Афродита покоилась на своем ложе, сделанном из гигантской перламутровой раковины, и маялась. Сегодня ничто ее не радовало – ни свежие фрукты, доставленные из теплиц Персеполиса, ни свежие сплетни о том, что куда-то запропастилась Афина («Так ей и надо, тупой козе, надеюсь, допрыгалась в своей охоте на полудемона»). А все дело в дурном сне. Киприда дошла даже до того, что попыталась связаться с мужем, но Арес всегда закрывался от ее эфирных посланий. Исключением не стало и это утро, и во всех доступных ей слоях царило молчание. Пенорожденной уже хотелось самой отправиться на поиски и закатить ему при встрече хорошенький скандал, но пристало ли такое поведение богине? Да и куда она пойдет, мало ли где его носит? Не в Пламя же Бездны, проверять непристойные слухи? Также не улыбалось ей двигаться по следу из убитых портовых шлюх. Афродита была отлично осведомлена о необычных пристрастиях своего супруга. В каком-то смысле все жрицы любви были ее избранными, даже если поклонялись совсем другим богам или демонам. Так что ничто из совершенного Аресом на этом поприще не было для нее секретом, и ничто ее не шокировало и не вызывало опасений за собственную жизнь. Во-первых, он не посмеет. Во-вторых, она же была лучше всех этих уродливых блудниц? Ведь лучше, да? Пусть он не любит ее, не по-настоящему, не так, как мерзавку Инанну, но прислушивается (иногда) к ее советам, а это уже что-то.
Пребывая не в духе, богиня разбила изящную каппадокийскую вазу, расцарапала щеки служанке-харите (та недостаточно почтительно глядела на нее, подавая розовую воду) и как раз размышляла, на ком бы еще выместить свой гнев, когда в дверь постучали. «Отлично, – подумала она, подбирая последние виноградины с подноса и отправляя их в рот, – кто бы ни вошел, запущу этим подносом ему в голову». Дверь приоткрылась, богиня схватила поднос, но рука ее замерла, не успев завершить движение.
На пороге стояла Лучница, и вид у нее был какой-то странный. Киприда чуть не подавилась виноградиной. Артемис никогда – НИКОГДА – не навещала невестку, и между ними уже тысячелетия царила крайняя неприязнь. Афродита не понимала, что могло бы заставить уроженку прекрасного Делоса завернуть к ней, и почувствовала, как страх, дремавший в душе с самого пробуждения, хватает ее за горло омерзительными когтями.
– Сестра, – откашлявшись, начала Артемис, – мы все собираемся в Басилике, и тебе бы тоже лучше пойти.
Басилика, дворец Громовержца, где располагался и зал для самых важных собраний. Страх взвыл, как тысяча злобных фурий.
– Зачем? Что случилось?
А ноги уже сами несли Киприду к порогу, где Золотая Лучница переминалась с ноги на ногу, словно нашкодившая школярка.
– Ну… для начала, предательски убита Афина. Подробностей мы не знаем, но это произошло на Земле, в Дите, и вся гора вокруг ее погребального костра усыпана трупами воинов-птиц Светоносного…
Ф-фух. Киприда почувствовала, как от облегчения подкашиваются ноги. Если бы Лучницы здесь не было, она бы осела на холодный мраморный пол, но в присутствии нелюбимой невестки такой слабости себе, конечно же, не позволила.
– Всего-то? – фыркнула Киприда. – Каждому известно, что она пыталась прикончить этого демона, который вернулся недавно из Миров Смерти. Андраса, кажется. Подсылала к нему убийц… Наверное, он ее и попотчевал, а может, и сам Светоносный…
– Это не все, – поморщившись, перебила ее Лучница. – Хотя мне неприятно, что ты так легкомысленно относишься к гибели нашей сестры. Ступай со мной. Гермий в Басилике, и у него есть и другие вести.
