Металл и бархат

Крепость была отстроена. В ней пахло кожей, деревом и холодным бетоном — родными, приятными запахами, которые не лезли в мозг с криками о внимании, а просто тихо занимали своё место в пространстве. Это был запах порядка. Запах контроля. Но покидать её приходилось всё чаще и с каждым выходом я чувствовал себя всё более приспосабливающимся к этой действительности. План был в действии, а значит, игра продолжалась. Игра, в которой моим основным оружием был не огнестрел, а терпение. Бесконечное, стальное терпение.

Отказываться от карьеры сейчас было бы глупо. Глупо, наивно и бессмысленно. Цифры на счету росли, но до той черты, за которой можно было позволить себе роскошь просто думать о ином будущем, было ещё далеко. Фотосессии шли одна за другой, сбиваясь в бесконечный, вспышечный марафон. Пришлось даже воспользоваться услугами одного агентства, чтобы не потеряться в потоке контрактов. Однако, в этой круговерти работы — в ней появился новый мотив.

А ещё я заметил перемену в глазах окружающих. То приторное, слащавое сочувствие — оно испарилось. Исчезло без следа. Его место заняло кое-что другое. Жажда. Откровенная, плотоядная жадность. Они смотрели на меня теперь не как на ранимую диковинку, а как на дорогой, престижный аксессуар. На трофей. Мой новый образ — холодная элегантность, сжатая в кулак решимость, взгляд, от которого даже у меня самого порой холодела спина — оказался неожиданным хитом. Владельцы брендов, эти хищницы в костюмах от кутюр, учуяли в нём свежую, почти опасную струю. Они продавали уже не "уязвимость", а "неприступность". Ирония была гуще дёгтя: чтобы меня перестали воспринимать как жертву, мне пришлось стать для них эталоном ледяной, недосягаемой силы. Силы, которую можно арендовать, купить на сезон, надеть на себя как брошь и похвастаться ею перед подругами.

Последняя за неделю съёмка была для бренда "Parker". Неплохой, респектабельный дом, чья продукция хоть и бывала обёрнута в местный гламур, но чаще всё же ссылалась на классику. Работали быстро, почти молча. Фотограф, суровая женщина с седыми волосами, вместо привычных причитаний лишь отдавала чёткие, отрывистые команды, как сержант на плацу: "Взгляд в объектив. Твёрже. Холоднее. Не думай, просто будь. Идеально. Держи ручку не как цветок, а как клинок. Ты не предлагаешь, ты отдаёшь приказ без слов". И я держал. И смотрел. И был. Внутри — пустота, ровный гул генератора, работающего на износ. Снаружи — совершенство, высеченное из льда по их лекалам.

Когда всё закончилось, и софиты наконец погасли, моя менеджер, девушка по имени Ирма, чьё лицо всегда напоминало хорошо составленный юридический документ, поздравила меня с окончанием работы не улыбкой, а коротким кивком и вручила конверт и небольшую, изящную коробку.

— Сувенир от компании, мистер Фокс, — сказала она, и в её голосе, всегда ровном, как линия горизонта, прозвучала не лесть, а нечто вроде профессионального уважения, с которым один хищник признаёт территориальные права другого, — ваша… аура, или как там это называют маркетологи, совпала с философией бренда. Точность. Надёжность. Стиль, лишённый суеты. Они более чем довольны. — Она сделала микроскопическую паузу. — А также, вам поступило персональное приглашение на благотворительный вечер в эту пятницу. Вас очень хотели бы увидеть многие леди.

В коробке лежала перьевая ручка. Металлический корпус, тяжёлая, идеально сбалансированная в руке. Не безделушка, а полезный инструмент. Я повертел её в пальцах, чувствуя приятную прохладу стали. Первый подарок в этом мире, который не вызывал желания немедленно выбросить его в мусорку. Я сунул ручку во внутренний карман пиджака. Пусть полежит. Маленький, холодный кусочек реальности — напоминание, что даже в окружающем меня безумии можно найти крупицы адекватности, если знать, где искать.

