Доктор медицины Томас Гудвил все эти дни не находил себе места. Во время пути к Терре ему было неспокойно, но сейчас это чувство усилилось многократно. Город был почти разрушен. Десятки тысяч убитых, сотни тысяч раненых. Гудвил считал, что ему стало бы легче, если бы он мог помочь местным врачам. Городские больницы были переполнены, каждая пара рук на счету – но он не решался покинуть лагерь. Стыд и чувство вины расселись у него на плечах, как два жирных ворона, и каркали, не смолкая ни днем, ни ночью.

Вороний Принц разбил лагерь на прибрежной равнине за городом. Возможно, в период дождей ее затопляли льющиеся с гор в море потоки, и сейчас на сухой почве проступали неглубокие, поросшие по берегам камышом русла ручьев и рек. Поле испещрили шатры и палатки, все как на подбор черные, не считая палаток демонических баронов – те сверкали на ветру геральдическими цветами своих хозяев. Да, оказывается, у Андраса тоже были бароны, и наименее жуткий из них обликом напоминал лошадь, кошмарный вариант водяной кэльпи из шотландских сказок. Что уж говорить об остальных. Они наведывались в большой шатер, где расположились Андрас и его свита, они пили, гуляли и гудели, они пировали тем, к чему Гудвил предпочитал не приглядываться, но, судя по всему, это была мертвечина. Остальные бесы из черного воинства не отставали, а врач все более и более укреплялся в мысли, что тот, кого когда-то звали Андреем Варгасом, окончательно забыл, что значит быть человеком.

Все чего-то ждали. Гудвил слонялся без дела подальше от лагеря или отсиживался в шатре, где Бальдр снова впал в беспробудное пьянство, а ассасин в привычную мрачность. Прошло больше суток, прежде чем Томас решился спросить у сына Одина – как ни странно, самого вменяемого из всех его нынешних спутников, – что же дальше.

– Дальше… – протянул ас, отрываясь от бутылки с золотистой жидкостью, предположительно позаимствованной из разграбленного ларька, – дальше, брат Эскулап, одно из двух. Андрас пару часов назад отправил в Пламя Бездны Воронов-герольдов. Либо Бельфегор ответит на вызов и явится на поединок, либо нет.

– Прямо здесь? – ужаснулся Гудвил.

– Да не дергайся ты так, – хмыкнул Бальдр. – В город они не пойдут, сразятся в поле. Один на один, притащить демоническое воинство в Мидгард ухитрялся только Андрас, потому что он полудемон. Или потому что упорот, как взбесившаяся игрушка-визгунчик. Войны чистокровных происходят в эфирных слоях…

– Нигде они не сразятся, – раздраженно вклинился ассасин, проводивший свой досуг за заточкой короткого кривого меча. – Бельфегор не настолько тупой, чтобы являться самому. Он пошлет Абигора.

– Брата Андре… Андраса? И что?

– И тогда Абигору крышка. А после того, как Андрас прикончит его, мы пойдем на Бездну, – буркнул ассасин. – Либо Абигор струсит и откажется, и тогда мы пойдем на Бездну сразу.

– А ты-то чего злишься? – ухмыльнулся Одинсон. – Это же все твоя тухлая затея.

– В смысле? – спросил Гудвил.

– В смысле, этому гению пришло в голову припомнить Андрасу старую клятву. Разнести Пламя Бездны, спасти Фрейю, я ничего не упустил? Вообще-то твой господин, Эскулап, никого спасать не собирался, но Амрот насел на него с этим дурацким обетом…

– А тебе уже, как я погляжу, плевать на нее? – ощерился ассасин.

Бальдр замолчал и снова приник к бутылке. Сделав несколько мощных глотков, отшвырнул опустевшую посудину в угол шатра, где накопилось уже немало ей подобных, и ответил Амроту так:

– Не плевать. Но, понимаешь, я смирился. Не мешало бы и тебе, брат. Ты не знаешь, кого мы найдем в Пламени Бездны. Судя по тому, что говорил Вороний Принц, в лучшем случае она давно сошла с ума, в худшем – стала демоницей и верной служанкой Бельфегора.