«Гермий. Гермий, проклятая черепаха…»
– О чем ты? – нахмурилась дочь богини Лето, и Афродита запоздало сообразила, что произнесла это вслух. – Не медли, нам надо спешить.
Артемис развернулась, плеснув короткой туникой, и с места взвилась в эфир, только блеснул расшитый золотой нитью чехол ее боевого лука. Мгновение спустя Киприда последовала за ней, уже практически умирая от недобрых предчувствий.
Во дворце Дия собрались все – не так много, как раньше, но и не так мало. На почетных местах, на тронах с высокими спинками, восседали Двенадцать, а если точнее, то Семеро. Недоставало Афины, Ареса, Гермий не сидел на своем месте – которое он, по причине непонятной склонности к мезозою и черепахам, не занимал уже много веков, – а Артемис с Афродитой только вошли в зал. Центр полукруга занимал громоздкий двойной престол власти, извлекавшийся лишь по торжественным случаям типа свадеб и похорон и, конечно же, войн. Там расположились Громовержец и Гера.
Афродита все медлила, все не занимала свое кресло справа от престола, рядом с пустующим местом мужа. Троны стояли на возвышении, от них беломраморные ступени спускались амфитеатром в огромный круглый зал Булевтериона, хотя название, конечно, было неточным. Там столпились все, от угрюмого, опиравшегося на силовую палицу Геракла и до кентавров и дриад – все те, кто мог только слушать, но у кого, в противоположность афинскому Булевтерию, не было права голоса.
Там же, в центре очищенной от толпы площадки, стоял и Гермий. На нем не было крылатых сандалий, а знаменитый шлем заменял сколотый панцирь черепахи. При виде панциря в сердце Афродиты ощутимо кольнуло. В целом Гермий выглядел каким-то потасканным и грязным, будто действительно пару тысячелетий провел, спрятавшись под камнем. Его все еще юное нервное лицо подергивалось, курчавые темные волосы слиплись неприятными сосульками.
Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что, стоило Киприде вступить в зал, как все взоры обратились к ней. Сочувственные, недоверчивые, изумленные. А некоторые – и полные злорадства и нескрываемой вражды. Все они что-то знали, что-то, чего еще не знала она. И богиня поняла, что ей совершенно не хочется это узнавать.
– Славься, Киприда Пенорожденная, – прогрохотал Дий.
Никогда он ее так торжественно не приветствовал.
– Славься, сестра, – тихо проговорил облезлый Гермий, хотя она, конечно, была ему сестрой только по мужу. – Я принес скорбную весть.
«Проклятая черепаха не соврала».
В глазах Афродиты помутилось, и она белопенным облачком опустилась на пол.
Вести были чернее черного. Возможно, собравшаяся в зале толпа считала, что молодой вдове приличествует скорбь, но на самом деле Афродита испытывала раскаленную добела ярость – подобную она замечала иногда лишь в глазах своего ныне покойного мужа. Мало того что его предательски убили демоны. Нет, было издевательство и похлеще – его убили тем самым кинжалом, про который она ему рассказала, значит, часть вины была и на ней. Но хуже того, самое худшее, омерзительней чего не придумаешь, – Абигор, треклятый душегуб, утащил и тело Ареса, и обличающий его кинжал в Пламя Бездны, неизвестно с какими целями. Афродите приходило в голову самое невообразимое. Самое позорное, самое стыдное, самое извращенное – хотя, скорее всего, они просто попытаются запихнуть в труп одного из своих баронов. Что тоже было до предела отвратно и вдобавок нарушало ее, Афродиты, права. Убили и украли тело, не дав ей возможности оплакать и достойно похоронить супруга! Это было покушением уже не только на священные узы любви, но и на принадлежавшее ей имущество, и, сидя на полу Булевтериона и до крови раздирая щеки («Видел бы ты, Арес, на какие жертвы я ради тебя иду!»), она мысленно сыпала самыми непристойными проклятьями.
