюсь, но точно сказать не могу, – отшутился Двуреченский.
– Золото ты наше! – заключил Кошко.
В результате этого разговора Викентий Саввич вместе с родственницей главного московского сыщика оказался в «Метрополе» – элитном ресторане при одной из самых фешенебельных гостиниц города. Но в том же заведении произошла и другая, гораздо более судьбоносная встреча. Отправив белорусскую тетушку попудрить носик, губернский секретарь вдруг свистнул, дабы привлечь к себе дополнительное внимание. Некоторые обедавшие обернулись, но не тот, кого он звал таким образом. Тогда чиновник особых поручений скатал из салфетки шарик и запустил им в затылок впереди сидящего незнакомца. Или знакомого? Обернувшимся после столь навязчивой просьбы оказался небезызвестный Георгий Ратманов…
На первый, но при этом опытный взгляд сыщика – бандит бандитом. Однако Гимназист приоделся по случаю, возможно, желая поразить даму, с которой делил трапезу. Ее губернский секретарь, кстати, тоже где-то видел. Точно! Ночная бабочка из борделя недалеко от преступной Хитровки. Коржавина… Рита… кажется… Но та тоже убежала припудрить нос, и полицейский чиновник воспользовался возможностью засунуть свой нос в чужие дела.
– Георгий Константинович! – Двуреченский изобразил удивление, как при случайной встрече.
Хотя Ратманов поначалу даже ничего не понял.
– Не узнаете? – расстроился чиновник.
– Нет, – отрезал бандит.
– Жаль, а я вас узнал…
– Не имел чести с вами встречаться, – заключил Гимназист и отвернулся к своему столу.
– А я имел честь встречаться с вами, – парировал длинноносый господин. – А еще с Михалком… помните такого? А до него со священником Русской православной церкви в Японии… А до него с Володей Менделеевым, царствие ему небесное…
Ратманов напрягся, если не сказать больше – оцепенел! Давненько он ничего не слышал о перечисленных призраках из своего прошлого. А Двуреченский продолжал:
– Всех сейчас и не упомню! Но я напишу на салфеточке один адресок… И буду ждать вас там сегодня, скажем, в девять вечера… Не поздно?
Георгий не нашелся сразу, что ответить.
– Молчание – знак согласия, – поспешил заключить длинноносый. – Только и у меня будет к вам одна ма-а-аленькая просьба… Всего ничего… Сейчас из уборной вернется одна пожилая госпожа. Но я уже вряд ли смогу выслушать ее захватывающий рассказ про родственников и соседей, разбросанных на обширной территории от Винницы и до Бобруйска. Побудьте моим другом, скажите ей, что я очень желал бы остаться, но служба не ждет! Меня срочно вызвали на задание особенной государственной важности, и скрепя сердце я согласился!
С этими словами он опустил салфетку в карман собеседника – и был таков. Успев уйти ровно перед тем, как вернулись дамы.
В финале каждой книги об Эркюле Пуаро бельгийский сыщик собирал всех причастных в одной комнате и рассказывал, как и что произошло на самом деле. Не будем нарушать вековую традицию. Только в роли Пуаро побудет Двуреченский, который уже напялил домашний халат, заварил в самоваре чаю и выложил на декоративный столик в каминном зале своего особняка конфеты фабрики Сиу. А в качестве изумленного слушателя пусть остается Ратманов, ну и мы с вами…
Да, расшитый золотом халат в японском стиле – не самый привычный наряд для чиновника особых поручений Московской сыскной полиции. Ведь он много лет служил Кошко верой и правдой, отказываясь от новых званий, и слыл в управлении едва ли не бессребреником. Заподозрить в нем эстета и поклонника восточной роскоши было непросто. Но дома Викентий Саввич мог быть другим – настоящим. Тем более что въехал в особняк на Чистых прудах совсем недавно, заявив шефу, что получил дом в наследство от богатого дядюшки, которого давным-давно не видел. Ну что ж, и не такое бывало… Кошко службой своего первого заместителя был очень доволен, потому махнул рукой – мало ли откуда у человека деньги, даже если те остались от прежней неподотчетной жизни…
Они расселись перед внушительных размеров камином, облицованным голландскими изразцами, взяли с подноса индийского чая и приступили к долгому, можно даже сказать, судьбоносному разговору.
– С чего начать? – осведомился Двуреченский для порядка. – Есть соображения?
– Вы из будущего?! – не сдержался Ратманов.
Он-то думал, что странные встречи, которые имели место в молодости, – едва ли не приснились ему. Но нет! Спустя годы перед ним сидело живое воплощение теории о перемещениях во времени. Сидело, улыбалось и пожирало конфеты.
– Да, – ответило оно.
– Тогда нет ли чего покрепче? – Георгий уныло посмотрел на чашку с чаем.
– Есть! – Хозяин дома и сам был не против подобного поворота событий. – Филипп! – заорал он.
Двери немедленно распахнулись. Слуга задвинул поднос с чайными принадлежностями куда подальше. И оперативно накрыл альтернативный стол, предполагавший продолжительные возлияния до самого утра. Кажется, Викентий Саввич тоже подустал быть носителем бесконечного количества секретов и давно хотел рассказать обо всем.
– Началось все, дай-ка подумать… году в двенадцатом-тринадцатом… две тысячи тринадцатом, – уточнил он на всякий случай. – Если когда-нибудь будешь писать мемуары, вали все на… Колю Осипенко, вот кто во всем виноват! Осипенко – наш сотрудник, отвечавший в конторе за японское и в целом восточное направление. Не сказать, что мы часто пересекались. Но при встрече говорили друг другу вась-вась, в столовой управления иногда садились рядом. Так, трындели ни о чем. Он, как и я, предпочитал мыть руки после еды…
Георгий пока что ничего не понял, но все равно было жутко интересно.
