Уайтблад потер щетину ладонью; дешевый крепкий кофе в походном раскладном стакане отдавал жженной пластмассой. Внутри фургона, где он и еще десяток человек теснились, было холодно: только их коллективные старания позволяли надышать хоть немного тепла. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, его сверлили два десятка глаз.
С этой чертовой страной никогда не знаешь точно – заледенеешь или поджаришься.
Будто работаешь в пустыне. Уайтбладу приходилось работать в пустыне. И во льдах. Под тонкой кромкой воды в открытом океане. Он никогда не жаловался. Это было не в его правилах, но, кроме того, было просто бесполезно. Бесконечные люди в черных костюмах, зажатые под пятой великой английской короны (да здравствует королева!), никогда не дочитывали до графы «потери». Их интересовали более приземленные «успехи» и иногда «статьи расходов» (если ты прикладывал чеки).
Уайтблад не жаловался еще и потому, что уже успел позабыть, что такое настоящее страдание.
Боль, появляясь в его организме, миновала слезные железы. Ему было… все равно, пожалуй. Он лишь устало вздыхал и качал головой. Заканчивай с отрезанием пальцев и давай уже ближе к делу.
Следом за умением страдать ушло и умение сострадать. Люди больше не были… как бы сказать? Наполненными смыслом. Хоть чуточку важными. Имеющими значение. День за днем он растягивал губы в улыбке – его безумно добрые глаза смотрели заботливо и с легкой чертовщинкой. Они говорили: у нас с тобой есть секрет. Только для тебя и меня. И люди верили ему. Верили иллюзии, которую рождал их маленький мозг. Не нужно было даже врать.
Врать было неприятно. Нарушало его безупречные манеры.
Уайтблад растер глаза. Растрепал еще помнящие укладку волосы. В последнее время его рабочие поездки все меньше напоминали счастливые путешествия по отдаленным уголкам земного шара и все больше – парадную смену офисных каморок. Сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить даже с большим количеством снотворного. Из зеркала на него смотрел изможденный человек с шелушащейся жирной кожей и морщинами в уголках глаз.
Он следовал за ним по пятам. Черт, даже сейчас этот ублюдок пялился на него с тонированных стекол и крошечных экранчиков на приборной панели.
– Ничего? – спросил Уайтблад, хотя и сам знал ответ.
– Ничего, – ответили ему, хотя было очевидно, что ничего.
В голове Уайтблада открылся свой собственный филиал бесконечных офисных лабиринтов. Вроде один цукумогами делал такие, а? Или это была какая-то по-настоящему английская аномалия? Пахло ли там очередным разгромом «Ноттингем Форест» или хотя бы фиш-энд-чипс?
В фургоне засмердило мокрой шерстью. Уайтблад похлопал себя по щекам и опрокинул стакан дешевого крепкого кофе. Ух, ну и дрянь.
Взгляд сам собой упал на часы. 06:43. Боже. Время тянулось, как на конкурсе двойников Чарли Чаплина.
– Начинаем ровно в семь. Когда выйдем, позиция три. Обступите их со всех сторон. Не знаю, есть ли у этой штуки черный ход, но лучше перестраховаться.
Двое бойцов переглянулись. Уайтблад смял стаканчик и бросил его не глядя.
– Говорить буду я. Дадим им шанс сдаться. Может, нам повезет. Всех удалось вывести? – Он повернулся к рослому мужчине, державшему в руках две рации. Еще пара приборов лежала у него на коленях.
– Три дома не открыли, сэр. Еще один старик забаррикадировался в прачечной, но это на соседней улице.
– Принято. Действуем как можно тише.
– Сэр, вы уверены?.. – начал один из двух солдат, играющих в гляделки с товарищем, но Уайтблад оборвал его жестом.
– Если вы хотите нарушить прямой приказ руководства, можете прямо сейчас собирать вещи в большой дом[17].
Врать было чертовски неприятно. Тягостно.
Разговаривать с младшим составом тоже становилось все тягостнее. Слава богу, офицеру Бенуа, которая волей или неволей привела его к цели, все объяснили за него.
Уайтблад взял чужой стакан и плеснул в него еще кофе. Ощущение нереальности мира приклеилось изнутри к его лицу. За время работы в органах он уяснил одно: ты можешь позволить себе действовать так, как считаешь нужным, если рейтинг твоих операций превышает девять.
Рейтинг его операций добирался до десятки.
Ни одна позорная шавка, ни одно мерзкое чванливое лицо из высшего эшелона не заставит его провести в этом проклятом захолустье еще хотя бы час. Он закончит все здесь и сейчас, потому что так и нужно делать работу, и отбудет на следующую треклятую миссию, чтобы разгрести очередное дерьмо в беспорядочных попытках отчалить наконец-то на тот свет.
Уайтблад улыбнулся.
Погас первый фонарь.
– Думаю, нам стоит вывести вас всех. Джа-кун, это возможно? – Сотня прошлась туда-сюда по единственному свободному проходу.
Все прочие были заняты перестановкой мебели и суетой. За ближайшим столом расположился Камо, рядом с ним – Якко. Откинувшись на стуле, он тихо докладывал о чем-то Эйхо. Джа стоял за стойкой. Бенни сидела на диване, отгораживая собравшуюся в кокон Хёураки плечом. Она то и дело поправляла ей одеяло.
– Я могу растянуть искажение, – ответил Джа. Его руки в нервном напряжении сложились на груди. – Дотянет на полмили, может быть. Но мне нужен другой храм, чтобы открыть дверь.
