Громкие неожиданности

Майкл Морбиус.

— Уверен?

Голос, раздавшийся в тесной, залитой холодным светом галогеновых ламп ванной, словно отвесил Майклу пощёчину наотмашь. Он был низким, бархатистым, с откровенно издевательскими, вибрирующими нотками.

Майкл вздрогнул столь сильно, что едва не ударился затылком о край раковины. Он сидел на ледяном кафеле, обхватив голову руками, но теперь медленно, с животным ужасом поднял взгляд. Рядом никого не было. Дверь в ванную оставалась приоткрытой, открывая вид на залитую кровью спальню, но там царила лишь мёртвая тишина.

Майкл перевёл взгляд на огромное зеркало над раковиной и встал. Его сердце, только что колотившееся о рёбра, казалось, остановилось вовсе.

Человек по эту сторону зеркала — дрожащий, жалкий, с расширенными от паники глазами, по щекам которого текли слёзы, смешиваясь с чужой кровью. Но отражение… Отражение вело себя иначе. Лицо в зеркале не плакало. Оно чуть склонило голову набок, и его губы медленно растянулись в хищной, абсолютно безумной ухмылке. Глаза отражения были чёрными, как бездна, и в них плескалось снисходительное презрение.

— Чего ты скулишь, Майкл? — произнесло отражение. Губы Майкла были плотно сжаты, но он слышал этот голос прямо у себя в голове. — Ты же гений. Ты всю жизнь стремился к совершенству. Ну так взгляни на себя! Ты исцелился. Ты больше не тот жалкий калека, над которым все снисходительно вздыхали.

— Я… я убийца, — прохрипел Майкл, вжимаясь спиной в холодную стену, — я убил их. Я сошёл с ума…

— Убийца? — отражение тихо, рокочуще рассмеялось. Звук царапнул по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. — Львы не плачут над растерзанными антилопами, дорогой Морбиус. Разве ты винишь волка за то, что он ест овцу? Ты не убийца. Ты взял то, что по праву принадлежит вершине пищевой цепи. Посмотри на них там, в комнате. Они были красивы. Но мы сделали их полезными. Мы причастились их жизнью.

— Заткнись! — Майкл зажал уши руками, жмурясь до боли. — Заткнись, заткнись, заткнись! Я учёный! Я должен спасать людей своими открытиями!

Паника — дикая, первобытная — затопила остатки его рассудка. Инстинкт самосохранения человеческой части завопил о том, что нужно бежать, нужно всё скрыть. Майкл резко вскочил на ноги. Его трясло. Он схватил с вешалки белоснежное махровое полотенце и дрожащими руками принялся остервенело тереть хромированный кран раковины, стирая свои отпечатки. Полотенце мгновенно окрасилось в розовый.

— Стираешь отпечатки? — ехидно протянул голос в голове. Отражение скрестило руки на груди, наблюдая за его метаниями. — Как это банально. Ты думаешь, обычные копы смогут поймать нас? Ты думаешь, их законы для нас что-то значат?

Майкл не слушал. Спотыкаясь, он выскочил в спальню, стараясь не смотреть на истерзанные тела на кровати, от запаха которых у него снова закружилась голова. Но теперь этот запах вызывал не только тошноту, но и… предательское слюноотделение. Он начал маниакально протирать всё, к чему прикасался: дверные ручки, хрустальные бокалы на прикроватной тумбочке, выключатели.

Внезапно его обострённый до предела слух уловил звук. Где-то в коридоре, далеко за плотной дубовой дверью квартиры, звякнули ключи. Для обычного человека это был бы едва различимый шум, но для Майкла он прозвучал как вой полицейской сирены прямо над ухом. Паранойя ударила по мозгам кувалдой. Они идут! Сейчас постучат! Сейчас увидят!

Дверь в коридор была отрезана. Майкл бросился к боковому окну. Дрожащими, скользкими от пота и остатков крови пальцами он рванул шпингалеты и распахнул створку. В лицо ударил прохладный ночной воздух Нью-Йорка, но он не принёс облегчения.