– В той же самой столовой, как я понял, Коля и познакомился с любвеобильной дамочкой из айти-отдела, вспомнил вдруг, что два года не ходил в отпуск, и резко решил съездить с ней на море. Не знаю, о чем думало руководство, отпуск даже в системе электронного документооборота не провели, видимо, устно договорились и потом задним числом приписали к какому-то году. Да и отправился наш востоковед не в Японию, поближе к работе, а зачем-то в Абхазию. Видимо, мадам из айти-отдела настояла. Короче говоря… Осипенко в Абхазии, я занимаюсь на Лубянке своими делами. И вдруг на ковер вызывает Геращенков, для справки – наш основной начальник, крайне противоречивый человек, но он заслуживает отдельных нескольких томов мемуаров, сейчас не о нем… Вызывает и говорит: так, мол, и так, пока основной сотрудник в отпуске, надо бы подменить… Какое там подменить, возражаю я, Япония – не Москва, не Петербург, не Золотое кольцо, вообще-то, я специалист по русской истории, европейской, американской на худой конец… А Геращенков, знаешь, что мне сказал? Мол, в управлении свободных рук нет, все чем-то да заняты. Я как будто не занят?! И Осипенко указал на меня – дескать, все схватывает на лету, лучшей кандидатуры для временной подмены не придумать! Помыли вместе руки, называется… Я, конечно, не думал соглашаться. Но для порядка спросил: сколько мне хоть заплатят-то? За переработку, за вредные условия, все-таки отправить меня предполагалось не в свое время… А Геращенков мне говорит: заменить коллегу в трудной ситуации – это честь для офицера, а заикаться о деньгах как-то даже некрасиво! Вот гад… Короче говоря, крепко обиделся я на него тогда! И многие взгляды свои пересмотрел. А то корячишься-корячишься, разрабатываешь месяцами план охраны Николая Второго на трехсотлетие дома Романовых, а потом тебя выдергивает один токсичный руководитель и посылает подальше!
Двуреченский был так возбужден, что напряжение передалось и Ратманову. Чтобы хоть как-то успокоиться, собутыльники не придумали ничего лучше, чем немедленно выпить.
– И кого в итоге отправили в Японию срочно подавлять Сацумское восстание[63]? – спросил чиновник особых поручений, закусывая водку подновскими огурцами. – Правильно, Игоря Ивановича Корнилова!
– Кто это? – не понял Георгий.
– Я! – Двуреченский посмотрел на собутыльника как учитель латыни на отстающего гимназиста, который витал в облаках и не мог вспомнить, о чем говорили на уроке. – Корнилов Игорь Иванович, подполковник ФСБ, старший инспектор СЭПвВ, куратор истории России пореформенного периода, собственной персоной! Может, еще и аббревиатуры расшифровать? – добавил он издевательским тоном. – ФСБ – Федеральная служба безопасности. СЭПвВ – Служба эвакуации пропавших во времени. Пореформенный период – период русской истории от отмены крепостного права до Великой Октябрьской социалистической революции!
– Да понял я… – огрызнулся собеседник, хотя революции еще не застал.
– То-то же! Ну съездил я в Японию, ну снял парочку красивых гейш в квартале красных фонарей в Нагасаки, ну увидел собственными глазами восходящее солнце… Но, знаешь ли, и с жизнью мог расстаться раз пять за это время, и денег, отпущенных конторой, хватало только на самое необходимое… Короче, после случая с подменой Осипенко понял я, что не ценят нашего брата, ох, не ценят… А куда нам идти вместо СЭПвВ? Это в прошлом мы этакие супермены, соображаем в два раза быстрее коллег начала двадцатого века, в пять раз больше их знаем, в десять раз больше ловим воров и убийц… А в будущем мы кто? В лучшем случае можно пойти в бомбилы, менеджеры по продажам, да еще вот в курьеры – слышал, они поднимают до трехсот тысяч рублей в месяц! Больше, чем учителя, врачи, обычные полицейские… Но какой из меня, к японской матери, курьер?! – горько заметил он. – Нет, определенно, это было не мое время, и я начал искать счастье в других…
Двуреченский налил обоим еще. Ратманов решил не перебивать. Но в первый раз посмотрел на часы. Они проговорили уже пару часов, и, похоже, это было только начало. Обиженный инспектор Службы эвакуации пропавших во времени продолжил:
– …Стал я посматривать по сторонам, подыскивать, где бы задержаться, возможно, даже навсегда. Пожил немного в середине восемнадцатого века, к слову, в это время вызволял там Ломоносова из прусской армии. Все было хоккей, может, именно благодаря мне Михал Василич и успел так много. Но больно уж много немчуры вокруг крутилось. А у меня дед под Курской дугой воевал в сорок третьем. В общем, не мое время… – Двуреченский предложил Ратманову конфет, но тот заслушался, и губернский секретарь съел последние сам. – Потом попробовал пожить в викторианской Англии. Класс! Холмс, Ватсон, все дела! Только без знания языка на уровне носителя пришлось обитать в лондонском гетто, с другими такими же инородцами, и однажды заработал там одну очень неприятную болячку, от какой-то индианки или пакистанки, разве их разберешь? Нет, и такого мне тоже не надо…
Впрочем, к чести СЭПвВ, отправка агентов в прошлое была организована умно. Людей, за редким исключением, старались прикреплять к одной стране и одному времени, где они уже более-менее освоились, знали язык и разбирались в тонкостях менталитета. Такой вывод сделал Жора, несмотря на критику собственного управления со стороны капризного Двуреченского, ну или Корнилова, засевшего в его теле. Самого подполковника ФСБ закрепили за российским девятнадцатым веком и немного за началом двадцатого, на позиции этакого следователя по особо важным делам, расследующего VIР-преступления внутри Садового кольца. Благодаря чему перед Ратмановым сидел не бродяга в крестьянском рубище, а благообразный господин в дорогущем халате. И пили они не квас за копейку, а дорогую «Смирновку».
– Кстати, если поступишь к нам, тоже получишь специализацию, – анонсировал инспектор. – Период Серебряного века русской культуры, как вариант…
Также офицер СЭПвВ рассказал, что одна из его командировок, уже после решения искать пенсию в другом времени, случилась в Нижний Новгород, а точнее, на Нижегородскую ярмарку и знаменитую выставку 1896 года. Тот период был особенно богатым на события: коронация Николая II, Ходынка, почти сразу после нее – открытие Всероссийской выставки. Партизаны времени несколько раз покушались на Николая Александровича, но ни разу не довели задуманное до конца. Корнилов, под видом обычного бродяги, – а их, особенно тогда и особенно на родине Максима Горького, было много, – был направлен на ярмарку, имея две задачи: не допустить убийства императора, а заодно разведать, что люди говорят, что еще готовится, вычислить других партизан времени. Кстати, парочку залетных ландаутистов[64] именно так и поймали, а может даже, и пяток, – и мало им не показалось, наказали по полной.
