Внезапное возвращение «домой» Фрэнка Дарка и его сестры Эдны подействовало на клан словно разорвавшийся снаряд. Фрэнк объявил, что, по мнению Эдны, она имела такое же право на кувшин, как и все прочие, и не давала ему покоя, пока он не согласился приехать. Денди – его дядя, так что мало ли… В любом случае они должны присутствовать при раздаче. Да и запад ему поднадоел. Он решил продать тамошнее имущество и купить недвижимость на острове. Осесть до конца жизни среди своих людей.

– И жениться на хорошенькой островитянке, – сказал дядя Пиппин.

– Конечно, – рассмеялся Фрэнк. – С ними никто не сравнится.

Но как только он вышел из магазина, раздались смешки.

– Особенно процветающим он не выглядит, – заметил кто-то.

– Опустился. Говорят, слишком много транжирил, – сказал Уильям И. – Пропивал быстрее, чем зарабатывал.

– В молодости был слишком красив и оттого ни на что не годился. Это всегда портит мужчину, – прорычал Сим Дарк, который сам если и испортился, то точно не по этой причине.

Джослин узнала о его возвращении следующим вечером, когда собиралась в церковь. Тетя Рэйчел невзначай упомянула об этом в беседе с миссис Клиффорд («Говорят, Фрэнк Дарк вернулся»), и у Джослин закружилась голова, будто вся Вселенная пошла кругом. Ей показалось, она вот-вот упадет в обморок, и она отчаянно схватилась за стол, чтобы удержаться на ногах. Фрэнк вернулся… Фрэнк! На мгновение десять лет перевернулись, как страница в книге, и она увидела себя в тумане вуали смотрящей в прекрасные глаза Фрэнка Дарка.

– Ты еще не готова, Джослин? – нервно спросила тетя Рэйчел. – Мы опоздаем. И тогда нам не найдется места. Все придут послушать Джозефа.

Тем вечером в церкви Бэй-Сильвер выступал с проповедью преподобный Джозеф Дарк из Монреаля, и, естественно, там собрались почти все Дарки и Пенхаллоу. Они очень гордились Джо. Он – малыш Джо Дарк, когда-то бегавший босиком по всему Бэй-Сильвер и в каникулы работавший на более состоятельных родственников, – был теперь самым высокооплачиваемым священником в Канаде. Тогда о нем никто особенно не задумывался, зато теперь его редкие визиты домой становились событием, а когда он проповедовал в церкви Бэй-Сильвер, приходилось ставить стулья в проходах.

Джослин пошла в церковь с тетей. Стоял октябрьский вечер, теплый, как в июне. Игривый ветерок срывал с кленов все золото. На западе над сиренево-коричневыми холмами дымчатой хризантемой расцветало небо. Россыпь ранних осенних звезд горела над покрытыми легкой дымкой убранными полями. Огромная оранжевая луна поднималась над Лесной Паутиной, добавляя ее красоте некое отчужденное, строгое совершенство. От красных вспаханных полей исходил приятный запах влажной глины. Сейчас все занимались пахотой. Хью целый день пахал огромное поле в Лесной Паутине. Джослин знала, как он любит это поле. Она видела его в окно и снова гадала, правда ли, что он собрался продать Лесную Паутину. Эти слухи оживали раз в несколько недель. Сегодня тетя Рэйчел вновь упомянула об этом, и ее слова встревожили Джослин, словно застарелая зубная боль. Но сейчас все было забыто – настолько ее потрясло услышанное. Она шла, словно во сне, не понимая, рада ли, опечалена, ликует или… или… боится. О да, она знала. Боится. Ее охватил внезапный жуткий страх. Она боялась увидеть Фрэнка.

Вряд ли это случится сегодняшним вечером… Он остановился у своего брата Бертона в Индиан-Спринг, а тот никогда не ходил слушать проповеди Джозефа Дарка. Джо Дарк женился на девушке, которую выбрал для себя Берт, и Берт всегда приписывал успех Джо на религиозном поприще умению последнего льстить женщинам. Кроме того, Берт всегда заявлял, в характерном для него стиле, что старая церковь в Бэй-Сильвер кишит занудами. Как сказал дядя Пиппин, Берт Дарк – самый что ни на есть сквернослов.

Но Джослин знала, что рано или поздно где-нибудь встретит Фрэнка. И смертельно этого боялась. Ее охватил болезненный, холодный, чудовищный страх.