Майкл перелез через подоконник на ржавую решётку пожарной лестницы. Быстрый, судорожный спуск. Второй этаж. Внизу зиял тёмный, узкий переулок, заваленный мусором. Он начал торопливо спускаться по металлическим перекладинам. Дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Он оглянулся наверх, словно бы проверяя, не забыл ли чего-то, и в этот момент его нога, обутая в дорогую туфлю, соскользнула с влажной от ночной росы ступеньки. Майкл инстинктивно вскинул руки, пытаясь ухватиться за перила, но скользкие пальцы лишь царапнули по металлу.

Он сорвался вниз. Время вокруг него словно загустело. Высота была небольшой — метров пять-шесть, — но этого с лихвой хватало, чтобы переломать ноги, раздробить таз или свернуть шею о кирпичный выступ. Майкл зажмурился, инстинктивно группируясь и ожидая хруста собственных костей и вспышки невыносимой боли.

Но удара не последовало.

Вместо того чтобы рухнуть на грязный асфальт, Майкл внезапно почувствовал, как воздух вокруг него изменился. Он стал плотным, упругим, как вода. Восходящие потоки ветра, запертые в узком переулке, словно обняли его. Падение резко замедлилось. Майкл в шоке распахнул глаза. Он висел в воздухе. Всего в футе от земли. Ткань его рубашки колыхалась, словно он находился под водой. Гравитация отпустила его, признав своё поражение.

Секунду он парил в абсолютной невесомости, а затем его ноги мягко, совершенно бесшумно, как у приземляющейся кошки, коснулись асфальта. Ни малейшего толчка. Ни капли боли. Лишь лёгкий ветерок взметнул пыль у его туфель.

Майкл Морбиус стоял в тёмном переулке, тяжело дыша и глядя на свои руки. Затем он медленно поднял взгляд на пожарную лестницу, с которой только что сорвался. Законы физики были сломаны. Биология была переписана. Наука, которой он посвятил жизнь, оказалась жалкой ложью.

Разум учёного окончательно дал трещину, не в силах вместить в себя переизбыток невозможного. Человеческая часть Майкла, та, что плакала в ванной и тёрла отпечатки, забилась в самый тёмный, глухой угол подсознания, свернувшись там в дрожащий клубок. Майкл медленно выпрямился. Он поправил воротник рубашки. И в темноте нью-йоркского переулка на его лице сама собой расцвела та самая хищная ухмылка, которую он совсем недавно видел в зеркале. Ночь только начиналась. И он был голоден.

Петра Паркер.

Утро выдалось настолько ослепительно прекрасным, что Петре казалось, будто гравитация над ней больше не властна. Она шла к кампусу университета, и каждый её шаг был лёгким и воздушным. Недавний бал, звон хрустальных бокалов, изысканные кружева и, самое главное, тот обжигающий поцелуй в полумраке салона "Мустанга" — всё это до сих пор кружилось в её голове непрекращающимся калейдоскопом. Даже инцидент с Морбиусом никак не портил настроение.

И уж что совсем невероятно, даже противная миссис Джеймсон со своими ядовитыми статьями больше не могла испортить ей настроение. Петра Паркер была счастлива. Абсолютно, глупо и до одури счастлива.

По привычке свернув к газетному киоску у входа в университетский городок, она протянула купюру продавцу и взяла свежий номер Daily Bugle. Она ожидала увидеть на передовице очередную порцию помоев в адрес Девушки Паука. Может быть, Джеймсон приписала ей кражу чего-либо или обвинила в глобальном потеплении?

Но, опустив взгляд на газету, Петра замерла. Фотографии Паука там не было. На всю первую полосу красовался огромный, кричащий заголовок, набранный самым жирным капслоком, на который только была способна типография. А под ним — элегантное, строгое лицо Сильвера Фокса.

"БЕСПРЕДЕЛ В ПОГОНАХ: КАК ПОЛИЦИЯ НЬЮ-ЙОРКА РАСПИНАЕТ НАШИХ ИДОЛОВ!"

Джесси Джона Джеймсон.

Петра нахмурилась, чувствуя, как лёгкая утренняя эйфория сменяется холодной тревогой. Она отошла в сторонку, прислонилась к кирпичной стене здания и впилась глазами в текст. Статья была эталонным шедевром истеричного, громогласного правосудия, в котором Джеймсон была непревзойдённым мастером.