Сотня почесала подбородок. Резко шагнув вперед, она чуть не споткнулась о собственную сумку: это была спортивная торба, до краев заполненная металлическими прибамбасами. Когда Бенни позвонила ей и сообщила о необходимости взять «самое нужное, ну ты понимаешь», Сотня не придумала ничего лучше, чем сгрести всю дорогущую аппаратуру для съемки. По лицу Бенни, с которой они встретились на перекрестке, было понятно: она имела в виду совсем не это. Сама она с ног до головы завесилась портупеями, и в каждую из них она вложила по пистолету.
– Есть маленький храм тануки на улице возле K. Как же ее… – Камо нахмурился.
– Если мы уйдем, то не сможем забрать Овечку. – Рофутонин, похожий на огромное вязаное гнездо, оторвался от стакана. Джа приколол на него маленькую прищепку с бабочкой, но тот не обратил внимания.
– Мы даже не знаем, где он, – сказала Бенни. – Возможно, они все еще держат его в центре.
– Но что, если нет? – не унимался Рофутонин. В его голосе сквозило сожаление, с которым тяжело было иметь дело – как с ребенком, который никогда не сможет исправить то, что натворил.
– Ты прав. – Сэншу повернулся на стуле и облокотился на барную стойку. – Мы своих не бросаем. И вытащим его в любом случае. Но сейчас у нас есть проблема, которая требует большего внимания. Эти люди вооружены до зубов и настроены решительно…
Рофутонин шмыгнул носом. Его маленькие лучистые глаза смотрели куда-то в стол, в одну точку, и все же – они горели. Новость о том, что Овечка был жив, придала сил всем, но его она по-настоящему вернула к жизни.
– Нам нужно вывести хотя бы небоевые единицы, – настаивала Бенни. – У нас не так много времени. Это нужно сделать сейчас.
– Но я хочу… – подала голос Хёураки.
Бенни решительно оборвала ее:
– Так будет лучше для тебя. Просто поверь мне, ладно?
Сэншу замер, прикусив фалангу указательного пальца, а после обвел взглядом всех присутствующих.
– У меня есть одна идея.
По бару прокатился вздох: это был одновременно вздох облегчения и усталости.
Сэншу всегда знал, что нужно делать. Но какие у его плана будут последствия?
Уайтблад поколебался, прежде чем шагнуть в утреннюю прохладу. Пол-литра кофе колыхалось в желудке. Изредка он пробирался в пищевод вместе с соляной кислотой и обжигал нежную слизистую. Изжога. Изжога была номером один в перечне подарков от этой работы.
К семи утра город начинал просыпаться. Здесь совсем не было движения. Его люди вывели всех в радиусе двух улиц. Старикан не в счет. Что бы он ни увидел, ему все равно никто не поверит. Проблемы бытия городским сумасшедшим.
Уайтблад закинул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Под пальцами металлические волны ощущались слишком настоящими. Будто вся остальная реальность вокруг расплывалась перед одной-единственной четкой точкой. Такое бывает, когда без сна поднимаешься ранним утром. Уайтблад обвел изображение ласок на стенке зажигалки большим пальцем и сунул ее в карман.
Глубоко затянувшись, он выпустил дым и приложил громкоговоритель к губам:
– По законам вашего государства и именем королевы, сдавайтесь.
Его голос зажевало в динамике, он вырвался наружу сквозь шуршащие помехи. Уайтблад мельком взглянул на громкоговоритель и опустил его.
– Сэр? – Стоящий рядом оперативник изогнул брови.
– Они предупреждены, – равнодушно ответил Уайтблад. – Приступайте через три минуты.
Джа тяжело вздохнул. Оставаться внутри было запредельно нервно. Напряжение сквозило сквозь его тело: казалось, будто все бутылки, стаканы и утварь для готовки дрожат вместе с ним. Дьявол. Его тело предательски выдавало его – там, на другом конце зала, стояли Якко, Эйхо и Рофутонин, и меньше всего на свете, видит бог, он хотел бы, чтобы они поняли его состояние.
Впрочем, они и сами были не лучше. По крайней мере, последние два.
Якко улыбался: его улыбка широко растянулась на лице, тесня щеки. В плотном воздухе, сгустившемся под этим давлением, он чувствовал себя на удивление свободно. Миновав карту Дьявола, он пережил Башню, и теперь перед ним маячила новая надежда, в которой он, как рыба в воде, был грамотен и очень-очень уместен.
Ну, вы знаете, действовать в условиях полной неизвестности и грозно нависшей опасности – это его хлеб.
Он склонился к Эйхо и Рофутонину:
– Вы все поняли? Если чувствуете другой предмет, бегите. Если выходите на одну дистанцию с человеком, петляйте.
Он вытащил из кармана салфетку с нарисованной от руки картой. Остальные сделали то же самое. Они еще раз сверили их, и затем Якко обернулся к Джа:
– Мы готовы. Впускай их.
Джа раздраженно вздохнул. Дело в кои-то веки было не в Якко. Вся эта ситуация, где от того, насколько хорошо он справится с лабиринтом, зависела жизнь других… Он благодарил хотя бы за то, что Сэншу отсюда вывели.
– Будьте осторожны, – сказал он.
Софиты над входной дверью вспыхнули, и она отворилась.
Уайтблад смотрел на рупор в руке. Сигарета почти дотлела. Оперативники замерли вокруг крошечного дорожного храма. Некоторые из них переглядывались: Уайтблад видел в их глазах изумление: как в такое маленькое помещение вообще можно залезть. Глупцы. Они не знали, на что эти твари способны. Ни к чему это вялое настроение. Штурм необходимо провести за пару минут.
