Питер Пенхаллоу так похудел и осунулся, что Нэнси всерьез начала волноваться. Она попыталась уговорить его принимать таблетки с железом, но за свою заботу получила в ответ лишь брань. Серьезный симптом, ведь Питер не был склонен сквернословить. Нэнси простила его, поскольку считала, что и Утопленник Джон, и само провидение обходятся с ним несправедливо. В тот самый день, когда Донне Дарк разрешено было спуститься вниз, она подхватила тонзиллит. Это означало еще три недели уединения. Каждый вечер Питер гудел клаксоном у волшебного портала – или, выражаясь современным языком, у подъездных ворот Утопленника Джона, – но больше ничего не мог поделать. Поговаривали, что Утопленник Джон поклялся застрелить Питера на месте, и каждый день клан томился в ужасающем ожидании сего события, не зная, что Текла спрятала отцовское ружье под кроватью в комнате для гостей. Не сумев найти его, Утопленник Джон игнорировал Питера и его вопли и вымещал дурное настроение на несчастной больной Донне, к тому времени уже почти готовой умереть от страданий. Сколько недель пролежала она в постели, глядя на ужасные обои, которые выбрал Утопленник Джон и которые она ненавидела. Кошмарные зеленовато-голубые обои с позолоченными звездочками – Утопленник Джон считал их последним писком моды.

Донна полагала, что окончательно утратила свою красоту. Плакала и говорила, что не хочет выздоравливать. Питер больше не сможет любить ее – этот бледный, выцветший скелет, который она увидела в зеркале, когда встала на ноги после тонзиллита. Врач сказал, ей необходимо как можно скорее удалить миндалины, как только она наберется сил, чтобы перенести операцию. Эти слова передали Питеру, отчего он еще дальше углубился в дебри сумасшествия, как считали его друзья. Он не верил в операции. Не хватало еще, чтобы кто-то отрезал куски его драгоценной Донны. Все они пытались убить ее, вот чем они занимались – все это проклятое племя. Он по десять раз на дню проклинал миссис Тойнби Дарк. Если бы не она, Утопленник Джон не узнал бы о помолвке Донны и не следил бы за ней так зорко; Питеру удалось бы похитить ее, невзирая на корь и тонзиллит, и к черту всех этих ваших микробов. А теперь…

– Что мне делать? – взвыл Питер. – Нэнси, подскажи брату, что делать. Я постепенно умираю, а они собираются резать Донну.

Нэнси могла лишь успокаивать его, говоря, что многим людям вырезали миндалины и остается только терпеливо ждать. Утопленник Джон не сможет вечно держать Донну в заточении.

– Ты его не знаешь, – мрачно сказал Питер. – Это заговор. Наверняка Вирджиния Пауэлл специально заразила Донну тонзиллитом. Эта женщина пойдет на все, лишь бы не дать нам с Донной быть вместе. В следующий раз это будет воспалительный ревматизм. Они ни перед чем не остановятся.

– Ох, Питер, не глупи!

– Не глупить? Тебе кажется странным, что я веду себя глупо? Странно, что я еще окончательно из ума не выжил!

– Некоторые думают, так и есть, – честно призналась Нэнси.

– Нэнси, прошло восемь недель с тех пор, как я видел Донну. Восемь адских недель!

– Ну, ты много лет вообще ее не видел. И жил как-то…

– Нет… я просто существовал.

– Взбодрись… «Все когда-нибудь кончается», – легкомысленно процитировала Нэнси. – Я слышала, в следующее воскресенье Донна будет в церкви в Роуз-Ривер.

– В церкви! Что я смогу сделать в церкви? С одной стороны от нее будет Утопленник Джон, а с другой Текла. С тыла ее будет прикрывать Вирджиния Пауэлл, да еще миссис Тойнби будет за всем следить. Единственное, что остается, – это ворваться туда, врезать Утопленнику Джону в челюсть, схватить Донну и убежать с ней.

– О, Питер, не устраивай такие сцены в церкви! Только не в церкви, – взмолилась Нэнси, жалея, что рассказала ему.