Одновременно Корнилов-Двуреченский думал о решении своей проблемы. Совмещая неприятную уже тогда работу с чем-то полезным, в одном из ярмарочных кабаков, а может, и в местной цинтовке, он впервые услышал историю купца Бугрова. Человек схоронил трех жен, да так и не обзавелся наследником. Вернее, были у него бастарды, и даже не один, но взглянув на них, даже офицер ФСБ чуть не прослезился, посочувствовав мужику. Однако денег у купца водилось немало… денег, которые в будущем или прошлом очень пригодились бы бывшему инспектору Службы эвакуации пропавших во времени. На тот момент сумма еще не великая. Но и Бугров был тогда всего лишь одним из отцов города. А в голове инспектора уже созрел план…
Ратманов бросил тревожный взгляд на часы. Было два часа ночи, а они едва приступили к содержательной части «Марлезонского балета». То ли еще будет! И вот что было дальше. После того как коллега Осипенко перевел стрелки на Корнилова и Игоря Ивановича отправили в командировку не в его время, в конторе за ним закрепилась репутация этакого летуна – специалиста по подменам, которому заняться больше нечем, кроме как быть на подхвате. Но только теперь инспектор, обиженный на начальство, решил обратить это в свою пользу…
Речь зашла об эпохе Наполеоновских войн – времени бравых гусар и суровых партизан, изгнавших француза из наших западных губерний. Корнилов, может, и сам бы туда отправился, если бы руководство с самого начала не поставило его на «пореформенный период». Теперь же он вызвался подменить кого-то из эскадрона гусар летучих. А побив Наполеона, встретиться в заволжских лесах с одним молодым, но сообразительным бурлаком. Тогда все звали его Петрухой-балалаечником. А сейчас все знают как Петра Егоровича Бугрова, родоначальника известной старообрядческой династии и деда Николая Александровича Бугрова, последнего ее представителя.
Зачем к нему отправился? Просто поболтать? Нет, конечно! На самом деле – чтобы сподвигнуть Петруху еще раньше оставить неблагодарное бурлацкое ремесло, заложить старые иконы, нанять расшиву, нагрузить ее ветлужским лесом и спуститься вниз по Волге. Но не продавать лес в ближайшем Козьмодемьянске, как собирался неопытный мужик, а добраться в самую Астрахань, где можно было выручить за товар втрое больше. Короче говоря, Корнилов решил нарастить капитал Бугровых еще на этапе его зарождения. И даже сам вложился, во всяком случае, морально…
– …чтобы потом забрать свою долю с процентами, сначала по частям, а целиком где-нибудь к празднованию трехсотлетия царствующей династии, – ничуть не смущаясь, пояснил хозяин особняка на Чистых прудах.
На часах было уже три утра. И Георгий, наконец, начал что-то понимать…
Следующий акт «Марлезонского балета» случился накануне отмены крепостного права. Корнилов-Двуреченский, как водится, совмещал службу в СЭПвВ с решением личных проблем, искусно скрывая от начальства свои отлучки. Визиты к Бугровым и другим неучтенным в официальных рапортах личностям выпадали на выходные или краткосрочные отпуска – редкий подарок от Геращенкова. Шеф не спешил отпускать сотрудника в своем времени, но скрепя сердце давал отдохнуть в девятнадцатом веке. Ибо при правильном расчете даже месяц в прошлом может обернуться всего несколькими часами в будущем – для тела инспектора, лежащего в анабиозе на Лубянке или на секретном объекте «Гвоздика» в закрытом городе Сарове[65].
– Но в этот раз зря съездил! – посетовал Викентий Саввич. – Бугров-старший к тому времени порядком сдал, не помнил ни хрена, ни меня, ни нашего уговора, плакали мои денежки…
Сын его, Александр Петрович, следующий представитель династии, не был заинтересован в миноритарном акционере семейного капитала в принципе. А Корнилова, или того человека, чье тело занимал подполковник ФСБ, чуть не спустил с лестницы.
– Да какая, к чертям собачьим, разница, в чьем я был теле?! – вскипятился тот. – Важно, что ситуация пошла не по плану. Нужен был новый!
Зная этого человека, сомневаться не приходилось: план вскоре появился. И чиновник с удвоенной энергией принялся воплощать его в жизнь – еще бы, на кону стояли «его» деньги!
На часах было уже четыре утра. И совпали они с 1881 годом – следующим витком российской истории и покушением террористов-бомбистов на Александра II, Царя-Освободителя.
После предыдущего фиаско в личных делах инспектор решил действовать умнее. Воспользовавшись административным ресурсом, как говорят в двадцать первом веке. А именно – зашел к знакомой «ботаничке» из архива СЭПвВ на Кузнецком Мосту. Ведь все всегда решают деньги, а если не деньги, то связи! Во всяком случае, в этом твердо был убежден наш герой. А в архив зашел не только косточки Геращенкову и К° перемыть, а заодно узнать, не проживают ли… женщины из малоизвестных ландаунутых где-нибудь в районе Нижегородской губернии, лучше всего – в старообрядческом скиту. И вот удача, – хотя иной скажет, что результат серьезной работы, – такая деревенька нашлась в Семеновском уезде Нижегородской же губернии, неподалеку от места обитания тех самых Бугровых.
– Как ты помнишь, последний представитель этой династии имел сношения с женщинами из старообрядческих семей, иногда имел от них младенцев, а потом отдавал молодых матерей замуж за своих же работников! – напомнил Корнилов-Двуреченский. – Вроде как и будущий премьер Советского Союза Булганин из этих… Но тут, извиняй, свечку не держал, за что купил, за то и продаю. Все только на уровне слухов, да и какой тебе Советский Союз, ты до него еще не дожил и ничего-то о нем не знаешь!
Ратманов сидел ни жив ни мертв, переживая что-то вроде сна наяву. Поверить в то, о чем говорил его собеседник, было решительно невозможно. Но, судя по всему, это было правдой, многое объясняя и заставляя взглянуть на всю предшествовавшую жизнь Гимназиста под совершенно новым углом.
– А теперь держись за стул крепче! – хохотнул собутыльник Георгия. – Ту девушку из заволжской деревушки звали Варвара Никитична. А в результате союза с воротилой-мукомолом появился ты…
Не сказать, что для Жорки это стало откровением. Но в свете огромного массива другой новой информации он почувствовал себя немного не в себе. Собеседник уловил это, вздернул бровь над своим длинным носом, но не успел спросить, что с Ратмановым, – молодого человека вырвало прямо на декоративный сервировочный столик.
– Филипп! – рявкнул чиновник особых поручений.
Слуга отозвался мгновенно, будто не отдыхал вообще. Его красноречивый взгляд говорил о недовольстве происходящим, однако беспорядок он убрал быстро, тут же побежав за сменой блюд и бокалов. Корнилов-Двуреченский поглядел на Жорку, прикидывая, сколько тот еще выдержит; сам чиновник почти не выглядел пьяным – вот что значит офицер ФСБ! Потом посмотрел на часы – доходило пять, и, не церемонясь, одернул слугу, послав его куда подальше и не возвращаться подольше! Затем хозяин дома решил ограничить возлияния чаем. Скоро одному из бывших собутыльников было на службу, а второму – на грант[66] в составе банды Хряка…
– Мы, конечно, не в двадцать первом веке, на метро не завязаны, – усмехнулся Корнилов-Двуреченский, – но хочу успеть все досказать! Не представляешь, как мне обрыдло целыми днями разгонять эту тему с Филиппом, видеть его уже не могу!