Он все же решился вновь поднять рупор. Когда его губы разомкнулись, чтобы прошипеть второй призыв сдаться (как гуманно!), дверца вдруг отворилась. Пяток автоматных дул разом вскинулись в ее направлении. В мучительном ожидании они провели несколько секунд.
Никто так и не появился.
– Вот, значит, как вы решили. – Уайтблад сунул рупор одному из оперативников не глядя и перекинул автомат из-за спины. – Готовность номер один. Начали.
Оперативники дернулись – трое оставались у заднего хода, двое – в фургоне, но остановились. Он взглянул на них с плохо скрываемой брезгливостью и первым шагнул в темноту.
Он очутился в широком зале, залитом светом. Его поражала эта способность цукумогами: создать целую детальную область. Впрочем, в них всегда была как минимум одна ошибка – окна. Окна здесь были затянуты рисовой бумагой между деревянными решетками.
Он сделал осторожный шаг. Зал был пуст: широкий, он вместил бы как минимум семь столиков. Барная стойка, объятая розовым светом, тоже пустовала. Его осторожные шаги отзывались эхом. Следом за ним тишайше прошелестела четверка смелых. Они рассредоточились по залу и, быстро осмотрев его, двинулись к единственному проходу на две ступеньки, темнеющему у противоположной стены.
Едва Уайтблад пересек порожек, как свет вспыхнул и здесь. Одна из ламп мигала. Это был длинный коридор, вытянутый в обе стороны. Правый уходил за поворот в десятке метров, левый же простирался далеко-далеко. Двери были натыканы тут и там: что-то подсказывало Уайтбладу, что все не так просто. Он прикоснулся к одной из них. Пальцы безошибочно узнали пористую деревянную текстуру, однако, когда они скользнули к краю, ложбинки не обнаружили. Дверь со стеной представляли собой единое пространство, будто кусок стены становился деревянным без всякой причины.
– У объекта не хватает сил сделать полноценные декорации, – объявил Уайтблад. – Значит, он на пределе сил. Просто переловите их всех. Вы двое…
Он махнул рукой направо, сам же свернул влево. Двери мелькали по обе стороны, Уайтблад скользил по ним пристальным взглядом. Какая-то из них могла оказаться настоящей – он знал это очень хорошо. Приходилось иметь дело. Ему припомнилось, как Бенни мыкалась во все двери подряд. Забавно выглядело лишь со стороны.
Впрочем, Канйо оставлял потертости-подсказки хотя бы на ручках. Здесь же приходилось всматриваться в тени, что было в разы тяжелее.
– Думаю, стоит открывать все, – сказал один оперативник, и Уайтблад раздраженно вздохнул.
– Рассредоточиться. Любой ценой выкурите этих ублюдков наружу.
Он шагнул вперед и замер. В глубине коридора, в самой далекой его точке, стоял, переминаясь с ноги на ногу, клоун. Уайтблад с усилием моргнул. Клоун не исчез. Червячок сомнения предательски возник в его груди. Это один из них? Или какая-то игра уставшего мозга?
– Коннорс. – Он махнул рукой. – За ним.
– Есть, сэр, – ответил оперативник на ходу. Он обогнул Уайтблада и бросился вперед.
Значит, не показалось. Хоть что-то, да?
Клоун, подпустив оперативника чуть ближе, вдруг сорвался с места. Бросившись вбок неровным движением (голова слегка не поспела за телом), он вдруг оттолкнулся от стены и провалился в распахнувшуюся дверь. Коннорс сделал быстрый выпад; дверь попыталась захлопнуться, но лишь сошлась створками на дуле его автомата.
Он просунул ногу и с усилием потянул за край. Дверь поддалась. Коннорс шагнул в темноту.
Он всегда считался главным смельчаком Мерсисайда. В юности он первым влезал на стройки и пробовал бифитер[18]. Его улыбающаяся рожа красовалась на первых страницах местных газет: юный пловец задержал нарушителя. Он первым женился и первым развелся. Первый было его вторым именем.
Нет ничего, с чем такой человек, как Коннорс, не мог бы справиться. Темнота расступилась, и перед ним возник новый коридор. Это была длинная прямая, точно такая же, как та, куда попал их отряд минутой ранее: темное дерево, нарисованные двери, мигающая лампочка. Она действовала на нервы.
«Клоун» стоял на отдалении и картинно притопывал ножкой в огромном башмаке. Коннорс безошибочно признал в нем объект № 0113. Это было по нему: в одиночку против одного из самых опасных цукумогами, манипулирующего пламенем. Он взвесил автомат в руках. Клоун ждал его, скрестив руки на груди.
– Долго собираешься копаться? – Коннорсу показалось, что клоун сморщился. Он что, пытается завести беседу? Об этом их не предупреждали.
– Сдавайтесь, – сказал Коннорс. Автомат пришел в движение.
С нечеловеческой ловкостью клоун дернулся в сторону и резво открыл очередную дверь.
При всех своих достоинствах, Коннорс, увы, обладал мышлением солнечного луча в тумане. Это значило, что все, что он держал в фокусе внимания, было очень четким, но остальные вещи мгновенно меркли.
Вот и сейчас. Едва клоун свернул и Коннорс ринулся за ним, фокус сосредоточился на этом участке дороги. Прошлый утонул в белой дымке подсознания, хороня с собой запомненные повороты. Ладно. Где наша не пропадала!
Коннорс вывалился из дверного прохода, едва не потеряв равновесие. Его встретила батарея дверей под натянутой в вышине неоновой полоской. Клоуна нигде не было видно. Коннорс выпрямился и огляделся.
– Тебе направо, – послышался голос клоуна. На плечи Коннорса легли чужие руки.