До воскресенья она терзалась тревогой. Питер все-таки устроил сцену, но не такую страшную, как она предполагала. Он сидел на скамье под галереей, когда вошла процессия Утопленника Джона – сначала он сам, потом Донна, а за ней Текла («Я ведь знал, что так будет», – застонал Питер), потом старый Джонас Суон, наемный рабочий, пользующийся семейными привилегиями, поскольку был им очень дальним родственником, и две кузины, приехавшие погостить. На протяжении всей службы Питер пожирал Донну взглядом. Его бедную возлюбленную чуть в могилу не свели. Но она была еще красивее, еще привлекательнее, чем обычно, с этими лиловыми кругами под глазами и потяжелевшими от болезненной усталости кремовыми веками. Питеру казалось, служба никогда не кончится. Неужели Трэкли читал проповедь так долго каждое воскресенье? Если так, почему его до сих пор не линчевали? А эта дура, воющая соло в хоре, считает, что умеет петь? Таких людей следует топить в детстве, как котят. Сколько ж можно собирать пожертвования? А в последнем гимне шесть куплетов!

Питер вскочил прежде, чем остальные прихожане подняли головы после благословения. Утопленник Джон отошел перекинуться парой слов со старейшиной Макфи. Текла, ни о чем не подозревая, беседовала с миссис Говард Пенхаллоу, сидевшей впереди. В тот момент никто не следил за Донной, ведь никто даже вообразить не мог, что Питер придет в церковь в Роуз-Ривер. Никто из его окружения не появлялся в церкви Роуз-Ривер со времен драки. Все они ходили в Бэй-Сильвер.

Донна повернулась, и взгляд ее больших скорбных глаз бесцельно блуждал среди покидавших свои места прихожан. И вот она увидела Питера. Стоя позади нее, он обхватил за талию маленькую полную миссис Денби и поднял ее, чтобы расчистить себе путь. Миссис Денби не на шутку перепугалась. Потом она годами говорила об этом с придыханием.

У Питера и Донны была всего минута, но им хватило. Он четко спланировал, что делать и говорить. Сначала он поцеловал Донну – поцеловал перед всем собранием, на глазах у священника. Затем прошептал:

– Завтра в одиннадцать часов вечера приходи к западной калитке. Я приеду на машине. Сможешь?

Донне претила мысль о тайном браке, но она знала, что иного выхода нет. Откажись она, Питер просто исчезнет из ее жизни. Бог знает, что он думал, не получая от нее ни строчки, ни весточки. Он же не знал, как за ней следили. Сейчас или никогда! Она кивнула, как раз когда Утопленник Джон обернулся посмотреть, на что уставился Макфи. Он увидел, как Питер во второй раз поцеловал Донну, перемахнул через перегородку между скамьями и исчез через боковую дверь у кафедры. Утопленник Джон начал было чертыхаться, но вовремя осекся. Скамья Денди Дарка находилась рядом, а с тех пор как Денди получил в свое распоряжение кувшин, он стал регулярно посещать церковь. Все знали, он делает это, чтобы следить за ними. У Денди была своя скамья как в Роуз-Ривер, так и в Бэй-Сильвер, и он бесстыдно заявил, что держит обе для того, чтобы попеременно бывать в той и другой церкви. После последнего приема тети Бекки посещаемость обеих церквей заметно возросла. Мистер Трэкли считал, что его проповеди наконец-то произвели впечатление на паству и затронули сердца.

Проходя мимо Донны, Денди слегка толкнул ее локтем и прошептал:

– Не делай глупостей, Донна.

Из этой фразы она поняла, что побег с Питером серьезно понизит ее шансы на получение кувшина. Даже дядюшка Пиппин неодобрительно покачал головой. Покидая церковь, он заметил, что их ухаживания чересчур уж публичны.

Дома Донна чего только не наслушалась от отца. Чудо, что они вообще добрались до дома. Утопленник Джон так безрассудно гнал, что едва не сбил пару-тройку глупых пешеходов и дважды чуть не врезался во что-то. Текла тоже высказалась. Кузины-гостьи хихикали, а старик Джонас невозмутимо удалился кормить свиней. Донна слушала будто в трансе. Утопленник Джон сомневался, что она вообще его слышала. Затем она ушла к себе все обдумать.

