Питер и Донна были не единственной парой, давшей друг другу обет верности той ночью. Это выражение использовала Гэй – по ее мнению, так куда чудеснее, чем просто «быть помолвленными». Нэн, собиравшаяся на танцы вместе с Гэй и Ноэлем, пошла с ней домой после похорон и по пути рассказала, что ее мать решила оставаться на острове, пока не прояснится ситуация с кувшином.

– Говорит, не вернется в Сент-Джон, пока не станет известно, кому он достанется. Бедная мамуля! Она точно сойдет с ума, если сама не получит его. Папа уехал по делам в Китай почти на весь год, так что он по нам скучать не станет. Мы снимаем комнаты тети Бекки в Соснах. Подумать только! Жизнь так коротка, а мне придется похоронить себя здесь на целый год. Кошмар!

Гэй была слегка обескуражена. Трудно сказать, отчего она вся похолодела, услышав, что Нэн задержится, но так и случилось. Почти всю дорогу она молчала и почувствовала облегчение, когда они дошли до Мэйвуда. При жизни Говарда Пенхаллоу Мэйвуд был одной из достопримечательностей клана, но теперь пребывал в запустении: черепица начала сворачиваться, просела крыша веранды, отчаянно требовался свежий слой краски. Весь сад зарос. Но это место, приютившееся под крутым холмом, поросшим темными елями, на берегу под сапфиром небес и вод, сохранило некую красоту, и Гэй очень любила его. Ее сердило и ранило, когда Нэн называла его живописными развалинами.

Но наряжаясь на танцы, она выкинула из головы и Нэн, и ее колкие замечания. Какое счастье прихорашиваться для Ноэля. Она выбрала шелковое платье цвета примулы и новые туфли на высоком каблуке. В этом платье она всегда чувствовала себя красивой. Накинуть через голову столь прелестное золотое одеяние, встряхнуть остриженными волосами, словно качающийся на ветру нарцисс, и посмотреть на получившееся чудо.

Все было прекрасно, пока не вошла Нэн и не встала рядом – возможно, намеренно. В легком платье, которое можно было бы сжать в ладони, – в дерзком, сияющем красном платье, расшитом серебристыми гроздьями винограда; на гладких пепельно-золотистых волосах – ободок в виде серебристо-зеленых листочков, украшенный одним алым бутоном. Гэй тут же поникла.

«Рядом с ней я выгляжу деревенщиной, – подумала она. – Вот и вся правда. Симпатичной – да, но деревенщиной».

И брови у нее казались такими черными и тяжелыми по сравнению с тонкими линиями над нежными глазами Нэн. Но Гэй взяла себя в руки: бледно-розовый румянец у нее на щеках был естественным, и как бы Нэн ни прихорашивалась, завиток возле ее уха напоминал бакенбарду. Гэй снова забыла о Нэн, когда выбежала к калитке в конце сада, где виднелся поворот дороги на Шарлоттаун; оттуда должен был появиться автомобиль Ноэля.

Пробегая мимо застекленного крыльца, она увидела Мерси Пенхаллоу и свою мать. Скорее всего, они – во всяком случае, Мерси – перемывали косточки Ноэлю. Когда Гэй только начала встречаться с Ноэлем, весь клан задрал носы и взвыл. Ах, если бы только люди перестали вмешиваться в чужие дела! Только подумать, все эти Дарки и Пенхаллоу – все в родстве друг с другом! – намекали, что Ноэль для нее недостаточно хорош. Не смей выходить замуж за кого-то, кроме члена королевского семейства! Порхая по саду на стройных золотистых ногах, Гэй фыркнула с легкой насмешкой.

Мерси Пенхаллоу еще не завела разговор о Ноэле. Они с миссис Говард во всех подробностях обсуждали похороны. Теперь же взгляд светлых, водянистых глаз Мерси остановился на Нэн, которая вышла на переднюю веранду покурить, к вящему ужасу любого прохожего из Роуз-Ривер.

– Она, верно, считает, что у нее красивая спина, вот и выставляет ее напоказ, – сказала Мерси. – Впрочем, быть скромной нынче старомодно.

Миссис Говард снисходительно улыбнулась. По мнению клана, миссис Говард вообще чересчур снисходительна. Вот поэтому между Гэй и Ноэлем Гибсоном все зашло так далеко.

– Она идет на танцы в загородном клубе Шарлоттауна с Гэй и Ноэлем. Я бы предпочла, чтобы Гэй не ходила сразу после похорон… но у молодежи о таких вещах теперь иное мнение, нежели у нас.

– Весь мир сходит с ума по танцам, – проворчала Мерси. – У нынешних молодых людей ни воспитания, ни морали. Что до Нэн, говорят, она хочет поймать мужчину. Только о мальчиках и думает, все время за ними бегает. Так мне говорили.