Он обернулся, вскидывая автомат. Палец на спусковом крючке задрожал. Сзади оказалась пустота. Коннорс с поднимающейся откуда-то из-за тумана разума тревогой понял, что объект прижался к его спине.
Сердце упало. Он дернулся, оборачиваясь, силясь задеть его локтем. Ничего. Пустота. От мысли о клоуне, сидящем между его лопаток, как жук, бросило в пот. Да что же это за чертовщина…
Коннорс повернул голову вправо. С левой стороны выпорхнула напряженная ладонь с широко расставленными пальцами. Его пальцы против воли крепче сжали автомат.
Чужая ладонь накрыла его. Коннорс с ужасом наблюдал, как металл краснеет и оплавляется, как деформируется затворная рама и разгоряченная, обтянутая красной кожей рука уносит с собой частички металла.
Клоун выпрыгнул точно из ниоткуда, отклеившись наконец от его спины и мыслей. Коннорс перехватил автомат, из которого теперь не мог стрелять, и нанес удар наотмашь. Клоун отшатнулся. Щека мгновенно налилась красным.
Сплюнув кровь, клоун засмеялся.
– Я, вообще-то, не планировал тебя убивать. Но ты ведешь себя невежливо, а мама всегда говорила, что невежливых людей ждет царство мертвых, где сама Идзанами будет крутить вертел. Прожарка до хрустящей корочки!
Клоун вдруг вскинулся. Коннорс присел, перенося вес на другую ногу. Медленно протянулись руки, и блестящие от металла пальцы скрючились. Клоун захохотал: от этого звука по спине Коннорса побежали мурашки. Против воли все его естество обратилось жертвой перед носом хищника. Зубы, белеющие где-то в раззявленном смеющемся рту, казались острыми.
Коннорс фыркнул. Он был первым во всем. Будет первым и в том, чтобы навалять неизвестной потусторонней штуковине.
Коннорс смело шагнул навстречу. Клоун, пошатываясь, изрыгал пузыри смеха, будто последние крохи воздуха покидали его тело. Коннорса охватила лихорадочная, отчаянная решимость, страх отступил, теперь ему больше не было места внутри головы. Исчезли лишние мысли, разум обратился в движение мышц. Он сжал руки в кулаки. Широкий шаг приближал его собранное камнем тело к тонкой несуразной фигуре в бумажном воротнике.
Клоун не стал убегать. Шагнув вперед, он вытянул руки. Коннорс дрогнул. Он увернулся скорее автоматически, чем сознательно, от потенциального огневого залпа, которого… которого не случилось. Коннорс уперся спиной в темный прямоугольник двери. Клоун возник перед ним, хохоча.
– Обманули дурака! – воскликнул он и с чувством шлепнул Коннорса по шлему.
Коннорс ударил инстинктивно, практически вслепую. Враг был перед ним, но в то же время он вертелся во всех уголках его поля зрения, он был до оскорбительного подвижным, и жар его тела ощущался даже сквозь бронежилет.
– Скажи «пока»! – крикнул клоун. Его зубы окрасились красным.
Бок Коннорса ощутил прикосновение, и в следующий момент сам Коннорс почувствовал, что стена, к которой он прислонялся, исчезла. Нарисованная дверь за ним открылась наружу. Он выпал на холодный утренний асфальт, вспугнув пару птиц и мирно спящую на ящике кошку.
– C’est la vie! Передавай привет Уайтбладику! – крикнул клоун и захлопнул дверь.
Коннорс с усилием моргнул. Перед ним стоял крошечный дорожный храм; с левого его бока примостилась поросшая мхом статуя тануки. К алтарю вела малюсенькая дверь, куда он едва ли смог бы пролезть. Со стоном Коннорс откинулся на спину и закрыл глаза ладонью.
Не дожидаясь команды Уайтблада, лейтенант Булвер свернул направо. Когда-то давно, когда Уайтблад еще был его товарищем, руководителем и, сказать по правде, кумиром, он скорее прервал бы собственное дыхание, чем действовал бы против его слова.
Сначала Уайтблад перестал быть кумиром. Его сомнительные решения стоили им жизни троих новобранцев в Южной Африке. Булвер не знал, каким чудом тот договорился до того, чтобы остаться на посту, но уважения это не вызывало.
Затем Уайтблад перестал быть товарищем. Укусивший однажды укусит и дважды – говорила его бабушка, но Булвер расширил бы эту поговорку: тот, кто кусает чужих, однажды укусит своих. В их тесном кругу любителей рычащих байков и турниров по дартсу нет места тем, кто молчит в ответ на вопрос: «Где Генри?»
Теперь, когда Булвер двигался по этому проклятому бесконечному коридору, он приближался к собственной отставке. Возможно, даже по статье. Нарушение субординации в МИ-6 каралось строго, но Булвер чувствовал это ясно, как никогда: если он продолжит подчиняться этому съезжающему с катушек сумасброду, он перестанет себя уважать.
Булвер прошел с десяток метров. Одна и та же картинка, будто фотообои, повторялась по обе стороны: двери, панели, снова двери. Булвер стянул зубами перчатку и дотронулся до деревянного рисунка. В отличие от дверей, панели были объемными: под слоем лака расположились шершавые волны древесной структуры. Булвер присел и потянулся носом к обшивке. Помимо невыветрившегося запаха лакокрасочных работ, его чувствительному носу удалось ухватить еще один: озоновая дождевая свежесть.
Булвер поднялся на ноги и обернулся. Коридор был совершенно пустым. Лампа мигала прямо над ним. Нахмурившись, он сделал еще несколько шагов и поднял голову. Лампа продолжала мигать. Глядя на нее пристально, он повторил действие. Потолок двигался вместе с ним, будто он шагал по беговой дорожке, в то время как стены оставались на местах.