А дальше… Мать Георгия оказалась женщиной с характером. Не захотела быть как все, кто рожал бастардов от Бугрова и выходил замуж за его мастеровых, чтобы дожить до пенсии в одном из домиков в три оконца на Линде или на Сейме. Сбежала с Жоржиком в город, где без документов еле сводила концы с концами в бугровской же ночлежке. Пока Корнилов, неизвестно в чьем теле, не снизошел и не подыскал ей нового мужа – действительно хорошего, доброго человека и надежного отчима для Георгия. Так Жорка стал сыном городового с ярмарки Константина Ивановича Ратманова.
– Но для этого пришлось попотеть! – заключил рассказчик.
– Мать, значит, во всем виновата? – Георгий подал голос чуть ли не впервые с начала разговора.
– Я этого не говорил, – спокойно возразил его визави. – Упомянул лишь, что она была с характером!
– Как я… – негромко отозвался сын.
Но его замечание осталось незамеченным.
Следующий визит инспектора в девятнадцатый век выпал на 1891 год – период очередных противоречий между ведущими державами и, конечно, инцидента в Оцу. Спецслужбы разных стран и времен, а также примкнувшие к ним вольные ландаутисты плели заговоры. Не стал исключением и Корнилов, теперь уже признанный специалист по подменам внутри СЭПвВ. Подполковник напросился сгонять к самураям вместо Осипенко – тот опять был не то в отпуске, не то на больничном. Начальство не усмотрело в этом ничего предосудительного и даже служебные расходы индексировало на три процента… Несмотря на растущую нелюбовь к конторе, наш инспектор обладал в ней все большим весом.
Деньги лишними не бывают. Игорь Иванович подошел к делу с еще большей самоотдачей и умом. Переселяться решил не в японское тело – языковой барьер по-прежнему сказывался, – а в тело одного из наших. Спасибо Дианочке из архивного отдела: пара скромных букетов и проходка в театр «Модерн» на аншлаговый спектакль «Петр Первый» сделали свое дело… помогли разузнать, что вместе с Николаем II в большое восточное путешествие отправился еще и мичман Владимир Менделеев, сын известного химика. Мало кто знал, что у парня была своя драма: бросила невеста перед алтарем, роковая женщина, позже ставшая женой Горького. Но это лирика. А проза в том, что Менделеев-старший отправил совершенно разбитого сына на край света, чтобы тот забыл о Марье Федоровне. Не вышло. Когда крейсер «Память Азова» едва вышел из Триеста в Адриатическое море, молодой мичман задумался о жизни да и свалился с реи, разбившись насмерть…
– Но для нас-то это хорошо! – радостно перебил сам себя докладчик. – Для нас это прямо счастливый билет!
Жора странно посмотрел на него, потом на часы – было шесть утра. А его собеседник, кажется, был уже на грани помешательства.
– Для пересадки сознания желательно, чтобы и донор, и реципиент были хотя бы немного не в себе, – пояснил тот. – Убитые пулей, сбитые машиной, в коме, без сознания, на худой конец, во сне… А тут такая удача! И тело какое хорошее… Тулово алкаша Гнойного рядом не стояло!
Викентий Саввич тоже пытался уследить за временем. Недовольно посмотрев на часы, затараторил дальше, словно начинающий диктор на телевидении, вываливая на собеседника максимум информации за короткий оставшийся до окончания их встречи промежуток времени.
Итак, уже скоро разразится Русско-японская война. Но в воздухе пахло жареным задолго до Порт-Артура, Чемульпо и Цусимы. Что важно: борьба за влияние в Маньчжурии, Корее и на всем Дальнем Востоке была реальным историческим фактом. А чем должны заниматься СЭПвВ и аналогичные ей службы других стран? Правильно – противостоять попыткам поменять реальность! Но американцы, англичане, израильтяне – господи, они-то что там забыли? – вознамерились… отменить эту войну, то есть свершившийся факт, от которого строилась чуть ли не вся дальнейшая история двадцатого века. Мол, можно сделать так, чтобы Николай II еще раньше пошел на уступки японцам, а заодно бы и британский лев с американским орлом подсуетились, пару новых восточных колоний себе организовали. Короче говоря, геополитика… А нашим спецслужбам был дан четкий приказ – сделать так, чтобы Русско-японская война, коль скоро она и так состоится, произошла во что бы то ни стало…
И тут без инцидента в Оцу было никуда. Цесаревич в первый и последний раз в жизни плыл к самураям. Корнилов, в теле Владимира Менделеева, тоже. Действовать нужно было быстро. На все про все – две недели: от захода «Памяти Азова» в Нагасаки до нападения японского фанатика. Но как сойти на берег, когда все организовать? Инспектор придумал повод: не хотят ли Их Высочества сделать татуировки в виде драконов? Да, подобные набивают себе якудза. Да, в скандинавской мифологии это страшные хтонические существа. Но подобное уже провернули два британских принца – и ничего, никто не умер пока… А Менделеев сходит в город, все разузнает… Да и пропадет надолго, пока Николай с Георгием будут увлечены косметическими процедурами и налаживанием диалога культур с местными гейшами. Еще один повод отлучиться – Володя пойдет пофотографировать Нагасаки, различные японские типы и тому подобное, а потом якобы засветит пленку и ничего-то из нее не покажет… Так, в общем, и получилось.
– Конечно для специалиста, который и Ломоносова из тюрьмы доставал, и гренадерам Суворова не дал с Чертова моста свалиться[67], нет ничего невозможного. – Рассказчик почесал свой длинный нос. В этом месте могли бы последовать аплодисменты, однако Ратманов сдержался. А его собеседник, вздохнув, продолжил: – В общем, нужно было по-быстрому найти городского сумасшедшего, который нападет на Николая, но не убьет, а только ранит. Напугав так, чтобы посеять в его душе ненависть к японцам и запрограммировать неизбежность конкуренции с японским императором на Дальнем Востоке. Война должна была случиться! Так написано в учебниках истории! А мы назвали операцию… вернее, я назвал… просто – «Инцидент в Оцу».
Если коротко, нашли-таки японского фанатика. Тут даже Осипенко проснулся, дал пару адресов, одному ему известных, в том числе человека по имени Цуда Сандзо. Дальнейшее было делом техники… Менделеев, пардон, подполковник Корнилов, хорошенько обработал психа… В этом никакой Осипенко инспектору был уже не помощник… Но все и так падало на благодатную почву… Цуда Сандзо или Сандзо Цуда… Викентий Саввич признался, что до сих пор путает, где у них имя, а где фамилия… и так жил с раздвоением личности: был самураем, подавил восстание, а стал бесправным полицейским, прислуживающим иностранцам… Короче, наобещали мужику с три короба, а точнее, долгую и счастливую загробную жизнь, если покусится на Николая, но доведет план не до конца, а только припугнет!