Жители Нью-Йорка! Доколе мы будем закрывать глаза на произвол тех, кто клялся нас защищать?! Пока костюмированные психопатки громят исторические витрины, а настоящие преступницы делят улицы, наши доблестные защитницы правопорядка нашли себе цель по зубам! Они решили самоутверждаться на тех, кого общество обязано оберегать и лелеять!

До редакции дошла закрытая информация, что три дня назад департамент полиции пробил абсолютное дно некомпетентности и жестокости. По совершенно надуманному, смехотворному обвинению был незаконно задержан мистер Сильвер Фокс. Да, тот самый Сильвер Фокс! Лицо с обложек мирового глянца, идеал стиля, символ мужского достоинства и хрупкое национальное достояние, которым гордится наш город!

И как же с ним обошлись эти зарвавшиеся девицы в форме?! Его выдернули из привычной жизни, лишили права на адвоката и бросили в грязную, провонявшую мочой и страхом камеру предварительного заключения, словно какого-то уличного бродягу! Офицер, проводившая задержание (чьё имя редакция намерена выяснить и опубликовать большими буквами!), очевидно, решила потешить своё эго, издеваясь над беззащитным мужчиной!

Только благодаря оперативному вмешательству юридического отдела "Старк Индастриз" и блестящей работе независимых адвокатов, этот беспредел удалось остановить. Но травма уже нанесена! Я обращаюсь к мэру и комиссару полиции: если ваши подчинённые позволяют себе такой вопиющий, садистский произвол по отношению к звезде первой величины, к мужчине, чьё лицо знает каждый… то что эти оборотни в погонах сделают с вашими сыновьями, братьями и мужьями, когда те окажутся с ними один на один в тёмном переулке?! Мы требуем отставок! Мы требуем правосудия!

Петра опустила газету. Руки у неё слегка дрожали. В голове с оглушительным щелчком встали на свои места кусочки пазла.

Три дня назад Сильвер был в участке. Его прессовали копы. Его, мужчину в этом суровом мире, бросили в камеру, подвергли чудовищному стрессу и допросам. Для любого нормального парня это стало бы травмой, из-за которой он неделю бы не выходил из дома, глотая успокоительное.

И что он сделал сразу после этого? Едва выбравшись из этого полицейского ада, едва отбившись от обезумевших копов… он на следующий день увидел ту идиотскую статью и позвонил ей. Подумал, что она расстроена из-за какой-то дурацкой статьи. И он не стал жаловаться на свои проблемы. Он не стал рассказывать, какой кошмар только что пережил. Вместо этого он приехал за ней, арендовал платье, стоимость которого превышала её годовой бюджет, отвёз её на роскошный бал, изящно поставил на место светских стерв, которые её обсуждали, и закружил в вальсе.

Он сделал всё, чтобы спасти её от хандры, полностью проигнорировав собственную боль.

Петра ждала, что сейчас, как и всегда в таких случаях, её накроет удушающее чувство вины. "Какая же я эгоистка! Думала только о своих глупых переживаниях, пока он страдал!" — должна была сказать она себе.

Но вины не было.

Вместо этого внутри разлилась волна такой щемящей, невероятной нежности, что у Петры перехватило дыхание. Ей стало до одури приятно. Приятно от того, что этот внешне холодный, собранный мужчина, этот "хрупкий идеал", оказался настоящей скалой. Он стал для неё абсолютным щитом, укрыв от невзгод и отдав всё своё тепло, когда самому было хуже некуда.

"Мой герой", — невольно пронеслось в её голове, а щёки от этой мысли вспыхнули румянцем.

Петра посмотрела на часы. До начала семинара по генетическому слайсингу оставалось пятнадцать минут. Профессор Коннорс не терпела опозданий.

— Да к чёрту генетику, — вслух сказала Петра, комкая газету и отправляя её в ближайшую урну точным броском.

Ей нужно было увидеть его. Прямо сейчас. Поблагодарить, обнять, сказать, что он не один. В конце концов, он же всё-таки мужчина, пусть и такой необычный. Ему нужна поддержка после такого кошмара. Петра развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась к лучшей пекарне в районе. Она купит самый крепкий чёрный кофе, который он так любит, коробку тех невыносимо дорогих французских круассанов и поедет к нему.