Следующим вечером она приняла решение бежать с Питером. Не слишком приятная мысль для девушки, воспитанной в традициях настоящих Дарков – самых дарковских из Дарков. Она представила все, что скажет клан, как будут многозначительно кивать и подмигивать. Когда Фрэнк Пенхаллоу и Лили Дарк сбежали, тетя Бекки сказала им по возвращении: «Я смотрю, вам не терпелось…» Какой ужас, если Донне скажут что-то в этом духе. Но они с Питером не вернутся. В этом вся прелесть. Один удар, и гордиев узел всех их трудностей будет навсегда разрублен. А после – свобода… и любовь… и бегство от скуки, рутины и затхлости… от ревности Теклы и беспрестанных нравоучений Утопленника Джона… и Вирджинии. Донна почувствовала укол стыда и укорила себя за облегчение, что снизошло на нее при мысли о бегстве от бедняжки Вирджинии. Но ничего не поделаешь. Она не могла этого не чувствовать. Тридцать шесть часов, и она встретится с Питером у западной калитки, и долой всех сплетников с их кувшином. К счастью, Текла ушла к себе в комнату. Утопленник Джон спал внизу. Выбраться будет легко. Не подумал ли Питер, что она очень подурнела? Вирджиния говорила, что после тонзиллита она выглядит лет на десять старше. Как ужасно, что Питер вот так поцеловал ее на глазах у всех прихожан. Ужасно, но чудесно. Бедная Вирджиния, как она скривилась!

Так или иначе, но прошло воскресенье, наступило утро понедельника, а затем и день. Никогда еще для Донны время не тянулось так медленно. Она была рада, что попала в немилость к отцу и Текле и они не разговаривали с нею. Но к ужину положение начало меняться. Текла бросала на нее любопытные взгляды. Донна не могла скрыть возбуждения, которое аурой окружало ее, да и щеки чуть порозовели под лиловыми кругами. Сапфировые глаза весело поблескивали. Интересно, что сказали бы Текла и Утопленник Джон, узнай они, что сегодня она собирается бежать с Питером Пенхаллоу? Конечно, она не могла есть – а кто бы смог в таких обстоятельствах?

– Донна, – резко сказала Текла, – ты наложила румяна?

Утопленник Джон фыркнул. Он всегда возмущался, застав Донну за туалетным столиком. Слишком много баночек, чтобы наводить красоту! Приличные женщины не пытаются быть красивыми. Если бы он обнаружил у нее румяна или хотя бы заподозрил их наличие, то вышвырнул бы весь столик в окно.

– Нет, конечно.

– У тебя щеки красные, – заметила Текла. – Если это не краска, значит, тебя лихорадит. Опять заболела. Я так и знала: ты слишком рано вышла. Завтра полежи в постели.

Донна ухватилась за эту возможность. Она все гадала, как им с Питером покинуть остров, прежде чем их поймает Утопленник Джон. Остров – такое неудачное место для убийства или побега. Обязательно поймают. Но к завтрашнему обеду они уже будут в безопасности, и поделом Утопленнику Джону.

– Да… да, наверное, так и сделаю. По крайней мере, утром. Можешь позвать меня к обеду. Уверена, я здорова, просто устала.

Наконец-то провидение, похоже, на ее стороне.

В доме Утопленника Джона все ложились рано. В девять гасили свет и запирали двери. Донну это не пугало. Она хорошо знала, где Текла прячет ключ, хоть та и считала себя очень хитрой. К половине одиннадцатого она уже собрала небольшой саквояж и была готова. Открыв дверь спальни, выглянула в коридор. Тишина. Дверь Теклы плотно закрыта. Дальше по коридору храпел старик Джонас. Подумать только, кто-то храпит в такую удивительную ночь. Не заскрипит ли лестница? Заскрипела, конечно, но, кажется, никто не услышал. А что, если она чихнет? Утопленник Джон спал в закутке рядом со столовой, а ключ лежал в синей вазе на полке с часами. Утопленник Джон тоже храпел. Донна содрогнулась, надеясь, что Питер не храпит. Она отперла дверь, вышла и закрыла ее за собой. Если подумать, побег оказался на удивление легким.

Донна побежала через сад к западной калитке. Ждать оставалось еще почти полчаса. На фоне звездного неба вырисовывались высокие черные ели у калитки. Над темной гаванью танцевало северное сияние. Белые березы у западной тропы как будто отливали собственным серебристым светом. Ночь была полна чудес и радости, и эта тонкая, неуловимая красота не укрылась даже от возбужденной Донны, унаследовавшей любовь и понимание таких вещей от своей скромной, молчаливой матери. Иногда это забавляло Утопленника Джона, а иногда выводило из себя. Узнай он, как счастлива бывает Донна, когда смотрит на покрытую солнечными пятнами реку, серебряное мерцание над гаванью, свет звезд над елями, голубой восход над темными холмами, маргаритки, серебристой пеной покрывавшие прибрежные луга, он счел бы это такой же глупостью, как бессвязная болтовня Вирджинии.

