Донна была не единственной женщиной клана, вышедшей той ночью из дома. В полночь Гэй Пенхаллоу лежала среди папоротников в березовой роще за Мэйвудом и рыдала.

Этим вечером в «Серебряном башмачке» были танцы – последние танцы летнего сезона, прежде чем оставшиеся гости покинут большой отель у входа в гавань. Ноэль обещал сводить на них Гэй. Недавно в сердце Гэй начала расцветать робкая надежда на то, что между ней и Ноэлем все наладится. После того как Гэй оставила Ноэля на крыльце с Нэн, они немного поссорились. Выяснилось, что Гэй не права. Ноэль очень на нее рассердился. В хорошенькое положение она его поставила. Гэй, вся гордость которой рассыпалась от страданий, смиренно попросила прощения, и он с неохотой простил ее. Она вновь почувствовала себя хоть капельку счастливой.

Но только капельку. Ее прелестные, чистые мечты больше не вернутся. В сердце навсегда затаилась льдинка страха. День ото дня Ноэль как будто все больше отдалялся от нее. Он писал чаще, чем приезжал, и письма стали такими короткими. Когда она скучала по его объятиям и звуку его голоса, со страстью и тоской, поглощающими душу, приходило одно из этих коротких писем с извинениями – от Ноэля, который всего несколько недель назад клялся, что не в силах и дальше жить в десяти милях от нее.

Но она не могла поверить, что он намеревается бросить ее – ее, Гэй Пенхаллоу из гордого рода Пенхаллоу. Гэй знала, что такое случается – даже с девушками из рода Пенхаллоу, – но ведь не так скоро, не так внезапно, всего через несколько недель после того, как возлюбленный сделал тебе предложение. Конечно же, чувства остывают медленнее.

Тем вечером, нарядившись к танцам, она втайне кое-что сделала: отыскала то старое письмо счастья, лежавшее в ящике стола, и три раза аккуратно переписала его. Положила в конверт, написала адрес и наклеила марку. Потом накинула пальто и в ветреных сентябрьских сумерках сходила на почту. Мало ли, а вдруг в этом что-то есть.

Когда она вернулась, раздался телефонный звонок. Ноэль все-таки не приедет. У него дела в банке.

Гэй вышла и, закутавшись в серое пальто, присела на крыльцо. Ее маленькое личико с несчастными глазами белело над пушистым меховым воротником. Там ее застал Роджер, возвращавшийся с вызова к больному.

– Я думал, ты сегодня будешь в «Серебряном башмачке», – сказал Роджер – он знал больше, чем Гэй, и то, что он знал, злило его, как и собственная беспомощность.

Сжав кулаки, он смотрел на нее – прелестное, хрупкое существо, – она, должно быть, страдает, как страдают вот такие, ранимые. Но он избегал ее взгляда. Было бы невыносимо посмотреть ей в глаза и не увидеть там искорок смеха.

– Ноэль не смог приехать, – беспечно сказала Гэй. Роджер не должен ничего знать или подозревать. – Ему пришлось сегодня работать. Жаль, правда? Я вся разоделась, а пойти некуда. Роджер… – она вдруг подалась вперед, – а ты не отвезешь меня в «Серебряный башмачок»? Это всего в миле отсюда, много времени не займет, а домой я поеду с Салли Уильям И.

Роджер помедлил.

– Ты правда хочешь пойти, Гэй?

– Конечно. – Гэй очаровательно надула губки. – Танцы есть танцы, даже если твой поклонник не может быть там, разве не так? Обидно было бы зря надеть эти чудесные туфельки, ты так не думаешь, Роджер?

Она выставила вперед стройную ножку в легком, как паутинка, золотистом чулке. Гэй знала, что у нее самые изящные во всем клане щиколотки. В голову ей пришла дикая, отчаянная мысль: она должна проверить… должна убедиться, что Ноэль ей не солгал.

Роджер уступил. Неизвестно, что Гэй найдет в «Серебряном башмачке», но, как бы тяжко ей ни было, лучше знать правду. В конце концов, может, та машина, мимо которой он проехал на повороте к дюнам, вовсе не принадлежит Ноэлю.

У дверей танцевального зала Гэй мило поблагодарила Роджера, но не позволила ему ждать или войти с ней. Она промчалась по веранде, смеясь и приветствуя знакомых, а тем временем взгляд ее метался туда-сюда, от одной обнимавшейся в темных углах парочки к другой. По всему залу с грубыми стульями и красными фонарями. Зал был полон танцующих пар, и у Гэй закружилась голова. Она прислонилась к дверному косяку и осмотрелась. Головокружение прошло, губы перестали дрожать. Ни Ноэля, ни Нэн нигде не было. Возможно… все-таки… но есть еще небольшая комната сбоку от зала для танцев, нужно посмотреть, кто там. Она выскользнула в коридор и вошла в комнату. Смех, раздававшийся там перед ее появлением, резко затих. Здесь было несколько человек, но Гэй видела только Ноэля и Нэн. Примостившись на краю стола, где стояла чаша для пунша, они ели сэндвичи. Строго говоря, один сэндвич, откусывая от него по очереди. Нэн, в новом платье дерзкого покроя – с почти полностью открытой спиной – из тюля цвета лиловой орхидеи, хохотала, поднося сэндвич ко рту Ноэля, когда внезапная тишина, вызванная появлением Гэй, заставила ее оглянуться. В глазах ее мелькнул коварный, победоносный блеск.

– Ты как раз вовремя, Гэй, милая. Остался последний кусочек. – Она оскорбительно бросила его Гэй.

Гэй похолодела. К горлу подступила тошнота. По коридору… через веранду… вниз по ступенькам. В ночь, где она могла побыть одна. Если бы она только могла вырваться туда, где темно, прохладно и тихо – никаких огней, никакого смеха, о, только не смех! Ей казалось, все смеялись над ней – над ней, Гэй Пенхаллоу, которую бросил возлюбленный. Сама того не осознавая, она на бегу сжала в руке ожерелье из золотых бусин у себя на шее – подарок Ноэля – и порвала его. Золотые бусинки рассыпались, словно крошечные звезды, по пыльной дороге в бледном свете осенней луны, но ей даже в голову не пришло остановиться и собрать их. Она понимала: стоит ей на секунду замедлить бег, и она закричит от боли и никогда не перестанет кричать. Фары припозднившихся машин освещали в отчаянии бегущую по дороге фигурку, одно авто чуть не сбило ее. Лучше бы сбило. Когда же она окажется там, где ее никто не увидит? Дорога казалась бесконечной… бесконечной, словно придется вечно бежать по ней, а если остановишься – разорвется сердце.

Наконец она добралась до Мэйвуда. В гостиной горел свет. Мама еще не спит. Гэй не могла сейчас с ней встретиться. Ни с ней, ни с кем бы то ни было. Она задыхалась от слез. Прелестное платье медового оттенка висело на ней лохмотьями, вымокшее от росы и порванное дикими кустами на дороге через дюны. Не важно. Что ей теперь платья? Больше ничего не имело значения. Ослепнув от слез, Гэй добралась до заросшего папоротниками закутка в березовой роще и рухнула, сломленная отчаянием. Горечь всех обманутых женщин заполнила ее юное сердце. Мир для нее рухнул. Нет больше ничего, ничего. Еще никто так не страдал, никто не будет так страдать вновь. Как ей жить дальше? Разве можно жить в таком отчаянии?

А все из-за этого ужасного кувшина! Тетя Бекки, казалось, ядовито смеялась из могилы. И весь мир скоро будет смеяться, совсем как Уильям И.