Она будет его защищать. Если потребуется — от всей полиции Нью-Йорка вместе взятой.

Ванда Уилсон.

Клуб "Элизиум" гудел, как растревоженный, но очень дорогой улей. Басы вибрировали в грудной клетке, неоновые вспышки выхватывали из полумрака разгорячённые тела танцующих.

Ванда Уилсон, грациозно лавируя между столиками с подносом, уставленным пустыми бокалами, в очередной раз мысленно прокляла Железную Леди и её щедрые гонорары. Юбка официантки была настолько короткой, что Ванда всерьёз опасалась простудить себе почки, а взгляды посетительниц становились всё более… плотоядными. И это не было преувеличением. Пару раз ей казалось, что у некоторых дам в VIP-зоне при её появлении неестественно удлиняются клыки. И ведь даже порубить их было пока нельзя.

"Ладно, Ванда, соберись. Последняя точка", — подбодрила она себя. Она подошла к дальней стойке бара, где освещение было минимальным. Сделав вид, что уронила белоснежную салфетку, Ванда изящно присела на корточки. Ловкие пальцы скользнули во внутренний карман юбки, извлекли крохотный, замаскированный под декоративную пуговицу сканер и намертво прилепили его к скрытой от камер нижней панели стойки.

Дело сделано. Ванда уже собиралась выпрямиться, когда её запястье внезапно перехватила чужая рука. Хватка была стальной. Холодной, как лёд, и абсолютно непреодолимой.

Ванда медленно подняла глаза. Над ней возвышалась идеальная блондинка с каре — одна из негласных хозяек этого заведения. Женщина чуть склонилась, и её тёмные, бездонные глаза оказались пугающе близко от лица Ванды. Блондинка шумно, с наслаждением втянула воздух носом, почти касаясь идеальным профилем шеи Ванды.

— Что это мы тут делаем в темноте, маленькая птичка? — проворковала женщина. Её голос был нежным, но от него веяло склепом. — У тебя такой… восхитительно пульсирующий аромат. Так и хочется попробовать.

Любой нормальный человек на месте Ванды уже упал бы в обморок от леденящего животного ужаса. Но Ванда Уилсон никогда не относилась к категории нормальных людей. Её инстинкт самосохранения давно ушёл в бессрочный отпуск. Да и кого ей тут бояться? Кругом сплошные сосунки.

Ванда ни на дюйм не отодвинулась от смертоносной хозяйки. Вместо этого она нагло вздёрнула подбородок, изогнула бровь и выдала с интонацией уставшей супермодели:

— Слушай, блонди. Я объективно понимаю, что от моей шикарной задницы и лебединой шеи трудно оторвать взгляд. Это проклятие неземной красоты, я привыкла. Но давай проясним: если ты собираешься меня кусать, то сначала купи мне выпить, своди в кино и подари бриллианты. И учти, трогать этот кусок премиального мяса руками без чаевых минимум в сотню баксов строго запрещено правилами заведения!

Вампирша замерла. Её идеальные брови поползли вверх от столь немыслимой, суицидальной дерзости. Секунду она молча смотрела на нахальную официантку, а затем… тихо рассмеялась. Этот смех был похож на перезвон хрустальных бокалов с ядом.

— Какая восхитительная наглость, — блондинка разжала стальную хватку, отпуская запястье Ванды, — расслабься, птичка. Но мы обязательно побеседуем с тобой позже.

— Только в порядке живой очереди! — бросила Ванда ей вслед, поднимаясь и отряхивая юбку. Она подмигнула удаляющейся хищнице и пошла на кухню. Работа была выполнена.

Сильвер Фокс.

В моей квартире пахло ружейным маслом и хорошим кофе — идеальное сочетание. Обеденный стол из цельного массива дуба сейчас напоминал витрину подпольного картеля. Я методично, деталь за деталью, обслуживал свой арсенал. На мягкой фланелевой ткани покоились разобранные пистолеты, доработанный отцом Серафимом дробовик, несколько светошумовых гранат и ряд запасных магазинов. Да, всё это было совершенно новым и, по логике вещей, обслуживания ещё не требовало, но сам процесс успокаивал меня и настраивал на рабочий лад.