Приглашение на благотворительный ужин пришло как раз вовремя — чтобы окончательно добить остатки нервов, не добитые фотосессиями. "Вечер в поддержку фонда "Новое мужское здоровье: гармония души и тела". Каково название. От него веяло ароматом травяных чаёв, сеансов групповой терапии и мягких подушек, на которых мужчины должны были выплакивать свои "травмы", нанесённые грубым миром. Меня пригласили не как донора денег, а как живой экспонат. "Лицо, олицетворяющее новый тренд стоицизма". Чёрт бы побрал этот новый тренд. Но посетить всё же стоило — хотелось взглянуть на местное высшее общество в их, так сказать, естественной среде обитания, а не в стерильных переговорных комнатах. Увидеть хищниц не на охоте, а в момент демонстрации своих трофеев.

И вот, нужный вечер настал. Место проведения — огромный, роскошный зал в отеле "Плаза", который был полон блеска хрусталя, бархатного полумрака, заинтересованного шёпота и густого, почти физически ощутимого запаха дорогого парфюма. И, разумеется, меня почти мгновенно, как только я пересёк порог, окружили. Не толпа — настоящее оцепление. Круг страстных тел в вечерних платьях, голодных улыбок, сверкающих зубов и взглядов, пытавшихся растворить мой новый, шерстяной пиджак.

— Сильвер, дорогой, мы видели вашу последнюю кампанию для Parker! Это нечто! Вы просто переопределили понятие мужественности!

— Вы просто лицо этого сезона!

— Правда, что вы сами выбрали такой радикальный стиль? Это так смело! Почти вызывающе!

Поток речей был плотным, неостановимым и липким, как патока. Я отвечал кивками, односложно, вежливо, но встраивая в каждое короткое "спасибо" или "вы слишком любезны" ощутимую, ледяную отстранённость, от которой даже самые настойчивые слегка отступали, словно обожглись о морозное стекло. Нет, спасибо, не танцую. Нет, не хочу шампанского — минеральная вода. Нет, не планирую делиться планами на будущее, настоящее и так достаточно насыщенно. Моя роль здесь — быть скалой, о которую разбиваются волны местных охотниц. И, должен сказать, скала справлялась, хоть и чувствовала, как её гранит точит этот бесконечный, сладкий прибой.

Именно тогда, отбив первую и самую яростную атаку, я позволил себе оглядеться. Уже не просто как мишень, а как тактик, оценивающий поле боя. И картина сложилась любопытная, многослойная. Я обратил внимание на мужчин. Их было немного, может, один на десять женщин, но они были. И не те, что бросались в глаза раньше. Нет истеричных "потерпевших" или карнавальных клоунов в лосинах. Эти были… другими. Спокойные, ухоженные, одетые с безупречной, немного старомодной элегантностью — смокинги, галстуки-бабочки, иногда даже фраки. И что самое главное — с некоторыми из них было не по одной даме. Две, а то и три женщины окружали одного мужчину, внимательно ловя его каждое слово, поправляя ему галстук, принося напитки или просто демонстрируя его как ценность, стоя рядом с гордым, почти триумфальным видом.

В голове щёлкнуло, и пазл встал на место с тихим, зловещим стуком. Из-за всей свалившейся на меня новизны мира и последующей мороки, я как-то упускал это из вида, но… Логика, простая и безжалостная. Чистая математика. Если мужчины — дефицитный ресурс, то система неизбежно к этому придёт. К концентрации. К собственности. "Гарем" — грубое, примитивное слово из моего мира, но суть передавало точно. Это была вынужденная мера, доведённая социальным консенсусом до абсурдного, узаконенного изящества. Меня от этой картины покоробило где-то глубоко в подкорке, но интерес — холодный, аналитический, интерес биолога к странному муравейнику — пересилил первичное отторжение. Это были правила их игры. Странные, нелепые, но правила.

Однако, этим глобальным вопросом я займусь позже — сейчас мне, как бы цинично это ни звучало, интересны локальные экземпляры. Я внимательно, украдкой наблюдал за ними, за этими "счастливчиками". И быстро разделил их на два чётких типа, как делил когда-то наёмников на профессионалов и мясо.

Первые — "высокомерные принцы". Сидели в креслах, как на тронах, с видом избалованных, но признанных монархов. Их позы были расслабленными, но в этой расслабленности читалась власть. Они бросали на своих спутниц снисходительные, чуть усталые взгляды, томно протягивая руку, чтобы им подали бокал или канапе. Они знали свою цену на этом аукционе плоти и статуса и, кажется, искренне наслаждались этим, как кошка, которой чешут за ухом. Их сила была в их пассивности, в их согласии быть украшением. И женщины, окружавшие их, платили за это согласие деньгами, вниманием, покровительством. Симбиоз. Мерзостный, но эффективный.