Некоторое время Донна ждала, наслаждаясь ночью. Появись Питер, пока она была в таком настроении, все сложилось бы хорошо. Но вот она начала дрожать в темноте на пронизывающем сентябрьском ветру. Деревья зловеще перешептывались у нее над головой. Во фруктовом саду слышались странные шорохи, гуляли странные тени. Пес Уильяма И. обменивался мнением с псом Адама Дарка на том берегу реки. Из ниоткуда раздался рев и исчез в никуда – мимо проехал автомобиль. Донна отпрянула под сень елей. Ее заметили? О, почему же не едет Питер? Она когда-нибудь согреется? Она умрет от холода. Надо было надеть пальто потеплее. Она заболела летом и не заметила, что лето прошло и наступила осень. Смелость и воодушевление отступали по мере того, как она замерзала. Наверняка уже одиннадцать. Он ведь сказал в одиннадцать. Неужели ему настолько все равно, что он даже не смог прибыть вовремя и не вынуждать ее полночи ждать на холоде? Она все ждала и ждала… Донна знала, как тянется время, когда чего-то ждешь. И тем не менее… сейчас уже, наверное, ближе к двенадцати, чем к одиннадцати. Если он сию минуту не приедет, она вернется в постель – и пусть Питер Пенхаллоу только попробует еще раз предложить ей сбежать с ним!

Наконец она увидела его фары, и все изменилось. По западной тропе ехала его машина, принося с собой ее судьбу. Если Текла проснется, то увидит огни из своего окна. Господи, только бы она не проснулась!

Питер восторженно поймал ее в объятия.

– Черт возьми, как же мне не везло! Две проколотые шины и какая-то беда с карбюратором. Боялся, ты уже ушла или вообще не сумела выйти. Но теперь все хорошо. У нас полно времени. Я учел задержки. Слушай, план таков: поедем на машине в Борден и сядем на корабль. Заедем в дом пастора в Кертланде, там нас обвенчает Чарли Блэкфорд. Я давно получил разрешение. Чарли – славный парень, я его хорошо знаю. Он нас быстренько обвенчает, без всяких церемоний. Дальше переберемся на материк и, оп-ля, едем до Нью-Йорка на своей машине, а оттуда – в Южную Америку. Звезда души моей, любишь ли ты меня как раньше? Боже, я готов съесть тебя. Я умираю от голода. Ты прекрасна, как свет луны. Донна… Донна…

– Питер, ты меня задушишь, – сдавленно прошептала Донна. – Подожди… подожди… давай уедем. Я так боюсь, что выйдет отец. Ох, кажется, я уже лет сто здесь стою.

– Не беспокойся. Теперь, когда я вытащил тебя из этого дома, я быстренько разберусь с ним. Донна, если бы ты знала, что я пережил…

– Питер, перестань! Давай уедем.

Питер помрачнел и отпустил ее. Что-то Донна холодновата после столь мучительной разлуки. Как будто ей жалко для него нескольких поцелуев. Он не понимал, как она замерзла, как напугана, каким бесконечным казалось ей ожидание.

– Надо подождать пару минут, прежде чем ехать. Когда я проезжал мимо дома твоей тетки Юдоры, молодая Юдора прощалась во дворе с Маком Пенхаллоу. Придется подождать, пока он не уйдет. Дорогая, ты дрожишь. Садись в машину. Там тепло. Спрячься от этого чудовищного ветра.

– Погаси фары… Если Текла увидит огни… Ох, Питер, ужасно вот так бежать. Мы никогда так не поступали.

– Если жалеешь, еще не поздно, – изменившимся, мрачным голосом сказал Питер.

– Не говори глупостей, Питер. – Донне по-прежнему было холодно и страшно, и после всего пережитого у нее совсем сдали нервы. Она считала, Питер мог бы проявить чуть больше заботы. Он как будто специально вел себя ужасно. – Конечно, я не жалею. Я лишь жалею, что все происходит именно так. Так… так украдкой.