Булвер втянул носом. Влагой запахло отчетливее. Он прижался к стене и постучал по ней. Глухой звук прокатился по поверхности. Булвер склонил голову набок.
Его бабушка говорила: не верь глазам своим. В родном Голуэе ее взгляды уже тогда успели устареть. Его собственные, впрочем, от них не отставали.
Повинуясь чутью, он отступил на шаг и прикрыл глаза. Поначалу он смог различить лишь быстрое биение собственного сердца. Постепенно буря в его душе улеглась, он обратился в полную сосредоточенность, поймал нужную станцию. Когда мир выстроился вокруг него плотной, совершенной реальностью, он вдруг уловил не только запах. Движение. Нечто рыскало прямо перед ним, за тонкой пеленой, за хрупкой стеной с изображениями двери.
Открыв глаза, Булвер перехватил автомат и с силой пнул препятствие. По стене прошла дрожь. Он пригляделся и переместился левее. Постучал по стене, затем еще и еще, пока не наткнулся на нужную точку. И – пнул еще раз.
Нового удара стена не выдержала. Надломившись в нескольких местах, она обнажила белое гипсовое нутро и с грохотом рухнула вперед. Булвер направил автомат в пыльное серое облако: за ним еще ничего не было видно. Он знал – чуял – тот, кто ранее свободно передвигался в стене, замер, выжидая.
– Выходи, – бросил Булвер. – Стреляю на счет три. Один. Два…
В ритм своего дыхания. Облако схлынуло в бока, являя белое лицо. Охнув, Булвер дернулся, инстинктивно сжимая руки. Палец надавил на спусковой крючок. Очередь пуль прошила облако: дым завихрился, заворачиваясь в кольца. Человек с белым лицом отступил. Булвер, чертыхнувшись, протянул руку.
– Я… я не…
Дым вдруг разошелся. Пули вылетели одна за другой, окружая Булвера. Их холодные острия вонзились в его кожу, форму, одна из них, крутясь, ввинчивалась в крышку магазина.
Он выступил следом: объект № 0114. Под его глазами залегли тени, он смотрел пронзительно, и обескровленное лицо походило на лицо призрака. Цветные ленты, вплетенные в множество мелких косичек, развязались, их хвосты свисали на плечи.
– Не заставляй меня, – сказал он.
Булвер мученически изогнул брови:
– Вы представляете угрозу.
– Только вы здесь представляете угрозу.
Давление пуль ослабло. Объект № 0114 махнул рукой, и все они опали со звоном. Он устало потер глаза.
– Сдай оружие.
Булвер нахмурился:
– Разве ты не управляешь пулями сам?
Эйхо со вздохом ответил:
– Это чтобы ты случайно не застрелился.
Булвер замешкался, и тогда объект протянул руку. Автомат дернулся ему навстречу сам собой. Булвер смиренно скинул лямку с шеи. Объект с отвращением отбросил оружие куда-то назад, к сломанной стене.
– Третья дверь налево. Уходи и не возвращайся.
Булвер застыл на месте. Он был опытным оперативником и, кроме того, неплохим парнем. Две эти ипостаси сцепились внутри него мертвой хваткой – неясно, кто победит.
– У тебя есть семья, – сказал вдруг объект. Он кивнул на открытую руку Булвера. На безымянном пальце красовалось кольцо. Эх, если бы это увидел Уайтблад… Объект продолжил: – Оставь в покое мою семью и возвращайся к своей.
Он развернулся. Булвер аж вспыхнул. Да что он о себе…
Этот парень – мужчина, если говорить точно, – вызывал в нем прилив какой-то уютной мрачности. Булверу была хорошо знакома эта мелодия – твой маленький дом, окруженный бурей, и ты в нем у пляшущего огня.
– У меня две дочери, – сказал он, сам не зная зачем. Объект обернулся, и тогда, Булвер мог бы поклясться, он увидел самую настоящую человеческую улыбку.
– Скажи им, чтобы берегли любимых кукол.
Он вышел наружу через указанную объектом дверь. Коннорс сидел, уронив голову, на покосившемся ящике, и к его колену прижалась бродячая кошка. Когда Булвер появился, он поднял лицо и молча махнул рукой.
Булвер закурил.
Потолок над головой Уайтблада просел. Постепенно разрастаясь, точно аневризма, он выгнулся вниз. Уайтблад стремительно взглянул на своих коллег… Их осталось двое. Зубы заскрипели от злости. Она постепенно добиралась до макушки.
– Какого черта вы все?.. – Он осекся. Провисание на потолке пришло в движение. Три дула сопровождали каждое его шевеление; некто будто дышал, перемещаясь наверху, он растягивался и сжимался, то выгибаясь сильнее, то почти полностью исчезая.
Руки Уайтблада дрожали. Он был огромной силой, запертой в слепом лабиринте, где каждый новый шаг грозил любимым англичанами словом «последствия». Выпуклость вдруг дрогнула и разбилась на две; они поползли в разные стороны и, когда отделилась и третья часть, начали захватывать стену.
Двое оставшихся оперативников попятились.
– Сэр, какие будут указания?
Уайтблад поднес пальцы к губам. Его глаза смотрели пристально. Вокруг его коллег забугрилось пространство, стены, пол и потолок будто поросли подвижными кочками. Они все больше напоминали зубы.
– Стрелять на поражение. – Он вскинул автомат.
Прежде чем его палец успел надавить на спусковой крючок, послышался треск. Потолок разошелся со звуком рвущейся бумаги; содержимое обрушилось на пол: старые ящики, одежда, превратившаяся в истлевшую ветошь, целая гора позабытых игрушек. Уайтблад потряс головой, когда наткнулся на свой проржавевший велосипед. Разве он не остался у родителей на?..