– В наше время девушки позволяли мальчикам самим за ними бегать, – улыбнулась миссис Говард. – По-моему, так веселее. Если хочешь, чтобы тебя поймали, всегда можно остановиться.

Мерси, которую никто никогда не «ловил», независимо от того, хотелось ей этого или нет, хмыкнула.

– Полагаю, Гэй все еще с ума сходит по Ноэлю? – сказала она. – Почему бы не положить этому конец, Люсилла?

Миссис Говард забеспокоилась.

– Как я могу? Гэй знает, что он мне не нравится. Но девочка так увлечена. Когда я упомянула что-то о его родословной, она ответила: «Мамочка, дорогая, Ноэль же не лошадь».

– А ведь Роджер так по ней сохнет! – застонала Мерси. – Прекрасный молодой человек с кучей денег. Он бы мог дать ей все…

«Кроме счастья», – печально вздохнула про себя миссис Говард, но вслух ничего не сказала, потому Мерси продолжала:

– У Ноэля, кроме жалованья, ни гроша за душой, и сомневаюсь, что когда-нибудь будет больше. К тому же кто такие эти Гибсоны? Обыкновенные выскочки. Интересно, что подумал бы об этом ее бедный отец.

Миссис Говард вздохнула. В отличие от некоторых членов клана она была не особенно искушенной. Она не хотела, чтобы Гэй выходила замуж за Роджера, если не любит его, только ради денег. И в том, что у Ноэля не было денег, она его не винила. Значительно большее значение для нее имело его гибсоновское происхождение. Миссис Говард куда лучше Гэй знала Гибсонов. И, несмотря на шпильку дочери по поводу родословной, все же придерживалась старомодного убеждения, что кровь имеет значение. Впервые увидев Ноэля, она подумала: «Не следовало бы юноше так смотреть. И у него гибсоновский рот».

Но она не вынесла бы ссоры с Гэй. Гэй – все, что у нее есть. Мерси этого не понять. Не так-то просто «положить конец» чему бы то ни было. Юность и милые манеры Гэй скрывали сильную волю, а миссис Говард не смогла бы сделать дочь несчастной.

– Может, он всего лишь заигрывает с ней, – сказала Мерси в ответ на вздох. – Гибсоны очень непостоянны.

Это миссис Говард тоже не понравилось. Невозможно даже представить, чтобы Гибсон «всего лишь заигрывал» с Пенхаллоу. Ей претил намек на то, что он может бросить Гэй.

– Боюсь, он чересчур серьезен. Думаю… уверена, что они почти помолвлены.

– Почти помолвлены! Люсилла, милая, не говори глупостей. Пара либо помолвлена, либо нет. Будь Гэй моей дочерью…

Миссис Говард скрыла улыбку. Да уж, будь Гэй дочерью Мерси, к ней не подступился бы ни Ноэль, ни любой другой юноша. Бедняжка Мерси! Такая невзрачная. Да еще этот ужасный второй подбородок! И лицо, все черты которого как будто побаивались друг друга. Миссис Говард чувствовала к ней самодовольную жалость вчерашней красавицы, на которую по-прежнему было весьма приятно смотреть.

Миссис Говард определенно была самой популярной женщиной в клане. Где бы она ни была, она всегда оказывалась в правильном месте, не поднимая по этому поводу суеты. Как правило, она выигрывала все споры, потому что никогда не спорила, а лишь улыбалась. Она ничего не знала о множестве вещей, но знала многое о любви и кухне, а с таким знанием женщина может добиться больших успехов. Она не была, как многие, подругой, что гладит против шерсти, давая то тычок, то шлепок; но что-то в ней побуждало людей поверять ей тайны – свои прекрасные тайны. Тетя Бекки всегда льстила себе, полагая, что все секреты клана доходят до нее раньше, чем до остальных, но миссис Говард нередко опережала тетю Бекки.

Даже Стэнтон Гранди, редко отзывавшийся о женщинах хорошо, поскольку должен был поддерживать репутацию человека, отличавшегося саркастическим чувством юмора, говорил о миссис Говард, что Господь в кои-то веки знал, что делает, когда сотворил женщину.

Кое-кто считал, что миссис Говард одевается слишком броско для вдовы ее лет, но миссис Говард в ответ на это лишь смеялась.

– Я всегда любила яркие цвета и буду носить их до смерти, – отвечала она. – Можете похоронить меня в черном, если угодно, но пока я дышу, буду носить голубое.

– Кстати, о Роджере, – сказала Мерси. – Что-то он мрачноват последнее время. И тощий как скелет. Страдает по Гэй? Или слишком много работает?