– Даром, что ли, я с ним две недели эти фиктивные удары репетировал?! – воскликнул Корнилов-Двуреченский. – Еще раз говорю: задача была – не убить нашего наследника, а напугать так, чтобы через тринадцать лет война стала неизбежной!
Тому же служили и многочисленные предсказания. Начиная от японского старика, из которого агенты СЭПвВ на скорую руку слепили буддиста-предсказателя. Спасибо Осипенко – все же не зря хлеб ест. Он помог подыскать нужный типаж. А псевдостарцу наказали помалкивать во время встречи с коронованными особами или лучше – нести какую-нибудь ерунду на японском, но подолгу и с умным видом, а уж наши люди переведут как надо… Так буддист и внушил Николаю, что войны не миновать. Ну и потом для верного отправили царской чете еще и предсказание Серафима Саровского[68]… Говорят, когда Их Величества открыли шкатулку с посланием, оба на несколько минут потеряли дар речи…
– В общем, СЭПвВ, как всегда, впереди планеты всей. Геращенков даже медальку мне за это на китель нацепил, который я до того несколько лет не надевал. Правда, отпуск больше двух недель так и не дал, паскуда… – Инспектор вновь заговорил на любимую тему.
Ратманов задумался. Гимназист уже давно не пил, а просто сидел и смотрел на хозяина дома. Как будто перед глазами проносилась вся жизнь этого человека, да и собственная…
– Скажешь что-нибудь? – с усмешкой спросил губернский секретарь.
Но Георгий решил оставаться собой до конца, лишь отрицательно покачав головой.
– Ну, как скажешь, – заключил собеседник и в очередной раз продолжил сам: – На чем остановились? Награды, отпуска, соцпакет… Что касается моей жизни вне службы, тебя она не очень-то и касается… Но, поскольку ты и так уже знаком и с Такой, и с Офудзи, внесу ясность. Статья тридцать три, пункт пять, литера «б»: личная жизнь агента Службы эвакуации пропавших во времени регламентирована лишь в том размере, в каком может являться препятствием для осуществления профессиональной деятельности. В остальном все как бы можно…
Практика мусумэ, временных жен, в конце девятнадцатого столетия была довольно распространенной. Если бы Корнилов – в теле Владимира Менделеева – не женился на японке, сослуживцы по морскому ведомству посмотрели бы на него косо. А так… Таку он выбрал сам, из многих претенденток на роль временной жены. Понравилась она ему, не по службе даже, а чисто по-человечески.
– Да и кому она могла не понравиться-то? – Собеседник хитро глянул на Георгия. – Ну а результатом нашего курортного романа стала Офудзи…
Только сейчас до Жорки дошел смысл сказанного. Он потянулся за чаем, но передумал. Снова налил себе водки и залпом выпил чекушку.
– Ладно, так и быть, поддержу! – Корнилов-Двуреченский поступил аналогичным образом. А утерев усы и длинный нос рукавом, сделал еще одно признание: – А Така не просто симпатичная. Она еще и ландаунутая на всю голову!
Губернский секретарь признался, что не помнит, говорил ли об этом Ратманову: но в мире всего триста родов, в жилах которых течет кровь с генным сбоем, позволяющим сознанию путешествовать во времени. При этом, как во многих королевских семьях, болячка передается по наследству лишь по женской линии, но мальчикам. Почему? Пусть разбираются специалисты по генетике.
– В общем, зараженная кровь текла по венам и Таки, и Офудзи, ну а ты… должен был унаследовать тот же геморрой от своей чудесной, хоть и строптивой матери. И с кем я только общаюсь?.. Обложили со всех сторон… Чисто гипотетически могла бы получиться большая дружная семья, где ландаутист на ландаутисте и ландаутистом погоняет! – Тут уже Двуреченский не выдержал и расхохотался.
Георгий посмотрел на него волком. Чистая и искренняя любовь была у инспектора и с Такой наверняка, и с другими такими же женщинами, безо всякого расчета, нуда, конечно… А что касается собственных перспектив в ландаутизме, думать о них сейчас не хотелось вовсе! Жоржик с тоской посмотрел в окно. Позади была бессонная ночь, в Москве наступило утро.
– Но тогда я не знал наверняка, являешься ли ты ландаутистом, – признался вдруг Двуреченский. – Наличие матери-носителя не дает на то стопроцентной гарантии. Так же, как у одних и тех же коронованных особ рождаются и гемофилики, не доживающие до совершеннолетия, и совершенно здоровые дети. – Ему определенно нравилась аналогия с королевскими семьями. – Таких мы называем латентными, или скрытыми, ландаутистами, которые могут быть, а могут и не быть! А как они проявляются обычно? Правильно – после смерти… ну как смерти… временного перехода, когда в своем времени получаешь травму, не особо совместимую с жизнью, а потом вдруг просыпаешься в чужом теле, такого же ушибленного, лежащего неподалеку, но только в совсем другой исторической эпохе…
А задачей «ангелов-хранителей», типа Двуреченского, было не столько оберегать таких вот Ратмановых от возможных опасностей, сколько, наоборот, подталкивать к ним, чтобы посмотреть: выживет – не выживет. Так иногда отцы учат детей плавать…
– Все, что не убивает, делает нас сильнее? – Ратманов впервые за долгое время подал голос.
– Именно!
– Погодите-ка… Когда бандиты меня раздели, разули и отняли деньги в день похорон отца – это тоже была проверка?
– Ну, не настолько… И ты, и они еще были дети…
– Ага, дети чуть не проломили мне башку!
– Перегибы на местах, – заключил Двуреченский, хотя отвел глаза, возможно, ему даже стало стыдно. – Но ты меня перебил… Предпочитаю рассказы в хронологическом порядке… В девяносто первом году, успешно завершив операцию «Путч», тьфу ты, «Инцидент в Оцу»…
Попытка путча – государственного переворота 1991 года – Ратманову вряд ли о чем-то бы сказала, потому его собеседник снова вернулся к 1891-му:
– Так вот, завершив миссию, я-таки выторговал у жлоба Геращенкова отпуск, пусть и не в своем времени, а в вашем. И так все удачно совпало, что успел и в Гороховце на Клязьме порыбачить, и к Бугрову на Сейму заглянуть. Там сорок кэмэ по трассе, а по прямой вообще тридцать один… Как ты помнишь, если не забыл, своим состоянием эти товарищи-миллионеры-мукомолы-судовладельцы обязаны в том числе и мне! Но сначала Бугров-дед, а потом и Бугров-отец дали мне по поводу денег от ворот поворот: мол, я не я, лошадь не моя, никаких инвесторов в период первоначального накопления капитала и не было. Во время операции «Бастард»… прости… твоего рождения… уже и Бугров-внук подтвердил позицию своего скупого семейства. Капиталы семьи росли, но ближе к ним мы не становились…
– Мы?