Чердаке. Уайтблад огляделся. Коридор больше не походил на подсобные помещения. Заклеенные пожелтелыми газетами стены, сшитые клепками из фанерных листов. Покосившаяся фигурная люстра и гарь, собравшаяся на дне лампочки. Он оказался на собственном чердаке, окруженный радостью детства: волками со старых афиш, скрипящими под ногами половыми досками и набором книг юного натуралиста.
Больше никого вокруг не было. Он остался один.
В приступе лихорадочной решимости он обернулся туда, где, как помнил, должна была быть дверь, и тут на него обрушился удар.
Двоих оперативников дверь выплюнула по очереди, и следом грубые руки бармена выбросили тело полубессознательного Уайтблада наружу. Булвер, не пытаясь хвататься за оружие, поднял ладонь. Джа ответил ему тем же и захлопнул дверь.
Коннорс проверил пульс. Все трое были живы.
Джа стер пот со лба. Искажение вернулось к своему привычному размеру: большой зал и несколько подсобных комнат. В таком виде ему требовалось гораздо меньше сил. В таком виде воспоминания владельца не атаковали его память.
Сердце еще стучало с предельной силой. Они попробуют еще раз – в этом не было сомнений. Оставалась надежда на Камо-чана и Сэншу.
Наведение порядка успокаивало Джа. Рофутонин выждал, пока тот в своей привычной консервативной манере возьмется за тряпки, и тихонько спустил ноги с дивана. Он прошел пару шагов в своем вязаном голубом коконе; его лицо походило на серебряное блюдце.
– Захвати сахар, – не глядя сказал Джа, и Рофутонин кивнул. Он свернул направо, к кладовке, и взял тяжелый пакет. Затем заглянул в первую комнату, во вторую и третью. Брошенный Эйхо автомат покоился здесь, съехав с брошенной на кушетке подушки. Он сунул его в хаори под огромными сплетенными петлями и поспешил в зал.
Якко вертелся в центре. Его рот смеялся: «Нет, вы видели, как я его!» Эйхо и Джа переглядывались, то и дело покачивая головами, будто вынуждены были заботиться о десятке детей, а не одном Якко. Рофутонин подошел к стойке и водрузил на нее сахар. Джа кивнул не глядя, и Рофутонин отступил к выходу. Затем еще раз и еще.
В голосе Якко любое шуршание тонуло, не выдерживая соревнований по громкости. Когда Рофутонин надавил на ручку, в лицо ему пахнуло оставшейся ночной прохладой. Джа крикнул что-то, но Рофутонин смело переступил порог, доставая автомат.
С левой стороны улицы слышались шлепающие шаги – в отдалении бежали люди. Автомат был ужасно тяжелым. Рофутонин, признаться, немного тушевался – стоит ему ткнуть оружием в водителя? В тех, кто выглядывал из-за стен храма? Или дождаться бегущих?
– Какого черта ты!.. Еще слишком рано, говорили же… – Якко выскочил, как полагается клоунам. Только у него не было смешного ящика и ручки, чтобы заводить крышку. Рофутонин не взглянул на него. Он легко улыбнулся и вскинул дуло на водителя.
– Здравствуйте. Не будете ли вы так милы, чтобы вернуть мне Овечку-доно? Я буду стрелять.
Якко поравнялся с ним. В свои права уже вступил рассвет, и длинные белые лучи ползли по улицам, огибая деревья. Блестел начищенный металл и тонкое хрупкое стекло: в витринах и на автомобилях, на желобах, в брошенных бутылках, во всем мире солнце дралось с холодом, который хранили эти воины.
Блеснуло что-то еще. Объектив. Якко прищурился, его губы разомкнулись, и слова уже зародились на самом кончике языка, как вдруг автоматная очередь прошила землю перед их ногами.
Якко отступил, закрывая собой Рофутонина. Уайтблад полубежал неверным шагом; один из его ребят то и дело подхватывал его. Автомат в его руках смотрел ничком. Сложно было сказать, во что он собирался попасть.
– Вы, чертовы выродки! У вас есть долбаные две минуты для того, чтобы выкурить остальных долбаных уродов из этой хреновины и сесть в долбаный фургон!
Половина слов звучала на английском, но отчего-то все они были очень понятными. Якко мученически вздохнул. Лицо Рофутонина заволокло фольгой: хром блестел, отражая свет; лишь глубокие, будто вырезанные в металле глаза смотрели с немой решимостью. Якко понял: он собирается здесь умирать. Довольно по-самурайски, если так подумать.
Уайтблад вышел к ним, Якко со всей стремительностью протиснулся между ним и Рофутонином. Город, который только что казался по-утреннему немым, слишком много кричал. Уайтблад размахнулся и ударил прикладом наотмашь. Что-то хрустнуло прямо в голове Якко – он точно слышал это. Это вообще нормально? Может, ему надо волноваться? Надо или не надо?
Щеку больно обожгло тысячей маленьких камушков. Он что, лежит? И давно? Нечто липкое пощекотало щеку и нырнуло за воротник. Якко превратился в сплошное желание бросить все и вытереть шею. Рука непослушно дрогнула и легла назад.
– …в фургон, я сказал, – рявкнул Уайтблад. Две или три пары рук подхватили Якко под ребра. Он с усилием моргнул. Мир немного расплывался.
– Парни, я не заказывал экспресс-доставку. Придется расплатиться с вами щелбанами. Подставляйте лбы! – Он зашелся смехом.