– Боюсь, всего понемногу. На прошлой неделе умерла миссис Гэйтвэй. Никто на всем белом свете не сумел бы спасти ее, но Роджер очень тяжело воспринимает потерю пациента.

– Он чувствует острее, чем другие врачи, – сказала Мерси. – Гэй – слепая маленькая гусыня, если променяет его на Ноэля. Больше мне сказать нечего.

Мерси было что еще сказать, но миссис Говард ловко перевела разговор с неприятной темы на кувшин тети Бекки. Двое жильцов миссис Адам Пенхаллоу в Индиан-Спринг, Джеральд Элмсли и Гроссет Томпсон, поругались друг с другом и съехали. Бедная миссис Адам, ей и так трудно сводить концы с концами. Мерси об этом слышала?

– Но, боже мой, почему Джеральд и Гроссет поругались из-за кувшина? – спросила Мерси. – К ним он не имеет никакого оношения.

– О, Джеральд проводит время с Верой Дарк, а Гроссет помолвлен с Салли Пенхаллоу. – Вот и все объяснение, но кошелек миссис Адам от этого полнее не станет.

– Я считаю, что кувшин еще сведет кого-нибудь с ума, – заключила Мерси.

Стоя у ворот под старой сосной, напоминавшей мрачного, печального священника в черном, Гэй высматривала Ноэля. Сколько вечеров она вот так ждала его? В спокойной вечерней тишине эхом разносился по берегу вдоль реки громоподобный смех Утопленника Джона. Гэй возмутилась. Она пришла сюда мечтать о Ноэле и желала слышать лишь прекраснейшие нежные звуки – тишайший шепот деревьев, едва различимый стон прибоя, воздушные вздохи ветра. Самые дорогие полчаса целого дня – нежные золотые сумерки, перед тем как по-настоящему стемнеет. Она хотела полностью посвятить это время Ноэлю: она была молода и влюблена, и не забудьте, что на дворе стояла весна. Конечно, именно в этот момент Утопленнику Джону приспичило зареветь на весь свет, да еще откуда ни возьмись явился Роджер и встал рядом, глядя на нее с высоты своего роста. Высокий мрачный Роджер, весь в шрамах! Во всяком случае, Гэй считала, что его вытянутое лицо и копна темно-рыжих волос выглядят мрачно в сравнении с элегантностью и аккуратностью Ноэля. И все же ей очень нравился Роджер, и нравился бы еще больше, если бы клан не хотел, чтобы она вышла за него замуж.

Роджер посмотрел на нее – на ее подстриженные, блестящие, золотисто-каштановые волосы. Изящные черные брови. Бархатистые глаза в обрамлении густых ресниц. На ямочку под самым прелестным алым ротиком. Кремовый изгиб шеи над вырезом золотого платья. Малышка Гэй была робка, прекрасна и своевольна, как апрель. Разве можно ее не любить? Всем своим видом она призывала: «Приди и полюби меня». Как мягок и нежен ее голос – один из немногих женских голосов, который он слушал с удовольствием. Роджер очень критично относился к женским голосам и проявлял к ним особую чувствительность. Ничто – даже неприятный облик – не ранило его так сильно, как неприятный голос.

В руке она как будто скрывала какой-то дар – если бы она только раскрыла ладонь и отдала ему! Он давно не надеялся на это, знал, что мечты в ее глазах не о нем. Он прекрасно знал, что она ждет здесь другого, по сравнению с которым он, Роджер, всего лишь тень и марионетка. Внезапно он осознал, что прожил тридцать два года, а Гэй – всего восемнадцать.

Почему же его угораздило влюбиться в Гэй, хотя десятки девушек готовы были броситься ему в объятия и он знал об этом? Но ничего не попишешь. Он правда любил ее. И желал ей счастья. Какая радость, что кто-то в мире может быть так счастлив, как счастлива Гэй. Ну, если этот мальчишка Гибсон когда-нибудь перестанет делать ее счастливой!..

– Эта старая калитка еще здесь. Я думал, твоя мать собиралась убрать ее.

– Я ей не позволю, – сказала Гэй. – Это моя калитка. Я люблю ее.

– Я вообще люблю калитки, – сумасбродно заявил Роджер. – Калитка манит, словно обещание. За ней, возможно, скрывается нечто удивительное, и путь туда открыт. Калитка – это тайна, символ. Что обнаружим мы с тобой, Гэй, если откроем эту калитку и войдем?

– Небольшую зеленую лощину с белыми фиалками на закате, – рассмеялась Гэй. – Но мы не пойдем туда, Роджер. На траве роса, и я испорчу новые туфельки.