Они опоздали; когда пришли в церковь, преподобный Джозеф уже начал молитву, и им пришлось ждать на крыльце с остальными опоздавшими. Внутренние двери были накрепко закрыты, так что снаружи можно было услышать только гулкое бормотание. Джозеф Дарк обладал красивым голосом, и что-то в слабом неясном ритме его речи успокаивало Джослин. Ей нравилось стоять на крыльце и слушать его. Можно было наложить на этот ритм собственные слова, собственные нужды, собственные желания.

Она не сразу заметила Хью. Он стоял прямо за ней, глядя на нее горящими глазами. Палмер Дарк и Гомер Пенхаллоу тоже были на крыльце. Они дружелюбно кивнули друг другу, обменялись замечаниями о погоде, а потом стояли и ненавидели друг друга, пока Джозеф читал молитву. Перемирие во имя кувшина все еще поддерживалось, однако старая добрая вражда по-прежнему терзала их. Мимо проплыла Амбросина Винкворт и прошла внутрь, высоко держа голову. На руке без перчатки сияло кольцо с бриллиантом. Амбросина не собиралась ждать на крыльце на холоде, пока малыш Джо Дарк, которого она когда-то, бывало, шлепала, закончит молитву. Он всегда молился с излишней гордостью, считала Амбросина. Теперь она никогда не носила перчаток, а этим вечером была счастливейшей из собравшихся в церкви женщин. Завистники судачили, что важность, которую напустила на себя Амбросина из-за кольца, выглядит на редкость нелепо.

– Она теперь вся из себя прекрасная дама, не правда ли? – прошептал дядюшка Пиппин, сидевший на третьей ступеньке лестницы в галерею рядом с Большим Сэмом, который явился, чтобы узнать, правда ли, что Маленький Сэм каждое воскресенье провожает вдову Терлиззик из церкви в Бэй-Сильвер.

– Какой длинный хвост у нашей кошки, – так же шепотом ответил Большой Сэм.

Позади, в темном углу, маячил худощавый и молчаливый Стэнтон Гранди. Раньше ему никогда не удавалось послушать проповедь Джо Дарка. Что-нибудь всегда мешало. Но теперь у него появился шанс увидеть человека, в которого всю жизнь втайне была влюблена его Робина. Робина, ныне бывшая пригоршней праха в урне на церковном кладбище. Даже сердце ее, принадлежавшее Джозефу Дарку, а не его законному господину, Стэнтону Гранди, обратилось в прах. Присутствовали также Донна Дарк и ее отец, хотя Утопленник Джон никогда особенно не любил слушать проповеди Джо. Он ничего не имел против Джо, однако думал, что у того слишком раздуется самомнение, если придет почти весь клан. Но Донна настроилась пойти, и Утопленник Джон уступил. У него вошло в привычку то и дело баловать Донну. От этого становилось чуть легче. За прошедший месяц смолкли все сплети о Донне и Питере. Поначалу их была тьма, все дивились, почему все так внезапно оборвалось. Утопленник Джон не утруждал себя гаданием. Все очень просто: он приказал Донне бросить этого человека, и она, естественно, подчинилась. Некоторые полагали, что поведение Питера в то памятное воскресенье отвратило Донну. Вирджиния считала, что возвышенная натура Донны взяла верх. Хотя Вирджинию это не особенно утешило. Милая Донна, вне всякого сомнения, чудовищно переменилась. Стала такой циничной. Смеялась над сентиментальными воспоминаниями Вирджинии. Говорила, что, если бы Барри остался жив, они бы наверняка грызлись как кошка с собакой половину времени. Дома Донна вела себя как маленькая тигрица. В конце концов Утопленник Джон пришел к выводу, что жизнь стала бы намного спокойней, позволь он Питеру забрать ее. В ней не осталось ни искорки веселья. Раньше с ней можно было повеселиться, если рядом не было Вирджинии. Короче говоря, Донна теперь, как признался он своим свиньям, ни рыба ни мясо.

Пришла Кейт Муир, пышнотелая, румяная и, как всегда, слишком нарядная. Три черных завитка на лбу, над которыми все обычно потешались, были приглажены. Пришел и Мюррей Дарк – он с нетерпением ждал, когда Джо закончит молитву, чтобы войти и целый час глядеть на Тору. Перси Дарк и Дэвид Дарк мрачно смотрели куда угодно, только не друг на друга. Они не «общались» с той драки на похоронах и, черт подери, никогда больше не заговорят друг с другом, плевать им на кувшин. Темпест Дарк пришел, потому что в детстве был товарищем Джо, и подлец ему до сих пор нравился, несмотря на замашки священника.

Иными словами, здесь, на старом церковном крыльце, в ожидании, пока Джозеф Дарк закончит свою кажущуюся бесконечной молитву, бурлила странная смесь страстей, вражды, надежд и страхов.