Уайтблад повернулся к Рофутонину. Его красное лицо все больше напоминало гримасу маски с афиши местного театра.
Рофутонин решительно сжал в руках автомат. Дуло двинулось и заглянуло Уайтбладу в лицо. Его это не впечатлило.
– Ты, гаденыш, сейчас доиграешься.
Дуло заходило ходуном. Секунды плыли медленно. Глядя прямо на Уайтблада, Рофутонин видел краем глаза, как оперативники открывают задние двери фургона.
Послышавшаяся волна выстрелов вспугнула последних ночных птиц.
Камо нервно озирался по сторонам. Сэншу молчал – оттого на него все больше нападала нервозность. У задней двери их уже ждали: в переулке, в котором они оказались, было темно и жутко, свет двух фонарей резко высвечивал чистый асфальт. Все прочее пространство было погружено в полумрак, и крысы строили свои пути в обход.
– Камо-чан? – спросила Макино. Это была ладная женщина с выкрашенными в каштановый волосами. Острый взгляд делал ее похожей на Момоэ Ямагучи[19] на пике ее карьеры.
– Добрый вечер, Макино-сан. – Камо неловко улыбнулся.
– Ты не один, – скорее постановила, чем спросила она и посторонилась, чтобы вся процессия могла войти.
Их было всего трое: он, да Сэншу с Хёураки, помогавшей толкать коляску.
Внутри телебашни оказалось светло; все проходы были узкими и пустыми. Никто не украсил стен, не было стажеров, сновавших туда-сюда. Камо зевнул, заходя в лифт, и Макино нажала на верхнюю кнопку.
– Касуми сказала, у тебя просто взрывной материал, – вновь завела разговор Макино. Она была немного нервозной, но держалась с редким достоинством. Камо огляделся, хотя в этом не было необходимости.
– Почему здесь никого нет?
Макино пожала плечами:
– Рано. Обычно все приходят к девяти. Ночным и утренним эфиром руковожу я и еще пара коллег с третьего этажа. Все местные шоу на самом деле записываются…
Камо кивнул.
– Тетя сейчас там. Мы сможем подключить ее к эфиру?
Макино вздохнула. На ее лице читалось разочарование от очередного раза, когда эта семья пыталась захватить власть в ее вотчине. Однако она протянула ладонь, и Камо опустил в нее флешку.
– Только не говори, что это опять какая-нибудь слежка за похитителем котят.
Камо взглянул на Макино так серьезно, что та перестала улыбаться.
– Вы увидите.
Они быстро добрались до рубки. Сэншу присвистнул, глядя на стену выпуклых экранов и целые стенды с пленкой. Лампы здесь висели низко и светили тускло. Невысокий человек, прячущий лицо за бейсболкой, полуобернулся.
– Ши-сан, глянь материал.
– Это прямой эфир? – спросил Ши с китайским акцентом. Макино махнула рукой и отступила к притаившемуся за коробками чайнику. Запахло растворимым кофе.
Какое-то время оба они молчали. Камо отвернулся, не в силах заставить себя смотреть на экран – да что там, просто приблизиться к нему. Сэншу подкатился к стулу Ши. Хёураки склонилась к Камо:
– Я могу убрать твой страх.
Камо быстро взглянул на нее и облизнул губы. Напряжение в его теле лило через край, выливалось из глаз и ушей, но он только улыбнулся:
– Не надо. Я сам справлюсь.
Она кивнула, и они оба повернулись к изображению.
На экране кто-то двигался у двери храма. Сложно было рассмотреть его лицо, но Камо понял сразу: это был Рофутонин. Следом выскочила худая гиперподвижная фигура. Якко.
– Он вышел из двери дорожного храма? – Макино изогнула бровь. – Это какие-то декорации?
– Смотрите дальше. – Камо стер пот со лба.
Камера немного отдалилась; теперь изображение захватывало и кусок улицы прямо под фонарем, и внутренний угол фургона. Динамик зашуршал, и затем в тишине отчетливо послышались голоса.
В кадр ворвался полицейский – Макино сразу же выкрутила яркость и прильнула к экрану.
– Иностранец, – постановила она. – Это какая-то операция Америки?
– Британии. Он их…
Макино быстро закивала. Ши прислонил наушник к уху и принялся выкручивать бегунки.
– …Выродки! – вдруг гаркнул динамик.
Макино прижала ладонь ко рту.
– Им же было сказано не выходить до команды. – Голос Сэншу, сохраняющего удивительное внешнее самообладание, дрожал. Хёураки отошла к окну: оно было высоким, уходило в самый потолок и открывало на просыпающийся город удивительный вид. Кое-где неоновые росчерки еще пытались бороться с солнцем: оно неумолимо поднималось с востока, облизывая жарким светом крыши и открытые дороги. Город был старым, и все же в нем всегда сохранялась неутомимая свежесть; он дышал, дышал полной грудью и не собирался сдаваться ни цукумогами, ни правительству другой страны.
Камо мельком глянул на Хёураки: согнутая спина, опущенная голова. Ее тяготило нечто, что не мог понять никто, кроме него. Забота тех, кто любит, порой перекрывала воздух.
Где-то там, внизу, мчалась в беспечной гонке машина Бенни. Она вернется за Хёураки, в этом не было никакого сомнения. Камо не знал причины этого, но понимал, почему Хёураки угнетает ее забота. Он знал и ответ на вопрос о свободе, однако он был тяжелым для всех…
Прогремели выстрелы. Все разом прильнули к экрану. Макино выдохнула впервые за добрую минуту.
– Ты все записал?
Ши лукаво улыбнулся. Она сняла трубку телефона и приложила ее к уху:
– Хиро? Дай мне первый и третий каналы. Твои пирожки подождут.