Смеясь, она посмотрела на него – всего на мгновение, но именно в это мгновение за поворотом мелькнула машина Ноэля, и она пропустила ее. Когда она вернулась в дом, оставив Роджера у закрытой калитки, Ноэль сидел на крыльце вместе с Нэн. Раньше они не встречались, но уже как будто знали друг друга всю жизнь. И Нэн смотрела на Ноэля взглядом, от которого мужчины мгновенно таяли, хотя на женщин он действовал не так. По телу Гэй пробежала странная ледяная дрожь.

– Я тут спрашивала Ноэля, не завивает ли он волосы щипцами, – в своей ленивой, нахальной манере сообщила Нэн.

На танцах Гэй забыла и о дрожи, и о прочих неприятностях. Ноэль говорил ей чудесные слова, а выглядел еще чудеснее, а когда в разгар веселья они присели в тенистом уголке балкона, ее чаша наполнилась до краев. Потому что Ноэль шепотом задал ей вопрос, а она, улыбаясь, краснея, с комом в горле, глядя ему в глаза, едва не разрыдалась и прошептала ответ. Теперь они больше не были «почти» помолвлены.

Остаток вечера Гэй парила – или ей казалось, что парила, – в розовом тумане столь редкого и изысканного рода, что простым словом «счастье» его не назовешь. По пути домой они оставили Нэн в Соснах и поехали вместе в Мэйвуд. Они никак не могли расстаться. Какое несравненное счастье, что совсем скоро они вновь встретятся. Они стояли под большой, поздно расцветшей яблоней на повороте тропы, среди мягких теней дрожащей в лунном свете листвы. Ночь, полная тайн и чудес, – никогда прежде не было, не могло быть такой ночи! Сколько очарованных влюбленных стояли здесь вот так, сколько клятв шептали под звездами, спрашивала себя Гэй, отдавая Ноэлю губы, алые, как сама роза любви. Старое дерево вдруг качнуло над ними ветвями, словно в знак благословения. Столько влюбленных стояли под ним, сколько же поцелуев оно видело? Многие из этих целующихся губ давно обратились в пепел. Но каждую весну чудо любви вновь и вновь возрождалось.

У себя в спальне Гэй разделась в свете луны. Высыпала лепестки белых июньских роз, украшавших ее, в голубой кувшинчик на столе. Отец подарил ей этот кувшинчик, когда она была ребенком, и сказал бросать в него по пригоршне розовых лепестков за каждый счастливый день в ее жизни. Теперь кувшин был почти полон. Осталось место лишь для одной пригоршни. Гэй улыбнулась. Эту пригоршню она добавит в день свадьбы и запечатает кувшин навсегда как символ своего девичества.

Конечно, она не спала. Жаль было бы тратить даже мгновение такой ночи на сон. Куда приятнее лежать и думать о Ноэле. Даже начать планировать свадьбу. Она состоится осенью. Свадебное платье – шелк цвета сливок в тон ее коже («Твоя кожа как лепестки белого нарцисса», – сказал ей Ноэль), блестящие шелковые чулки, кружево, подобное морской пене, тонкое платиновое кольцо… «прелестная миссис Ноэль Гибсон»… «одна из самых очаровательных невест сезона»… маленький домик где-нибудь, возможно, одно из чудесных новых бунгало, с желтыми занавесками на окнах, словно лучи солнца, и желтыми тарелками на столе, как круги солнечного света. А напротив нее сидит Ноэль.

– Малышка… – Она слышала его слова под яблоневым деревом.

Он смотрел в ее темные, как озера, глаза. Как удивительно, как невероятно, что из целого мира, полного красивых девушек, готовых сказать ему «да», он выбрал ее.

Всего разок припомнила она предупреждение Лунного Человека: «Не будь слишком счастливой». Бедный старый сумасшедший Лунный Человек. Как будто возможно быть слишком счастливой! Как будто Богу не нравилось видеть человеческое счастье! Так ведь люди созданы, чтобы быть счастливыми.

«Я буду всегда любить эту ночь, – подумала Гэй. – Восьмое июня навсегда останется прекраснейшим числом в году. Я всегда буду отмечать его каким-то собственным чудесным, тайным способом».

И они всегда будут вместе. Всегда. В горе и в радости. Рассветы и сумерки будут оттого прекраснее, что они вместе.

«Если бы я умерла, – подумала Гэй, – а Ноэль пришел и взглянул бы на меня, я бы вновь ожила».

На следующий день Нэн позвонила Гэй по телефону.

– Думаю, мне нравится твой Ноэль, – протянула Нэн. – Пожалуй, отберу его у тебя.

Гэй победоносно рассмеялась.

– Не сможешь, – сказала она.