Джослин любила церковь Бэй-Сильвер – спокойное, серое, старинное здание в окружении просевших могил и замшелых надгробий. К счастью, кладбище пока не выровняли и не стандартизировали, как в Роуз-Ривер.

Луна озаряла надгробные плиты ровным светом, и среди них бродил Лунный Человек. То и дело он останавливался и что-нибудь рассказывал мертвому приятелю. Иногда кланялся луне. Периодически подходил к крыльцу или окну и заглядывал в церковь. Позднее, когда прихожане начнут петь, он тоже запоет. Но внутрь никогда не войдет.

«Чего Джо так тянет, черт бы его побрал?» – нетерпеливо думал Утопленник Джон. Он бы не осмелился выругаться вслух, но его мысли, хвала Господу, все еще принадлежали ему.

Фрэнк Дарк стоял на крыльце, под маленьким висячим фонарем. Джослин не сразу заметила его. Он стоял там, бессмысленно улыбаясь всем вокруг. Джослин уставилась на него с ужасом и… с изумлением. Неужели это Фрэнк Дарк, тот стройный, галантный юноша, которому она так внезапно отдала сердце в день своей свадьбы? И это человек, которого она тайно любила десять лет. Это! Толстый, наполовину лысый, с багровым носом, опухшими веками, покрасневшими глазами и болезненно-желтой кожей, весь потрепанный. На нем будто написано: «Неудачник». Она увидела его таким, каким он и был; и даже хуже – разглядела то, что скрывалось под очарованием исчезнувшей ныне юности. Жалкая… грубая… дешевка. Она смотрела на него с тем упрямым недоверием, с каким мы встречаем факт внезапной смерти. Не может быть! Неужели ради этого она разрушила жизнь Хью и навсегда потеряла Лесную Паутину? Джослин услышала смех и в первый момент подумала, что смеется сама, но нет, смеялся Хью, стоявший у нее за спиной. Странный смех, полностью лишенный веселья. Значит, Хью увидел то же, что и она. «Есть ли на свете пропасть стыда глубже, чем та, в которую я упала?» – подумала Джослин.

Смех Хью привлек внимание Фрэнка. Он широко улыбнулся и с восторгом бросился к ним, протянув руку для приветствия.

– Хью… и Джослин! Как поживаете? Как поживаете? Ах, как чудесно снова вас видеть. Джослин, ты ничуть не изменилась – красивее, чем прежде. Поверить не могу, что прошло десять лет с того дня, как я танцевал на вашей свадьбе. Как летит время!

Джослин словно провалилась в ночной кошмар. Она должна проснуться. Не может эта нелепая, отвратительная ситуация быть наяву. Она видела, как Хью пожимает руку Фрэнка – Фрэнка, которого обещал избить, попадись тот ему на глаза. Теперь Хью смотрел на него свысока. Джослин видела презрение в его глазах, в горьком изгибе губ. Бить столь жалкое существо, из-за которого его бросила невеста… Ну и глупая же мысль.

– Как семья? – спросил Фрэнк, лукаво подмигнув.

Наступившая вдруг наэлектризованная тишина дала Фрэнку время подумать. Где-то у двери хихикнул невоспитанный юнец. Фрэнк не знал, что последовало за свадьбой, на которой он танцевал. Но почувствовал, что сморозил что-то не то. Наверное, у них не было детей и они переживали из-за этого. Его язык вечно доставлял ему неприятности. Но, черт побери, если у них нет детей, все еще впереди. Чего это Хью так сердито на него уставился? А Джослин всегда была надменной. Но почему она смотрит на него так, словно увидела какого-то необычного червя? Фрэнку не нравилось, когда люди задирали нос.

Преподобный Джозеф завершил молитву, и те, кто ждал на крыльце, вздохнув от облегчения, вошли в церковь. Джослин, которой хотелось только одного – бежать, бежать и бежать, – пришлось последовать за тетей Рэйчел и тихо просидеть до конца проповеди. Она не слышала ни единого слова. Ее будто раздели на глазах у всего мира, который смеялся над ее стыдом. Бесполезно уверять себя, что никто, кроме Хью, не знал, даже не подозревал о ее любви к Фрэнку Дарку… или тому, за кого она принимала Фрэнка Дарка. Ее не покидало ощущение публичного унижения. Как Хью, должно быть, смеется над нею! «Ты пренебрегла мной ради этого! И как тебе твоя выгодная покупка?»