– Да, мы. Но об этом позже. Слушай дальше, не перебивай старших!
– Кто тут старше – большой вопрос…
– Молодец, поймал на слове, купи себе шоколадку с мясом! – парировал губернский секретарь. – Формально да, ты родился в девятнадцатом веке, а я в конце двадцатого. Но прожил на свете я намного дольше, так что молчи и слушай. Мы приближаемся к самому интересному!
В этот момент в массивные двери каминной залы постучали, по-видимому, слуга по какой-то своей надобности. Но хозяин был краток, если не жесток:
– Пошел вон! Пока сам не выйду – не беспокоить! Что бы ни произошло!
За дверью кто-то засеменил в обратном направлении.
– А мы отвлеклись… – недовольно констатировал Двуреченский. – Я, конечно, не забывал о бугровских миллионах, продолжая по мере возможности следить за своими накоплениями. После Оцу и рыбалки в Гороховце заявился к Бугрову под видом Володи Менделеева, сына известного и уважаемого человека. Но едва напомнил толстосуму о том, что все мы не вечные, а в старости принято, чтобы стакан с водой подносили непременно дети, как он снова чуть не спустил меня с лестницы.
«И правильно бы сделал!» – чуть не произнес вслух Жора.
– Что было дальше? Ага, ярмарка девяносто шестого года. Тут как вышло? Неприятно, конечно… В том времени однажды я уже бывал в Нижнем, на Всероссийской выставке. Потому образовался «лимита темпоре», как говорят французы, ну а мы говорим: «временной затык», «пробка» или «рыба», это как в домино, когда ходить нечем. Второй раз в одно и то же время, да еще и в другом теле, с возможностью встретиться с собой первым… ну, ты понимаешь… Такое мы стараемся не практиковать, чревато непредсказуемыми последствиями, и не только для тебя одного, но и вся вселенная может схлопнуться разом! Короче, не делай так никогда… Ну а мне не разрешили снова на ярмарку. Так что, считай, дальнейшие события шли уже без моего участия.
– И убийство моего отца тоже? – в упор посмотрел Ратманов.
– Константина Ивановича? – для чего-то переспросил Двуреченский. Показалось, чтобы соскочить с неудобной темы. – Как тебе объяснить… Говорю ж, я уже был в том времени и том месте раньше. В теле мелкого бандита по кличке Бухарик. Участвовал в операции «Ярмарка», довольно успешной, между прочим…
– Это я уже слышал! Получается, вы заранее знали, что его убьют какие-то отморозки, и ничего не сказали?
– Так-то хороший был мужик, Константин Иваныч…
– Так-то?!
– Ну да. Реально хороший, честный полицейский, каких ни в наше время, ни в ваше почти и не делают.
– Но предотвратить убийство вы не смогли!
– Да и не мог. Это уж совсем вмешательство в историю, так-то. Были мысли порешить потом самих убивцев. Когда грохнули батю твоего, меня затрясло. Молодой был, горячий, одна из первых ходок в твое время. В самый последний момент только решил их не убивать. Сдал душегубов доблестной нижегородской полиции.
– Вот вы молодец какой! – заметил Ратманов, но с издевкой.
– А Константин Иванович мне так понравился, что, когда в следующий раз попал в девятнадцатый век, в районе твоего рождения и побега матушки от биологического отца… именно я способствовал, чтобы твоим отчимом стал этот замечательный, кристально честный человек.
– Спасибо!
– Пожалуйста! А будучи в Нижнем, в теле Менделеева, еще и замолвил словечко, чтобы тебя в гимназию приняли, считай, в главное учебное заведение региона.
– Спасибо!
– И деньгами помог по первости, когда только схоронили Константина Ивановича.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо! В пояс вам не поклониться? А Рябуху тоже вы прислали, сделав моим новым отчимом?
– Нет, Рябуха сам с усам. Так и так крутился вокруг, читай, самой судьбой был предназначен твоей матери…
Тут Ратманов впервые вышел из себя по-настоящему. Поднял свой бокал и с силой разбил об стену, декорированную красивой лепниной в стиле барокко.
– Мне он тоже не нравился, если тебе интересно, – заметил чиновник особых поручений.
Тогда Жора схватил с подлокотника кресла фужер самого Двуреченского, еще недопитый, и с той же силой метнул вслед за первым. За стенкой засеменили чьи-то ноги. Но хозяин вновь не дал их обладателю заговорить, гаркнув куда-то за дверь:
– Ничего не убирать, пока сам не скажу!
– Ладно. – Перебив посуду, Георгий немного успокоился и устало опустился в кресло. – Расскажите… кем вы были в следующих командировках? Мы же наверняка встречались?..
– Поиграем в «Что? Где? Когда?» – предложил Викентий Саввич.
– Не слышал о такой игре, – честно ответил Ратманов.
– Ну ты даешь!
– Пойми, у меня и без тебя забот выше крыши! – напомнил вскоре чиновник особых поручений. – В прошлом, вообще-то, я работал еще.
– Но время от времени приглядывали за тем, что со мной происходит?
– Поглядывал.
– Не убился ли я, грешным делом! Доказав свой ландаутизм… – пояснил Георгий.
– Типа того.
– Тогда дайте-ка угадаю! Году этак в девятисотом – девятьсот первом у меня была одна чудесная встреча с настоящим графом, не Львом Николаевичем, что обидно, а с Алексеем Толстым. Его судьба по не менее чудесному совпадению оказалась похожа на мою. Или это все была выдумка? А может, граф Толстой – это вообще вы?! – Жора захлопал своей мысли в ладоши.
– С Толстым знаком, – серьезно ответил Двуреченский. – Его рассказ – не выдумка. Известная в узких кругах история, из-за которой я и отправил Алексея к тебе…
– Не отправили, подослали!
– Корректнее: сделал так, чтобы вы встретились.
– Чтобы, после того как он доказал свое графское достоинство, я сделал бы примерно то же самое, отправился к Бугрову и начал претендовать на его миллионы!
– Ты – умный парень, рад, что в тебе не ошибся!
– Однако суровый Бугров сначала вас, а потом и меня чуть не спустил с лестницы. Не дал ни имени, ни миллионов.
– Все так.
– Кстати, – вдруг спохватился Жора, – а отчего вы сами не переселитесь в тело последнего представителя династии миллионеров? Это ж проще всего? Без всяких наследников, бастардов, хитроумных схем и необходимости раз в пару лет следить за тем, не свалился ли мне кирпич на голову? Почему бы не разбить его о голову самого Бугрова, став полновластным владельцем всех его предприятий?! – осенило Ратманова.