Вторые — "стервы". Вот уж точное слово. Острые на язык, с быстрыми, язвительными улыбками, которые не достигали глаз. Они не сидели — они виртуозно двигались в небольшом пространстве, окружённые кольцом женщин, и вели беседу. Не слушали — говорили. Остроумно, едко, блестяще перескакивая с темы на тему, от искусства к политике, от сплетен к философии. Они манипулировали целым кругом внимающих им дам с лёгкостью фокусника, вытаскивающего из рукава туза пик. Это были точные, почти карикатурные копии "светских львиц" и "салонных хищниц" моего мира, только в мужском обличье. И они не были слабыми. Они были адаптированными. Пиявками, прекрасно устроившимися в самом сердце розового болота, качающими из него не кровь, но восхищение, связи и, конечно, деньги. Их сила была в их уме, точнее, в умении его демонстрировать. И это вызывало не отвращение, а… холодное уважение. К врагу.

Интересно. Мир обретал глубину. Местами грязную, местами отторгающую, но глубину. Он не был плоской карикатурой. Он был сложным, извращённым организмом со своей иерархией, своими правилами выживания. Я сделал глоток ледяной минеральной воды, чувствуя, как усталость — не физическая, а скорее моральная — накатывает тяжёлой, свинцовой волной. Недели беспрерывной работы не дались даром: фотосессии, переговоры, всяческие пустые разговоры, теперь вот этот зоопарк в кристаллах и бархате… Мозг, отвыкший от такой концентрации социального яда, требовал перезагрузки. Тишины. Одиночества.

Я отыграл свою роль достаточно. Незаметно, но не таясь (таиться — значит привлекать ненужное внимание слабостью), я выскользнул из самого густого круга обожательниц, кивнул на прощание паре знакомых лиц и направился к массивным дубовым дверям, ведущим в фойе. Просто отправиться домой, в такси, было бы слишком банально, почти пораженчески. Телу требовалось движение, а голове — смена декораций, пусть даже на более грязные и простые. Я решил прогуляться. Пешком. Без цели.

Атмосфера за пределами зала была прохладной и, о чудо, не приторной и "тихой" — лишь извечный шум города, бензин и влажная пыль. Я свернул в первую попавшуюся кофейню, кивнул баристе — дерзкой девушке с серебряной серьгой в носу, которая на этот раз не проявила ни сочувствия, ни восторга, лишь подняла бровь в немом вопросе — и вышел через минуту с картонным стаканом в руке.

Стоит признать, что кофе был отменным. Густым, маслянистым, терпким до горечи, без единой сладкой или ванильной ноты. Настоящим. Тёмным, как мои мысли. Надо запомнить это место. Я сделал медленный, обжигающий глоток, чувствуя, как это горькое тепло разливается внутри, вытесняя холод светской любезности и сладкого парфюма. И пошёл, не зная маршрута, просто вперёд, растворяясь в ночном городе, который, кажется, на мгновение даже перестал на меня давить.

Анита Старк.

Боже правый, как же я ненавижу эти мероприятия.

"Благотворительный ужин" — два безобидных слова, за которыми всегда скрывается одна и та же, доведённая до совершенства формула: лицемерие, скука и концентрированный запах амбиций, замаскированных под заботу о мире. Всё это щедро приправлено алкоголем, который здесь пьют не ради вкуса, а ради статуса.

Я стояла у колонны, медленно потягивая виски, слишком мягкий и слишком слабый, чтобы заслуживать внимания, и чувствовала, как мозг — мой мозг, привыкший к скорости, к задачам, к риску — буквально задыхается. Каждая секунда здесь растягивалась, как резина. Хотелось быть где угодно: в лаборатории, в офисе, в бою с очередными фанатиками, да даже засесть за просмотр сериальчика какого — всё было бы честнее и живее, чем этот парад лицемерных улыбок.

Я пришла одна. Разумеется.

Приводить кого-то с собой — значит добровольно обречь себя на пытку. На бесконечный поток самодовольных реплик, фальшивого остроумия и попыток произвести впечатление. На мужчин, которые либо тают от одного моего взгляда, либо начинают говорить и, тем самым, совершают фатальную ошибку. Ни то ни другое меня не интересовало. Я предпочитала стоять отдельно, как скала посреди моря этой блестящей пошлости.