Хью ни о чем таком не думал. Он счел Фрэнка Дарка довольно жалким образчиком мужчины – не стоящим всей той ненависти, которую он к нему питал, – не подозревая, однако, что Джослин видела то же, что и он. В конце концов, Фрэнк все еще мужчина в расцвете лет, а вкусы женщин весьма причудливы. Хью тоже почти не слушал проповедь Джозефа Дарка. В душе вновь вскипели вся старая горечь и злость его свадебного вечера. Его жизнь превратилась в руины без его в том вины! Он мог бы получить с десяток девушек – некоторые из них сейчас были здесь, в церкви. Посмотрев на них, он решил, что все-таки предпочел бы Джослин. Такой, какая она есть, – с великолепной копной золотисто-рыжих волос над бледным гордым лицом. Если она не принадлежала ему, то, по крайней мере, не принадлежала и другому. Никогда. Она не сможет развестись с ним. Хью заскрипел зубами в остервенелом триумфе. Фрэнк Дарк никогда не получит ее… никогда!

Маленький Сэм сидел через проход от Большого Сэма и, по мнению последнего, глазел на пышную вдову с видом ошалевшего пса, из-за чего Большой Сэм тоже не особенно вслушивался в проповедь. А жаль, потому что это была исключительно хорошая проповедь – яркая, красноречивая, научно обоснованная. Джозеф Дарк заворожил своих слушателей. Он умело играл их чувствами, возможно, даже излишне умело, и они отвечали ему, как арфы отвечают ветру. Они возносились от низменной суеты к вершинам мечтаний и величия; жизнь, хотя бы на время, становилась прекрасной, и ее стоило прожить красиво; и мало кого не заставила трепетать сила убеждения, с которой оратор, наклонившись над кафедрой, обратился лично к каждому из присутствующих:

– И никогда, даже в самые мрачные и ужасные моменты, не забывайте, что мир принадлежит Богу, – и закрыл Библию так, словно в этот миг грянул гром победы.

Среди тех немногих, на кого проповедь никак не повлияла, был Стэнтон Гранди. Выходя из церкви, он насмешливо улыбнулся.

– Для дьявола тоже местечко найдется, – сказал он дяде Пиппину.

– Надо же, вот это служба, – восхищенно заметил дядя Пиппин.

– Проповедовать он умеет, – нехотя согласился Гранди. – Интересно, насколько он сам в это верит.

Что было несправедливо, поскольку Джозеф Дарк верил в каждое слово, которое произносил, во всяком случае, пока проповедовал, и его, конечно, никак нельзя винить в том, что Робина Дарк отдала ему свое сердце (о чем он вовсе не просил), хотя оно должно было принадлежать лишь ее господину и повелителю, Стэнтону Гранди.

– Фрэнк Дарк ужасно растолстел, – заметила тетя Рэйчел, когда они с Джослин возвращались домой. – Пошел по стопам отца. Тот весил триста пятьдесят два фунта перед смертью. Я хорошо его помню.

Джослин поежилась. Тетя Рэйчел имела навык превращать в нелепицу все, о чем говорила. Романтическая любовь Джослин к Фрэнку Дарку умерла – умерла безо всякой возможности воскрешения. Она умерла так же внезапно, как и родилась, на крыльце церкви Бэй-Сильвер. Но Джослин хотела бы, ради самой себя, взглянуть на ее труп с почтением, с жалостью, со спасительным желанием, что все могло быть иначе. Ужасно, когда приходится издеваться над своей умершей любовью и слышать, как над нею издеваются другие. Ужасно думать, что она потратила на Фрэнка Дарка годы, которые должна была отдать детям Хью, созданию дома для него, для них, в Лесной Паутине. Ужасно думать, что страсть, преданность и высокое самоотречение этих прошедших лет потрачены на человека, который стал тем, кто, вероятно, будет «весить триста пятьдесят два фунта перед смертью». Джослин посмеялась бы над собой, если бы не боялась, что потом не сможет остановиться. Весь мир смеялся бы над нею, если бы знал. Даже высокие, шумевшие на ветру тополя возле дома Уильяма И., казалось, издевательски указывали на нее ветвями на фоне освещенных луной облаков. Она ненавидела подмигивавшие ей звезды, холодный глупый ночной ветер, который насмешливо подвывал, круглые плечи холмов над бухтой, что тряслись от смеха. О чем там говорит тетя Рэйчел? Что-то о Пенни Дарке, ставшем слишком надменным с тех пор, как получил от тети Бекки бутыль с водой из Иордана.

– Воображает, будто он один такой в клане.

Джослин захотелось сделать что-то жестокое. Захотелось заставить кого-то хоть отчасти ощутить боль и унижение, что терзали ее.

– Но так и есть, тетя Рэйчел. Я давным-давно пролила твою воду из Иордана и наполнила бутылку водой из бака. Вот чему ты молилась все эти годы!