– Потому что кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится! – процитировал Двуреченский одну не известную Гимназисту книгу[69]. – А если серьезно, есть как минимум три причины…
Во-первых, Георгий якобы переоценил могущество Викентия Саввича. В прошлом тот бывал лишь наездами, выполняя сложнейшие миссии особой государственной, мировой, если не вселенской, важности. Управлять при этом еще и мельницами с пароходами желания как-то не возникало. Во-вторых, Бугровы знали, что охотников до их богатств немало, просто так ни кирпичом по голове, ни ножичком по сердцу в темном переулке не отоваришь. Последний представитель династии и сам кого хочешь в бараний рог скрутил бы. А ждать, пока тот помрет, все время держа наготове агента из будущего, готового в нужный момент прыгнуть в неостывшее тело, никто бы не стал. В конце концов, это не дело СЭПвВ, где вообще не должны были знать об этой операции.
– Мне кажется, последняя причина – самая главная! – предположил Георгий.
– Возможно…
Идем дальше. В девятьсот первом хитрый инспектор не обнаружился ни в теле Толстого, ни даже в теле Менделеева. Сын химика уже умер к тому моменту, а летуну из Службы эвакуации не дозволялось так долго занимать одно тело. Методом перечисления других жителей начала двадцатого века вышли на мутного хозяина Жоркиной квартиры в Питере. Тот всегда уходил по-английски и даже за квартплатой возвращался, когда хотел, вне всякого графика.
– Что ты хочешь? Дела… – прокомментировал Двуреченский.
На войне, по словам Викентия Саввича, Георгий оказался «в основном сам, без чьей-либо помощи». С прописыванием любовной линии у офицера ФСБ оказалось не очень. А когда Ратманов вознамерился «опустить» несколько военных лет, инспектор его перебил: нет, там они действительно встречались. Оставалось вспомнить, кто вел себя странно…
– Погодите-ка, Песоцкий, мой унтер?
– Забавный кадр, но нет. Сам по себе с головой не очень дружил.
– Не Михалок же…
– Михалок.
– Ах вы ж! – Ратманов чуть с кресла не свалился от нахлынувших чувств. – Дрянь вы, а не человек! Особенно в плену! Особенно после!
– Обижаешь… – Губернский секретарь едва сам не обиделся. – Я был веселым Михалком, который играл на гармошке и анекдоты тебе рассказывал.
– Не верю! А как же тот, второй, который потом ничего не помнил?
Второй оказался уже настоящим Михалком. И гнидой конченой, с чем не мог поспорить даже офицер СЭПвВ. Дело в том, что при переселении в чье-либо тело сознание его прежнего владельца вытесняется в странное и плохо изученное место. На Лубянке его называют отстойником душ. Там душа и томится, ну или плавится на раскаленной сковороде – толком этот процесс не изучен. Потом агент возвращается в будущее, а в освободившееся тело вполне может вернуться старый хозяин, прямиком из отстойника. Причем о том, каково там было томиться на сковородке, никто не рассказывает. У человека либо полная амнезия, которую списывают на удары по голове, последствия ДТП и другие травмы. Либо помнит только то, что происходило с его телом, пусть он им тогда и не управлял…
– И как было с Михалком?
– Да без понятия!
Слава тебе господи, подполковника Корнилова хотя бы не оказалось в теле Така, надзирателя из лагеря Хамадера. А то у Гимназиста уже руки зачесались! По словам чиновника особых поручений, Так всего лишь был носителем национального характера, пусть и в гипертрофированной форме: педантом, аккуратистом, фанатом соблюдения правил. Зато инспектор приглядывал за Ратмановым, будучи в теле нашего священника в Японии в 1905-м и немого ронина во время Симабарского восстания 1637 года. Действовал по отработанной схеме, напросившись подменить Осипенко, как только узнал, что Жоржик утонул у берегов Нагасаки.
– Так я все-таки… умер?! – Георгий с трудом проглотил ком в горле.
– Не хочу тебя расстраивать, но да! И вынырнул плюс-минус в том же месте, просто на три века раньше, да в теле японского рыбака. Пришлось потрудиться, чтобы тебя разыскать, а потом передать Таке с Офудзи. И операция «Симабара», и миссия «Кресты» по защите православных подданных микадо в годы Русско-японской войны – считай, ради этого и затевались… Пришлось пренебречь даже принципом «лимитэ темпоре», когда я в теле Михалка чуть не пересекся с собой в теле отца Александра. Но бог отвел! Схлопывания вселенной не случилось. И все из-за тебя, дурака!
– А я-таки ландаутист! – Жора обхватил лицо руками.
И непонятно было, плачет он или смеется.
– Таки да!
Они посмотрели на часы. Оба опаздывали. Ратманов – на грант в составе банды Хряка. Нужно было еще придумать, с кем он загулял и почему не вернулся в воровскую малину. Не рассказывать же, что всю ночь просидел дома у полицейского! Ну а губернского секретаря ждали в сыскном. Кошко как раз вызвал его пораньше и хотел поговорить на тему трезвости в управлении. Помимо борьбы с преступностью, Аркадий Францевич старался следить и за моральным обликом своих подчиненных.
– На этом все? – спросил Георгий. И, покосившись на дверь, добавил: – Слуга не донесет?
– Филя! – заорал Двуреченский.
Хотя этого можно было и не делать, потому что дверь мгновенно распахнулась и на пороге показался недовольный дед.
– Филипп, мой дворник. Он же Андрюша Цирульников, старший лейтенант Федеральной службы безопасности, инспектор Службы эвакуации пропавших во времени.
– Все с вами ясно… – Георгий уже не знал, как закончить этот бесконечный разговор.
Но Викентий Саввич сделал жест рукой – мол, иди сюда, скажу по секрету самое главное, и спросил:
– После всего, что услышал… Готов работать у нас?
Георгий даже ушам не поверил. Потом хотел ответить серьезно. Но вместо этого просто расхохотался.
– Что? – не понял Двуреченский. – Зачем, думаешь, я столько распинался?
– Не знаю! Но именно после того, что вы рассказали, я уж точно не пойду работать ни в какое СЭПвВ!
– Весь в мать, – процедил сквозь зубы Викентий Саввич.
– Хочу спокойно жить свою жизнь!
– Это в банде Хряка-то?
– Да хоть бы и так! Пойду на грант! Спокойно потрачу деньги в ресторане! Куплю что-нибудь своей женщине! – размечтался Ратманов.
– Грант? Какой грант? Сегодня у вас нет никакого гранта! Или я что-то забыл? – забеспокоился чиновник особых поручений.