Мужчины…

Мой разум давно и безжалостно классифицировал их, и выводы были удручающе стабильны. Их можно разделить на три категории, и все три вызывают один и тот же базовый рефлекс — рвотный позыв.

Первые — рохли. Вечно сомневающиеся, нуждающиеся в подтверждении собственной ценности, липкие в своей зависимости от чужого мнения. Смотришь на них — и видишь пустоту, требующую постоянного наполнения. Ресурсоёмкие. Непрактичные. Бесполезные. Их жалко, в каком-то абстрактном, биологическом смысле, но даже просто прикасаться — противно и бессмысленно.

Вторые — мудаки с непомерным чувством собственного величия. Эдакие самопровозглашённые принцы. Надутые, самодовольные, уверенные, что сам факт их существования уже является подарком миру. Интеллект — минимально необходисый для когнитивной деятельности, зато вот амбиций — их аж через край. Ходячие аксессуары, которые прекрасно смотрятся рядом с правильной женщиной и так же легко заменяются на более свежую модель. Дорого. Скучно.

Третьи — подхалимы. Самые мерзкие, самые отвратительные экземпляры. Они не имеют ни капли собственного достоинства, зато чуют деньги, статус и власть за версту, как грифы чуют падаль. Готовы на всё ради повышения своего статуса, ради крошек внимания, ради возможности сказать: "я был рядом". От них хотелось держаться подальше даже не из высокомерия, а из чувства элементарной гигиены. Фу. Они даже не люди в полном смысле слова. Они — высокоразвитые биологические роботы, запрограммированные на паразитизм.

Так что я стояла в одиночестве, буквально отбывая повинность, на которую меня обрекли понятия о "социальной ответственности бизнеса" и вечный пиар. Нужно жертвовать на благотворительность? Пожертвую чек с внушительным количеством нулей — мне не жалко. Нужно "быть на виду", поддерживать связи? Вот она я, Анита Старк, скучающая и смертельно опасная. Но как-либо активно участвовать в этом фарсе, подыгрывать ему, улыбаться этим пустоголовым куклам вокруг — у меня не было ни малейшего желания, ни одного джоуля психической энергии.

Мой взгляд, скучающий и язвительный, скользил по залу. Толкучка у бара, где тщеславие текло рекой вместе с выдержанным скотчем. Группка политиканш, строящих из себя важных государственных персон. Стайки девушек из высшего света, щебечущих о последних сплетнях, разводах и новых коллекциях…

И вдруг — аномалия.

В дальнем углу, ближе к выходу на террасу, образовалось плотное скопление. Не хаотичное. Организованное. Почти осмысленное. Женщины стояли слишком близко друг к другу, образуя живое кольцо, внутри которого явно находилось нечто ценное. Что за диковинку они там разглядывают? Нового, особо экзотичного "принца", привезённого с какого-нибудь острова?

Из любопытства (а что ещё делать, когда скука достигла критической массы?) я даже приподнялась на цыпочках, задействовав все сантиметры своего роста, чтобы увидеть над головами. И замерла. Не физически — внутри. Мой мозг, который секунду назад вяло перемалывал мысль о бессмысленности бытия, вдруг щёлкнул, как предохранитель у штурмовой винтовки, и перешёл в состояние повышенной боевой готовности.

В центре круга стоял мужчина.

Высокий, узкий в бёдрах и широкий в плечах, в идеально сидящем, как вторая кожа, тёмно-сером костюме. Не смокинг, не что-то вычурное с бархатными отворотами — просто безупречный, строгий, дорогой костюм, который говорил не о богатстве, а о выборе. Осанка — прямая, как клинок, без намёка на сутулость, подобострастный наклон головы или расслабленную негу.

Он не улыбался. Не жестикулировал. Не играл. Он просто стоял.

Время от времени он произносил короткие фразы — редкие, лаконичные — и снова замолкал. И этого было достаточно. Но в этой минималистичной сдержанности, в этом абсолютном, ледяном спокойствии, была такая концентрированная мощь, такая плотность присутствия, что она физически ощущалась даже на расстоянии, как низкочастотный гул мощного двигателя за толстой стеной.

Он не вписывался ни в одну из моих категорий.

Не рохля — в линии плеч и в неподвижности корпуса читалась готовность к действию, а не ожидание указаний.

Не самодовольный принц — во взгляде, который я мельком успела поймать, когда он обвёл толпу, не было и тени самолюбования, нарциссизма или желания понравиться. Был лишь холодный, чистый анализ.

