В Дионе наступает ночь. Афродита спит и видит сон. Да, боги тоже видят сны, если Гипнос укроет их мягкими темными крылами, а Морфей брызнет на веки маковой росой. Во сне она шагает по усыпанному ракушками и галькой берегу моря. Неизвестно какого – может, Ацидалийского, а может, это Понт Эвксинский или даже Эгейское море ее рождения. Воды его лазурны и расцвечены бликами солнца, берег порос пинией и кедром, и ароматы, рассеянные в воздухе, так безмятежно сладки. Отчего же на душе богини тревожно? Она ступает по ракушкам, и те, обычно нежные к своей госпоже, колются, режут острыми краями. Киприде даже кажется, что в прибойной волне, когда та откатывается от берега, видны капельки крови.

Навстречу богине бредет старая черепаха. Вид черепахи понур, как будто целые столетия она таскала за собой повозку, нагруженную тяжелыми мешками, и даже освободившись от бремени, все никак не может возвеселиться.

– Приветствую тебя, Пенорожденная, – говорит черепаха, когда между ней и богиней остается пара шагов.

Афродита присаживается на корточки. Черепаха забавна. Может, забрать ее в Дион, откормить там листьями одуванчика и дать ей имя, например, Зосима?

– Как тебя зовут? – спрашивает Киприда.

– Разве ты не узнала меня? – со вздохом произносит черепаха. – Я же твой внучатый племянник, Гермий. Только муж твой Арей недавно проклял меня, пожелав мне срастись с черепашьим панцирем, и вот, как видишь…

– Не знала, что мой муж так силен в проклятьях, – хмурится Киприда.

День кажется ей уже вовсе не солнечным, а каким-то зябким.

– Проклятье обреченного на смерть сбывается всегда, – печально покачивая головой, отвечает черепаха Гермий. – А он, к сожалению, умер.

– О чем ты говоришь, мерзкая тварь? – вскрикивает Киприда. – Мой муж величайший воин земли и небес, его не сразить в поединке! Он перворожденный сын Громовержца и Геры, а значит, земная смерть обходит его стороной.

– Все бы так, – согласилась черепаха Гермий. – Да только он добровольно выпил отравы, обманутый коварными князьями Бездны, Бельфегором и Абигором. Последний, воспользовавшись его слабостью, довершил дело, вонзив ему в грудь кинжал-Богоубийцу.

– Абигор?! Но…

Лоб Афродиты прорезают морщинки, а глаза загораются недобрым огнем. В словах черепахи Гермия богиню цепляет не столько гибель мужа, совершенно невозможная, сколько упоминание еще одного презираемого ею имени. Она знает о мерзких слухах, разносящихся по Диону и Бездне, но она им не верит. Арес любил мать Абигора – уж это-то ей отлично известно, и за это она ненавидит Иштар еще сильнее, даже сейчас, когда та давно сгинула… Любил, и Киприда знает, что ей не выдержать этого вечного сравнения, и ей кажется иногда, что она видит в глазах супруга плохо скрытое отвращение… но чтобы пасть жертвой чар сына Иштар? Нет, это вряд ли. И при чем здесь проклятый кинжал?

– Да-да, – кивает черепаха Гермий. – Взгляни, Афродита, я спешу, чтобы сообщить об этом Громовержцу. Но я стал таким медлительным… Арей забрал мои таларии, да еще этот проклятый панцирь. Не взлететь мне, как прежде, в небеса, не помчаться в высокий Дион, чтобы принести скорбную весть. А ты поспеши. Поспеши, скажи Дию, что час смерти его старшего и любимого сына пробил и что виной тому правители Бездны.

Тут у Афродиты – которая, может быть, тщеславна, завистлива и в большой степени бессердечна, но далеко не так глупа, как это принято считать, – зарождаются сомнения. Старший сын Зевса, да, но любимый? И небо, и земля в курсе, что Громовержец терпеть не может своего неистового и неукротимого первенца. Это должно быть известно любой черепахе и уж точно известно посланцу Эмпирей, Вестнику Богов, крылоногому Гермию.

– Ты что-то путаешь, – говорит Афродита и встает во весь рост. – Противная черепаха, никакой ты не Гермий. Всем лишь бы меня пугать. Мой супруг победит врагов и вернется ко мне, а тебя поймают рыбаки и сварят из тебя суп.

Она отворачивается и легкой тенью уносится из неприятного сна.

– Вот ты ж старая шлюха, – глядя ей вслед, говорит черепаха. – Но и я идиот, надо же было так проколоться.

Черепаха, поднатужившись, встает на задние лапки – при этом чуть не завалившись на спину, вот умора! – и выкидывает из панциря золотые крылья, состоящие из света и огня. Правда, теперь их уже не шесть, а всего четыре, да и физиономия Светоносного (потому что это, конечно, никакая не черепаха, а именно он) выглядит изрядно побитой. Плюнув на гальку и песок, атлант тяжело хлопает крыльями и тоже удаляется из сна. Остается лишь бесконечное беспечальное море.