– А вот этого вам, господин губернский секретарь, знать не обязательно! Попробуйте за мной проследить, вот только не гарантирую, что даже вы не нарветесь на бандитскую пулю…
– Дерзкий ты!
– Весь в мать, – теперь уже эту фразу сказал сам Ратманов.
– Ладно. – Инспектор прикинул что-то в голове и заключил: – Я и сам хотел предложить грант… Мы вместе заберем наследство Бугровых. Последний их представитель недавно-таки почил. А я знаю, где лежит его добро с нашими процентами. Вместе заберем да и поделим по-братски!
– А вот это вы с кем-нибудь другим провернете! Я уже давно живу без поддержки братьев.
После этих слов Георгий решил поставить точку в разговоре и вышел, хлопнув дверью. А Двуреченский еще долго смотрел вслед несостоявшемуся подельнику.
Однако Ратманов знал своего собеседника не очень хорошо. Отказов тот не принимал. Зато умел ждать. Поэтому Гимназиста и не сразит полицейская пуля 13 июня 1912 года. Вернее, как… Чудом пережив устроенную сыщиками облаву на банду Хряка, Георгий продолжит вести ту жизнь, к которой привык. Порой будет помогать и полиции, и даже Службе эвакуации пропавших во времени, но втемную, не ведая, что служит ей. Поучаствует в грандиозных торжествах в честь трехсотлетия царствующей династии. Увидит 17-й год, Гражданскую войну, голод и репрессии. Застанет Великую Отечественную, полет Гагарина и Нобелевку по физике советского гения Ландау. Проживет длинную жизнь, полную драматических поворотов. В последние годы потеряет ясность ума и памяти. Но сдержит слово, так никогда больше и не отправившись в путешествие во времени. Умрет своей смертью в собственной постели на девяносто седьмом году жизни, совсем немного не дотянув до Олимпиады-80.
Вот только группа товарищей подполковника Корнилова будет ждать этой смерти с особенным интересом. На протяжении нескольких лет у постели больного старика будет дежурить специальный человек, докладывающий кому следует о мельчайших изменениях в состоянии здоровья Георгия Константиновича. И когда пенсионер откажется принимать лекарства, думая, что впереди его ничего не ждет, Игорь Иванович как раз и объявит о начале операции «Край биографии». Сознанию ландаутиста, даже добровольно отказавшегося от своих уникальных способностей, не дадут просто так умереть. В последний момент переселят в новое тело. Более того – не просто в новое, а в самое свежее. А именно – в тело младенца, родившегося в тот же день и у кого вся жизнь еще впереди!
Человека, который с первых дней жизни будет обладать сознанием Ратманова, назовут Юрой, Юрием Владимировичем Бурлаком. Благодаря вполне себе официальным родителям: Владимиру Ивановичу и Валентине Ивановне Бурлакам. Место рождения: Кемерово. Национальность: русский. Прописка: в одной из панелек на проспекте Ленина, все как у всех. Однако генетический эксперимент выйдет с небольшим багом. То ли от спутанности сознания старика-донора, то ли от исключительной молодости младенца-реципиента. В итоге новая личность Ратманова-Бурлака окажется обладательницей абсолютно чистого разума, незамутненного ландаутистским прошлым. Проще говоря, Юра не будет помнить ничего из яркой биографии Георгия.
Не поздравит он и Корнилова, получившего еще одну медаль – за успешное выполнение первой в своем роде операции «Край биографии». При этом сам Игорь Иванович продолжит наблюдать за творением рук своих. Пусть и не единственным ребенком с сознанием старика, но своего рода пионером, ставшим примером для остальных и живым подтверждением круговорота жизни на земле. Разумеется, родителям пацана ничего не скажут. Простые люди отдадут сына в обычные для своего времени секции по хоккею и судомоделированию и, конечно же, на ненавистную всем детям музыку. В девяностые добавятся карате и приводы в детскую комнату милиции, а потом несколько неожиданное решение связать жизнь со службой в МВД, вопреки семейной традиции. Потом – переезд в столицу и годы безупречной службы в «убойном» отделе, где за Юрой закрепится репутация не сильно разговорчивого, но аномально смелого офицера. Пройдет он и через все горячие точки своего времени. Будто кто-то нарочно желал ему смерти, бросая в самое пекло и подставляя под пули, которые до поры до времени его не брали…
Одновременно будут и терки с начальством, которое не переносит слишком успешных, и споры с женой, которая устала ждать мужа с работы, и ревность напарника, чья молодая подруга будет безответно влюблена в Юру. Корнилов тоже будет рядом. Но всегда на расстоянии. До тех пор, пока не увидит долгожданного знака, а точнее, проявления ландаутизма у своего протеже…
Все случится июньской ночью 2023-го, на пустынном шоссе где-то на северо-западе российской столицы. Рядовое, казалось бы, задание обернется трагедией: капитан полиции, отличник боевой подготовки, Юрий Бурлак поймает бандитскую пулю, пулю в голову. А дальше – отключка, неизвестный коридор и свет в конце тоннеля – все, как описывают те, кому повезло пережить клиническую смерть и вернуться обратно.
Правда, очнулся убитый не в своей больничной палате, а в дореволюционной Москве, 13 июня 1912 года, в день уже свершившейся когда-то облавы на банду Хряка. Разумеется, тут как тут оказался и Двуреченский. Первым делом, почесав свой длинный нос, он сказал:
– Ну вот, что и требовалось доказать…
А коллеги отбили ладони, отдавая дань его изобретательности:
– Ай да Игорь Иванович, ай да…
Виданное ли дело: сознание агента из будущего благополучно вернулось в… свое же, самое первое, тело в далеком прошлом. И ничего, никто не умер! Ну, почти… Во всяком случае, вселенная не схлопнулась! А Ратманов-Бурлак-Ратманов продолжит свое удивительное путешествие под руководством гениального друга, наставника и по совместительству главного антагониста. Хотя это и будет уже совсем другая история, о которой можно прочесть в «Пуле времени», «Подельнике века» и «Отстойнике душ»[70]…
Пока же инспектор Службы эвакуации пропавших во времени и по совместительству чиновник особых поручений при главе московского сыска стоял над телом приходящего в себя налетчика Георгия Ратманова. Он мог бы и не спасать Жорку от полицейской пули в прошлый раз, но в этот же день 13 июня 1912 года не затевать операцию «Край биографии», найти себе более покладистого подельника, забрать с ним деньги Бугрова, отойти от дел и уехать в Рио или на Дикий Запад, где его не достали бы ищейки Геращенкова. Но ландаутисты – не самые нормальные люди, им не дано жить как все: к восьми на работу, в час обед, в шесть снова домой, и выходные у телевизора. Им подавай приключения на пятую точку…