– Я все равно ее вытащу, – негромко и упрямо проговорил Амрот.

– Ценой тысяч жизней? – так же тихо откликнулся Гудвил.

Двое уставились на него.

– А. Запамятовал как-то, что ты человек. Ну или был человеком, – протянул Бальдр. – Слушай, забудь. Век смертных короток. Сдохнут они сейчас или спустя полсотни лет, какая разница?

– Думаю, для них разница есть.

– А ты не думай. Ты лучше пей.

Ас выудил из-под койки новую бутылку и протянул Гудвилу. Тот с неожиданной злостью выбил ее из рук молодого бога и выскочил из шатра. Он хотел быть где угодно, лишь бы подальше отсюда, – и ворон в его груди, почувствовав беспокойство, распахнул крылья. В первую секунду врач не понял, что происходит, а в следующую уже смотрел на лагерь, на прямоугольники палаток, костры, суетящихся вокруг них бесов птичьим глазом и с высоты птичьего полета. Он преодолел, тяжело хлопая крыльями, несколько сотен метров, а потом его подхватил горячий поток воздуха от все еще дымящихся развалин, и ворон набрал высоту.

«Вот и я стал демоном, – мрачно подумал Гудвил. – Полечу, кого-нибудь укокошу. Этим же должны заниматься миньоны Князя Тьмы?»

Ворон каркнул и, пролетев над горящей промзоной, нырнул в путаницу городских кварталов.

* * *

Наверное, здесь был Чайна-таун – по крайней мере, что-то похожее, если в этом мире водились китайские кварталы. Гирлянды красных фонариков догорали над перекрестьями узких улочек. Маленькие магазинчики, продуктовые лавки, рестораны – все было либо разорено и разграблено, либо сожжено, либо закрыто тяжелыми ставнями. Видимо, кое-кто из хозяев выжил после атаки. Ворон плюхнулся на брусчатку и стал человеком, и сразу в нос ударил запах гари, а глаза запорошил пепел. Еще несло специями, старыми тряпками, немного морем и гнилыми водорослями, и ко всему примешивался сладковатый душок падали. Тела погибших уже начали разлагаться на жаре. Скоро город затопит этим запахом, невозможно будет дышать, не прикрыв лицо маской или мокрой тряпкой.

Гудвил шагал по улице, среди куч горелого мусора, битого стекла, перевернутых корзин с мелкой сушеной рыбой, креветками и фруктами, распотрошенных матрасов – видимо, ими пытались прикрыть окна от воронов и от шрапнели, но если осколки матрасы могли остановить, то воинство Вороньего Принца не задержали бы и на долю секунды. Он прислушивался. Хотя бы плач, крик, хоть какой-то человеческий голос. Тишина, только несколько раз дорогу молчаливыми тенями пересекли собаки с окровавленными мордами и раздувшимися брюхами. Одна остановилась и зарычала, но, присмотревшись, заскулила, поджала хвост и уползла в черный лаз под домом.

– Совсем ты, Том, осатанел, – тихо сказал себе Гудвил.

Что бы сказала сейчас мать? Друзья по колледжу и университету? И даже Кальдерра, к тому ли еще привычный, – что бы сказал он, увидев сейчас одного из лучших медиков СБ ЦТС? А что сказал бы, увидев своего любимого ученика? Кальдерра никогда не слыл большим гуманистом, и все же все они там, каждый на свой лад, надменные, коррумпированные, сумасшедшие старые колдуны, иерархи Земли, – все они ужаснулись бы, увидев такое.

Гудвилу показалось, что он что-то услышал. Врач резко остановился, завертел головой. Может, человеческий слух ему не помог бы, однако куда более обостренные чувства демона-ворона привели его спустя полминуты к заваленному полуподвальному окну. Второй и третий этажи дома обрушились, но цокольный пока держался. И внутри кто-то тихонько плакал, а кто-то другой уговаривал этого плачущего на незнакомом, но совершенно понятном Гудвилу языке: «Тише, тише. Мама нас скоро найдет и вытащит». Оба голоса были детские. Девочка постарше и маленький мальчик, похоже.