И уж точно он не был подхалимом — его отстранённость была настолько натуральной, глубокой, идущей изнутри, что её невозможно было подделать. Это было не игнорирование из высокомерия, а… сосредоточенность на чём-то другом. Как будто эти женщины, весь этот блеск и шум были для него прозрачным, но немного мешающим стеклом, через которое он рассматривает что-то куда более важное.

Кто это?

Интерес — острый, колючий и совершенно неожиданный — кольнул меня где-то под рёбрами, там, где обычно обитает скука.

Я поставила бокал на ближайший столик. Скука, мой постоянный спутник на подобных вечерах, исчезла так же внезапно, как и появилась. Осталось чистое, незамутнённое любопытство. Я наблюдала.

Он не играл в их игры. Он даже не пытался. Он не кокетничал, не ловил взгляды, не искал выгоды, не пытался понравиться или произвести впечатление. Он был… самим собой. В этом мире всеобщего, тотального притворства, словесной мишуры и отработанных социальных ритуалов — такая неподдельность выглядела почти вызывающе. Дико, нелепо, почти неприлично. И невероятно, до головокружения, притягательно. Это был вызов. Молчаливый, но громкий, как выстрел в тишине.

К нему подошла Фелиция Харди.

Я знала Фелицию — одна из самых рьяных охотниц за трофеями в городе. Настойчивая. Самоуверенная. Привыкшая получать желаемое. Она что-то сказала, легко коснулась его рукава. Он не отшатнулся. Просто посмотрел. Сначала — на её руку. Потом — ей в глаза.

Он ничего не сказал.

Просто посмотрел. И Фелиция, самоуверенная, наглая Фелиция, отдёрнула руку, как будто коснулась раскалённой плиты. Улыбка на её лице застыла, затем дрогнула и сползла. Она что-то пробормотала и отступила, через миг растворившись в толпе. А он снова вернулся к своему неподвижному наблюдению за чем-то в пространстве за окном.

Чёрт побери. Это было… Впечатляюще.

Он что-то сказал, ещё более коротко, едва шевельнув губами, и медленно, но неуклонно начал двигаться к выходу. Не пробивался, не расталкивал — он просто шёл, и толпа обожательниц перед ним мягко, но необратимо расступалась, как вода перед форштевнем ледокола. Они пытались удержать его взглядами, последними фразами, но он просто шёл мимо, как будто их не существовало вовсе. И в этом не было высокомерия. Была абсолютная, тотальная концентрация на цели — покинуть это место. Как будто он шёл по минному полю, а они были всего лишь фоновым, неопасным шумом.

Я проследила за ним взглядом, пока он не скрылся за массивной дубовой дверью, которая захлопнулась за ним с мягким, но окончательным звуком. В моей голове, в том отделе, где рождаются самые блестящие и безумные идеи, зажглась лампочка. Яркая, неоновая. Надо разузнать.

Не сейчас. Не здесь, среди этого зверинца. Но обязательно. Такой феномен не мог возникнуть из ниоткуда и не мог остаться без моего внимания. Сильвер Фокс… имя мелькнуло в памяти, выуженное из потока светских сплетен и заголовков таблоидов. Фотомодель. "Пострадавший герой". "Новый тренд". Бред. Человек, только что продемонстрировавший такую волю и самообладание, не мог быть просто "пострадавшим" или "трендом". Это была маска. Хорошая, качественная маска. Но под ней… под ней было что-то настоящее. И если это "что-то" так же уникально внутри, как и снаружи… если там не розовая вата и не жалость к себе, а тот же холодный, отточенный металл…

Тогда этот скучный, предсказуемый вечер переставал быть скучным. Он мог стать началом чего-то чертовски интересного. Настоящего проекта. Не очередного железа или софта. Живого, сложного, опасного проекта под кодовым названием "Загадка Фокса".

Я позволила себе лёгкую, почти незаметную для постороннего улыбку, которая не добралась до глаз, оставшись лишь игрой лицевых мышц. "До скорого, мистер Загадка", — подумала я, и впервые за весь этот бесконечный, тоскливый вечер ощутила не раздражение и скуку, а живое, острое предвкушение. Ощутила вкус настоящей задачи.

А он вышел на улицу и отправился куда-то по своим делам, даже не подозревая, что только что стал объектом самого пристального и опасного наблюдения в своей новой жизни. Моего наблюдения.