В этот момент тишину квартиры нарушил мелодичный звонок в дверь. Я на мгновение замер. Курьер? Анита? Мёрдок с порцией документов? Я отложил ветошь, подошёл к двери — отсюда, из прихожей, стол с оружием не просматривался — и глянул в глазок.

На пороге стояла Петра. Её глаза лихорадочно блестели, грудь тяжело вздымалась после бега по лестнице, а в руках она крепко прижимала бумажный пакет из моей любимой пекарни, от которого даже через дверь, казалось, пахло свежими круассанами.

Я не видел смысла её прогонять. То, что она пришла, было даже приятно. А что до моего стола… Я щёлкнул замком и распахнул дверь.

— Сильвер! — Петра буквально влетела в прихожую. Если бы у неё не были заняты руки пакетом, она бы точно бросилась мне на шею. — Сильвер, я всё видела! Я читала "Бьюгл"!

— И тебе здравствуй, Петра, — я улыбнулся девушке и спокойно прикрыл за ней дверь, — не думал, что ты читаешь эту жёлтую прессу с таким упоением.

— Боже мой, какой же ты… — она посмотрела на меня снизу вверх глазами, полными такой искренней, щемящей боли и нежности, что мне на секунду стало даже неловко. — Ты пережил такой кошмар в участке! Эти копы, эти ужасные женщины… они издевались над тобой! И после всего этого ты… ты повёл меня на бал?! Ты ни слова не сказал о том, что тебе самому плохо! Сильвер, тебе не нужно всегда быть таким сильным. Я… я принесла твой любимый кофе и…

Говоря это, она сделала несколько шагов вперёд, проходя в гостиную, чтобы поставить пакет. Последующие слова застряли у неё в горле.

Я наблюдал, как меняется её лицо. Как исчезает выражение трогательной материнской опеки, уступая место абсолютному, немому шоку. Петра замерла, уставившись на обеденный стол. Там, в лучах утреннего солнца, хищно поблёскивала воронёная сталь оружия, ровными рядами лежали патроны, а рядом скромно покоились армейские светошумовые гранаты, которые Анита прислала курьером буквально накануне.

Возникла очень долгая и очень театральная пауза. Слышно было только гудение города за окном. Петра медленно, не отрывая взгляда от гранат, поставила бумажный пакет с круассанами на краешек свободного стула. Затем она так же медленно перевела взгляд на меня.

— Сильвер… — её голос дрогнул, потеряв все обертона. — Это… это что такое?

Я невозмутимо прошёл мимо неё, сел обратно за стол, взял в руки баллончик с оружейной смазкой и ветошь.

— Оружие, — спокойно констатировал я очевидный факт, сбрызгивая затвор.

— Я… я вижу, что не спицы для вязания… — Петра сглотнула, делая полшага назад. — Откуда… зачем… Сильвер, ты собираешься начать Третью мировую?!

— Вовсе нет, — спокойно, с лёгкой улыбкой, ответил я, — успокойся, Петра. На всё это есть лицензии, сертификаты коллекционера и разрешения на транспортировку и хранение. Никакого криминала. Всё исключительно в рамках закона.

Я посмотрел на её ошарашенное лицо. Девочка явно не могла связать образ "национального мужского достояния" и "жертвы полицейского произвола" с человеком, который спокойно чистит дробовик у себя в гостиной.

— Но… почему? — тихо спросила она.

— Хобби, — я пожал плечами с самым серьёзным видом. — У каждого мужчины должны быть свои невинные увлечения, Петра. Кто-то занимается йогой. Кто-то собирает марки. А я нахожу, что неполная разборка и чистка тактического огнестрельного оружия идеально помогает снимать стресс и восстанавливать душевное равновесие после… крайне неприятного общения с властями. Очень успокаивает нервы.

Петра несколько раз моргнула, переводя взгляд с моего невозмутимого лица на гранаты и обратно. Её попытка стать моей защитницей от жестокого мира только что разбилась о суровую реальность калибра 0.45.

— Снимаешь стресс… — эхом повторила она. — Гранатами.

— Светошумовыми, — педантично поправил я, — Осколочные в городе достать проблематично. Спасибо за кофе, кстати. Ты очень вовремя.