Гудвил пригляделся к окну. Человеку тут не пролезть, а если разбирать завал, то все того и гляди рухнет. Он снова обернулся роковой птицей и, протиснувшись в небольшое отверстие, поскакал вниз по рассыпавшимся кирпичам. Сверху завал удерживали две деревянные балки, а под ними, в тесном пространстве, скорчились трое – плачущий малыш, старшая девочка и еще одна, лет пяти, прикорнувшая у нее на коленях и, кажется, спящая. Нет. Не спящая. В волосах младшей девочки запеклась кровь, а лицо – насколько видел демон-ворон в тусклом свете бьющего из окна луча – было мертвенно-бледным.

– Ой, смотри, птичка, – сказал малыш, прерывая плач.

– Давай его поймаем и съедим, – решительно заявила старшая. – Никки, извини.

Она аккуратно передвинула голову сестренки, мертвой или потерявшей сознание, встала на четвереньки и поползла к ворону, умильно бормоча что-то вроде цып-цып-цып.

– Не надо, – снова зарыдал малыш. – Мэй, ты плохая. Птичка хорошая. Я люблю есть лапшу, оставь птичку.

«Да ешкин ты кот», – подумал Гудвил и снова стал человеком, чуть не треснувшись головой о просевшую балку.

Старшая девочка замерла на месте, широко распахнула глаза и заорала. Малыш только сказал: «Ой, это дядя». Чем-то он напомнил Гудвилу маленького Андрея, сидящего на кровати и размазывающего слезы по лицу после того, как в него прилетела кроссовка.

– Не кричи, – довольно сурово сказал врач девчонке. – Что с твоей сестрой?

– Ее камень задел, – неожиданно быстро успокоившись, сообщила Мэй. – Прямо по голове. Мамы дома не было, она пошла на рынок, сказала, рыбаки как раз привезут вечерний улов, и велела мне за ними смотреть. Когда все затряслось и начали стрелять, мы побежали в подвал, но камни падали…

– Я понял, – ответил Гудвил.

Он подполз к Никки и попытался нащупать пульс. Пульс был, но редкий и слабый, практически нитевидный. Поврежден череп, похоже, трещина плюс наверняка внутренний отек. Малышку было не спасти – не здесь, не в разрушенном подвале.

– Черт, – прошипел Гудвил.

– Почему дядя-ворона ругается? – немедленно заинтересовался младший.

Врач закрыл глаза и мысленно потянулся к просевшим балкам. Он мог бы, наверное, сдвинуть их – не человеческими руками, конечно. Только девочке это все равно бы не помогло. Больницы переполнены, очереди сумасшедшие, и, конечно, первыми тут лечили солдат и богатеев, как всегда, а не нищих детей из китайского квартала.

Открыв глаза, он взглянул на Мэй и мальчика.

– Вы сами целы?

Пацан сунул ему под нос грязную лапку, которую рассекала красная царапина. В остальном, кажется, дети были в порядке.

– Вот что. Вы, пожалуйста, отвернитесь. Дяде-вороне надо сосредоточиться.

– Что такое сос-ре…

– Шен, просто отвернись, – рявкнула Мэй и, взяв братика за щеки, насильно развернула его лопоухую голову.

Гудвил снова зажмурился. Он демон. Он могучий демон. Демоны владеют магией. Могут добывать предметы из воздуха, могу разрушать, убивать одним взглядом. Наверняка могут и лечить.

Под веками загорелись красные огоньки. Огоньки душ, такие соблазнительные, две штуки. Третий был совсем слабым.

«Съесть, съесть, съесть», – потребовал ворон внутри него.

«В жопу иди, тварь», – ответил врач и аккуратно положил руку на лоб умирающей девочки.

* * *

Он спас больше двух дюжин в тот вечер и остановился лишь тогда, когда понял, что сейчас упадет, что не в силах рассеять в воздухе очередной завал, срастить еще одну кость, затянуть еще одну открытую рану или ожог, что не доберется до лагеря даже ползком. Это было ничтожно мало. Но это было хоть что-то.

А вернувшись в лагерь под утро, он узнал, что Бельфегор ответил на вызов.