Бенни резко развернулась на подъезде к исследовательскому центру. Шлагбаум был опущен. Человек в рубке пришел в движение и вновь затих. Она подождала для приличия французскую норму времени в четыре с половиной секунды и высунулась в окно:
– Открой!
– Не положено, госпожа.
Она сверлила его взглядом. Что ж, похоже, у них здесь стоят противодействующие пассивной агрессии стекла. Пф. Бенни села на место. Вдохнула поглубже. Сжала руки на руле. Озаряя дорогу красным, ее автомобиль попятился.
Отъехав на возможное расстояние, она переключила передачу и вжала в пол педаль газа. Шлагбаум разнесло в клочья, обрубок остался у самого крепления. Мужчина на пропускном пункте присел, закрыв голову руками. Не останавливаясь, Бенни промчалась по территории и затормозила у дальнего корпуса.
Здесь ее уже ждали.
Бенни потерла глаза и потрясла головой. У крыльца стояли двое: объект в белых кружевах, которого она уже видела и за которым приехала, и… Это был ребенок. Золотистые волосы растрепались утренним ветром. Его пухлое румяное лицо с губками-бантиком точно понравилось бы ее бабушке. Пронзительные карие глаза смотрели на нее с неуместно взрослой насмешкой. В руке он сжимал пистолет.
Бенни обнажила свой табельный и вышла из машины.
– Он сказал, что вы придете с мечом. Соврал, получается. – Ребенок взглянул на Овечку с улыбкой.
– Стоит изучить принцип использования метафор, люди часто к ним прибегают, – ответил Овечка.
Бенни переводила непонимающий взгляд с одного на другого.
– Я заберу его, – наконец отозвалась она, – любой ценой.
– Про цену он тоже сказал. Надо же, какой ты прозорливый, Овечка-сан.
Бенни кивнула на пистолет в его руке:
– Собираешься сражаться?
Ребенок закатил глаза, погружаясь в расчеты.
– Пожалуй, нет. Прощай, Овечка-сан. – Он опустил руку и поставил пистолет на предохранитель.
– Еще увидимся, – ответил Овечка и шагнул навстречу Бенни.
– Пока-пока. – Ребенок помахал отъезжающему автомобилю и взбежал по крыльцу.
Воздух поступал тяжело. Якко с усилием втягивал и выталкивал его наружу. Ну что ему, еще одну стихию теперь покорять? Почему вентиляция легких не может просто работать как надо?!
Он с трудом разлепил один глаз. Второй заволокло болью. Он ощупал его и тяжело вздохнул. На такой шишке грим держаться не будет!
Когда глаз удалось разлепить, Якко увидел Рофутонина. Он сидел на земле в нескольких метрах от него самого. Автомат валялся на отдалении: Якко не видел, но ощущал жар его дула. Кряхтя, он приподнялся и перевернулся на другую сторону.
Фургон все еще был на месте. Неровная линия пулевых отверстий прошила кузов от головы до хвоста. Уайтблад стоял на своих двух и даже ка-апельку не истекал кровью. Зато брызгал слюной.
Он приблизился; Якко лежал на спине, и в ушах у него жутко звенело. Время теперь текло как-то неправильно: то этот пижон в ста тридцати шагах, то вот уже водрузил ногу в моднявом ботинке ему на грудь. Якко задохнулся и закашлялся от очередного удара.
– У тебя растет… второй… подбородок, – с трудом выдавил он и получил новый удар. Кашель смешался со смехом. Уайтблад склонился к нему и сжал ворот рубашки на его горле.
– Ты – маленькая ошибка природы. Ты ведь даже не человек. Посмотри на себя – просто оборванец, который считает себя выше закона. С меня достаточно ваших игр.
Глаза Уайтблада были красными, налитыми кровью. Будь Якко психоаналитиком, он бы сказал, что этому человеку необходимо принять ванну с настойкой пиона. Нельзя же так нервничать! Надо нервничать иначе! Чтобы всем было весело!
– Вам, собачкам, жить осталось недолго. Хотя ты, знаешь, немного вывел меня из себя. Так что я дам тебе посмотреть, как твои никчемные дружки прощаются с жизнью.
Он завозился и откинул крышку висящей на поясе кобуры. В руку лег пистолет – Якко не разбирался в них, но этот был действительно большим! Такой, наверное, мог проделать в черепе второй рот. Уайтблад поднял руку.
Вдалеке послышались сирены. Линия его бровей – такая мужественная и хмурая – дрогнула.
Он будто очнулся. Пришел в себя. Глаза зашарили по всему вокруг: по храму, истоптанным кустам, дороге – и остановились наконец на витрине соседнего магазина. Несколько пузатых телевизоров показывали отдаленную картинку. Храм, будь он неладен. Сам Уайтблад – сбоку и с пистолетом наголо. Держит в руке барахтающегося клоуна.
– Прости, приятель. – Якко улыбнулся самой очаровательной улыбкой, на какую только был способен. – Но интересные зрелища теперь ждут не меня, а тебя.
Уайтблад посмотрел на него в совершенно искреннем непонимании. Якко поерзал и эффектно вытащил из нагрудного кармана черный шарик размером с абрикос. Одна его сторона была опоясана металлом и вся была ребристая. Микрофон Сотни-сан. Лицо Уайтблада вытянулось. Он разжал пальцы, и Якко рухнул на асфальт, мгновенно принимаясь причитать.
Автомобиль Бенни выехал на улицу, ведя за собой целый отряд с мигающими огнями на крышах.
Уайтблад отшатнулся. Краска сползла с его лица.
Телефон во внутреннем кармане зазвонил.