Почему-то ноги сами – быть может, по давней привычке, – заносят его на обратном пути в Дион, к Афродите, хотя ему надо спешить. «Ненадолго», – думает он.

Киприда, как обычно, сидит перед отделанным раковинами зеркалом и таращится на свое хорошенькое личико так пристально, словно боится, что у нее на лбу выскочил чирей. Услышав шаги супруга, она порывисто оборачивается, вглядывается в его лицо и хмурится.

– Ты чем-то озабочен, муж мой.

Неуверенно глядя на черепаховый гребень, она предлагает:

– Хочешь, я расчешу тебе волосы?

«Себе расчеши», – думает он, хотя пепельно-золотистые кудри жены лежат аккуратно, волосок к волоску.

«Зачем я вообще сюда приперся? Неужели тоже хочу попрощаться? Но я вроде не собираюсь умирать».

Афродита волнуется. Ее тревожит непонятное чувство, чувство, которого она никогда прежде не испытывала. Это предчувствие зла, чего-то плохого, что может случиться не с ней – о себе она всегда сумеет позаботиться, – а с кем-то другим. С кем-то, кто ей не совсем безразличен.

– Ты что-то задумал?

Он молчит и просто смотрит.

«Арес всегда был слегка ненормальным, – решает она. – Впрочем, как и все олимпийцы. Но что же это за неприятный комок в груди?»

– Ты куда-то собрался? – говорит она вслух и тут же спохватывается. – И вот еще что – ты не убил ту сумасшедшую царицу, хотя я тебя об этом просила. Она продолжает расхаживать, проповедуя веру в какого-то Андрея Варгаса, а это нам не нужно…

«Опять все о себе и своих жалких прихотях», – решает он.

Некоторое время они смотрят друг на друга, и Афродита ловит себя на неестественном желании – вскочить, обнять его как можно крепче и никуда не выпускать из кольца своих рук. Но она не решается. Это будет слишком нелепо, слишком странно… не про них. Она медлит и упускает ту важную секунду, когда все было возможно, и он разворачивается и уходит.

Ей кажется, что навсегда, и неприятный комок – вот уж конфуз так конфуз – разрешается по-женски глупо, слезами.