Артемис попыталась приблизиться к ней, вероятно, с дурацкими утешениями, но Киприда пригвоздила Лучницу яростным взглядом. Хариты, служанки Пенорожденной, уже тоже расселись кругом на полу и скорбно выли, вызывая в богине лишь раздражение.
– Нам надо решить, как мы поступим, – громко провозгласил Зевс, нарушая эту симфонию горя.
– Чего тут решать? – вскинулась Афродита, мгновенно забыв про слезы. – Надо идти войной на Бездну и вернуть тело моего супруга и вашего сына!
Дий поморщился, словно отведал уксуса.
– Молчи, женщина. Что ты смыслишь в войнах? Я планировал кампанию против Бельфегора, но лишь тогда, когда он совершенно ослабнет, а может, и будет ранен собственным сумасшедшим отпрыском. К тому же Светоносный обещал нам помощь, обещал предоставить своих бойцов, даже говорил о возможности загнать проклятых бесов в Миры Смерти и расправиться с ними там раз и навсегда. Но что теперь? И что произошло с Афиной, нашей возлюбленной дочерью? Я бы сначала озаботился этим вопросом, а труп…
– Он твой старший сын! – в голос провизжала Киприда, легконогой ланью взбегая по ступеням и останавливаясь лишь перед самым троном Дия. – Ты должен отомстить в первую очередь за него! Ты должен вернуть его тело, а Афина как-нибудь подождет, ей все равно уже устроили огненное погребение какие-то доброхоты, и труп ее по крайней мере не обесчещен!
– Заткнись, дура! – взревел Зевс. – Не пойду я спасать тело этого упрямца и бешеного изверга, рискуя своей жизнью и жизнью воинов Эмпирей. Он не стоит того…
ШЛЕП!
Прежде чем кто-то успел сообразить, что происходит, зал Булевтерия огласил громкий звук пощечины. На щеке Дия отпечаталась изящная пятерня, а Киприда уже вновь занесла руку.
– Зевс, ты трусливая баба! Я сама поведу воинство Эмпирей, если у тебя поджилки трясутся.
Развернувшись к замершей от ужаса толпе, она громко выкрикнула:
– Ну, кто со мной? Или на Олимпе не осталось мужчин?
– Замолчи, сумасшедшая сука! – заорал Зевс, в гневе роняя скипетр.
Киприда вновь повернулась к нему, блестя сузившимися от злости глазами.
– Как ты смеешь так говорить со мной? С той, кто видела тебя еще обосранным младенцем в козьей пещере?
Гера, все это время сидевшая рядом с супругом, распахнув рот, залилась тонким и неприятным смехом.
– Да, я всегда знала, – прокричала она сквозь приступ веселья, – что нашему полоумному сыночку нравятся одни старухи!
В следующую секунду Афродита уже вцепилась ей в волосы, безнадежно испортив высокую парадную прическу и выдирая целые пряди.
– Да, – вопила она, не забывая драть космы своей свекрови, – да, возможно, Арес искал в женщинах мать, потому что ты, жирная тупая свинья, никогда не была ему матерью!
– Еще бы мне быть ему матерью, – в голос заорала Гера, отбиваясь и пытаясь спасти остатки прически. – Он нам вообще не сын! Гаденыш свалился с неба в каком-то железном паровом котле, да еще и с проклятым мечом в руках, вот какой ответ мы с Дием получили на годы молений и бесплодных мечтаний о первенце!
– Заткнитесь все, – снова взревел Зевс, отрывая рассвирепевшую невестку от супруги. – И ты, дура, заткнись, нашла время для откровений. Всем надо успокоиться…
Афродита встала со ступеней, куда отлетела, отброшенная мощной рукой Громовержца, с отвращением стряхнула с пальцев остатки волос Геры, плюнула на подножие престола власти и вышла из зала собраний. Кое-кто захихикал ей вслед. Но многие нет.