– Что ж, – сказал Питер, тоже кое-что переживший, особенно с этими проклятыми шинами. Ему еще многое предстояло узнать о женщинах. – Что ты предлагаешь?

– Питер, ты ужасен! Конечно, я знаю, что у нас нет выбора…

– Нет выбора… Значит, так ты на это смотришь?

Питер вдруг показался Донне незнакомцем.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не могу выбирать слова, когда вся продрогла. И это не все…

– Так я и думал, – сказал Питер.

– Ты тоже говоришь странные вещи… ах, я слышала…

– Очевидно. И наслушалась.

– Ну, я же не глухая. Ты сказал тетушке Но… ты позволил поймать себя, потому что устал бегать.

– Во имя всех святых, женщина, я так сказал, только чтобы заткнуть тетушку Но. Или надо было признаться старой сплетнице, что я от тебя без ума?

Донна вообще не верила, что он это говорил. Теперь она едва ли не возненавидела его за то, что он сказал подобное кому-то из ее клана.

– Можно подумать, я за тобой бегала… Правильно говорили мне друзья – я дура.

Донна не знала, как близок он был к тому, чтобы оттаскать ее за уши. Но Питер сложил руки на груди и мрачно уставился перед собой. Какой смысл в этом разговоре? Этот влюбленный идиот Мак когда-нибудь перестанет прощаться и наконец уедет? Как только они окажутся на пустой дороге на скорости пятьдесят миль в час, к Донне вернется разум.

– Все решат, что я так торопилась бежать… Денди Дарк точно не отдаст кувшин мне… Тетя Бекки всегда считала тайные браки вульгарными…

Испанская кровь внезапно напомнила о себе… или темперамент Пенхаллоу.

– Если ты получишь этот мерзкий кувшин, – процедил сквозь зубы Питер, – я разобью его на сорок тысяч кусков.

Все было кончено. Если бы не кувшин, эта внезапная буря в стакане, возможно, утихла бы без последствий, тем более что старый «Форд» Мака Пенхаллоу наконец-то загрохотал по дороге. Донна открыла дверцу машины и выскочила. Ее глаза сверкали в бледном звездном свете.

– Питер Пенхаллоу… я заслуживаю это… но…

– Ты заслуживаешь, чтобы тебя взгрели как следует, – сказал Питер.

Донна никогда в жизни не ругалась. Но не зря же она дочь Утопленника Джона.

– Иди к черту! – прошипела она.

И тут Питер совершил тот единственный грех, который не может простить женщина. Он воспринял ее слова буквально.

– Хорошо, – сказал он и… ушел.

Донна подняла саквояж, лежавший там, где она изначально поставила его, и зашагала назад по саду в дом. Заперла дверь и положила ключ в синюю вазу. Утопленник Джон по-прежнему храпел, как и старик Джонас. Она вернулась в спальню и легла в постель. Ей больше не было холодно, она вся пылала от праведного гнева. Ну и побег! Подумать только, она едва не бежала с чудовищем, которое говорило ей такие гадости. Конечно, от Пенхаллоу из Бэй-Сильвер нельзя ожидать хороших манер. Поделом ей, раз она забыла, что всегда ненавидела его. Вирджиния была права – бедная, дорогая, незаслуженно обиженная Вирджиния. Отныне Донна до конца дней своих будет настоящей вдовой. О, как она ненавидела Питера! И вообще всех и вся. Донна успокаивала себя тем, что ненависть – хорошая, долгая страсть. Любовь пережить можно, а вот ненависть – никогда. На ум ей пришел десяток ядовитых замечаний, которые она могла бы высказать Питеру. Теперь ей не представится такого случая. Как жаль!

Питер всю ночь мчался по дороге и успел на корабль. Значит, она унаследовала не только нос Утопленника Джона, но и его темперамент! Повезло, что он избежал этого. Священный бабуин, как ему повезло! Зачем ему женщина, которая сквернословит? Он не знал, как ему повезло, что Донна вместо брани не впала в истерику. Не надо было вообще связываться с этой семейкой. Что ж, конец безумию, ура здравомыслию! Хвала небесам, он вновь принадлежит самому себе. Он волен бродить по свету, и никакая женщина не висит ярмом у него на шее. Хватит с него любви. С любовью покончено.