Когда Якко очнулся, зал показался ему ужасно уютным. Прекрасны были старенькие пыльные лампы, прекрасны – потертые столы и стулья. Мягчайшей периной его встретил родной диван. Милые сердцу вечно напряженные силуэты Джа и Эйхо шептались о чем-то в уголке. Какая прелесть. Ну прямо старшеклассники за школой делят на двоих один подобранный вишневый «Сакура».

– Доброе утро. – Сэншу появился из-за барной стойки и поставил перед Рофутонином высокий бокал; гора взбитых сливок угрожала начищенным краешкам бокала сойти настоящей лавиной. Сам Рофутонин выглядел понуро: плечи стали покатыми, а на сине-зеленой волне ткани, подбрасывающей белые брызги кружев, лежала тень его смрадной скорби. Он напоминал «Большую волну в Канагаве» под потертым заляпанным стеклом в каком-нибудь аутентично-европейском кафе. Не хватало только ракушек и фото с маленьким «Фордом» на дороге.

Рядом с ним тихонько щебетала Хёураки; Якко не слышал голоса, но видел, как ее губы двигаются, двигаются и двигаются. Бесконечная девчачья болтовня, необходимая для выживания стаек, в которые девчонки вечно сбивались. Бедный Рофутонин!

Ну, если он тоже мужчина, конечно. Бывали порой… сомнения.

– Доброе утро. А мне такой положен?

– Если потом вымоешь посуду. – Сэншу улыбнулся, опираясь на барную стойку. Его ноги выглядели… лучше, чем Якко их запомнил: даже колени сгибались правильно.

«Не очень-то и хотелось», – собирался сказать Якко, но только горько усмехнулся и поднял тяжелые ладони. Металл пронизывал кожу; он был разноцветным и переливался от глубокого морского до фиолетовых, похожих на бензиновые, разводов. Кожа вспухла и покраснела; его руки казались перчатками Микки Мауса – настолько большими они теперь были.

Сэншу покачал головой и с упорством олимпийца доковылял до его столика с бокалом поменьше.

– Такие мы забавные калеки, да? – Якко усмехнулся и поймал (не с первого раза) губами трубочку.

Коктейль оказался шоколадным и сильно отдавал душком дуба с карамелью. Сэншу было чему поучиться! С другой стороны, он хотя бы не забывал подать угощение всем. Якко скосил глаза на Джа.

– Кстати, об этом. – Сэншу отвлек его. – Мы думаем, тебе стоит посетить врача.

Якко изогнул бровь:

– Типа человеческого? Да он меня на опыты сдаст! Ты слышал, что эта иностранка сказала? Они нас пасут.

Сэншу вздохнул – его лицо смотрело на Якко «молодой девушкой со свечой»[15] – таинственной, но глубоко понимающей полуулыбкой. Будто видел Якко насквозь: все его тоненькие косточки, все душевные нитки, все крамольные мысли о том, что Джа дурачок. Казалось, он одновременно и прощал.

– К сожалению, я не могу отмотать это назад. – Сэншу кивнул на ладони Якко.

Тот пожал плечами:

– Я и без рук неплохо управляюсь. Особенно если кто-нибудь из вас почешет мне спину, когда прихватит. Хех.

Сэншу подался вперед, его голос стал на два тона ниже, и Якко неуютно поежился – будто в его пространство влетела оса.

– Но они ведь болят.

Якко уставился на него. Что это… что это за резкая смена отношения, а?! Это что тут такое началось?! Он подался назад, вжимаясь в диван. Шоколадная феерия осталась на столе; так близко и так далеко… Прямо как губы, которые не можешь поцеловать, мармеладные, в витрине магазина. Сэншу нависал над коктейлем немой угрозой, силясь заглянуть своими глубокими разноцветными глазами в поверхностные лужицы глаз Якко. Ну вот еще. Выдумали! Раньше что-то никому не было дела, что он…

Джа кивнул и отошел в сторону. Он прошел мимо Сэншу, остановившись лишь на мгновение, чтобы пожать Сэншу плечо.

– План Б, – только и сказал Сэншу и поднялся на дрожащие ноги. Якко тяжело вздохнул.

Бенни дождалась, пока дежурный покинет свой пост и закурит за крыльцом. Она подтянулась на поручнях, прикрыла за собой дверь и тихим шуршащим шагом прокралась по коридору. Несмотря на тепло там, снаружи, здесь всегда было как-то бесприютно. Она пробралась мимо просветительских плакатов, мимо стендов, откупающихся от случайных читателей ничего не значащей информацией, – туда, вперед, где вереница кабинетов заканчивалась поворотом и спуском по крутой темной лестнице. Она сбежала вниз по ступенькам, едва не оступившись.

На широкое коридорное пространство здесь полагалась всего пара ламп. Надо же, какие они тут экономные!

Полумрак был ей на руку: она прошмыгнула мимо открытой двери первого кабинета и прижалась к стене сразу за ней. За те дни, что она, изображая усердную работу, старательно подслушивала сотрудников службы безопасности, она успела понять следующее: информация о цукумогами засекречена под список. Базы данных хранятся в электронном виде в головном офисе – куда у нее, увы, при всех ее стараниях, так и не появилось доступа. Люди сновали через проходную день и ночь, а черный ход открывался под двойной ключ. Да и с компьютерами она была на вы… Одним словом, засада.

Однако Китахара как-то упомянула и запасной архив: бумажные копии в Японии делали для всего, что только можно представить, – и вот они были вполне доступны. После проходки трех уровней доступа, конечно же. Что ж, украсть пропуск сотрудника оказалось легче, чем она думала.

Ах, японцы! В этой чудесной стране, где ей пришлось привыкать к ужасающе дорогой говядине, праворульным машинам и невероятно бодрым старикам, пробегающим десятки километров по горам еще к обеду, была еще одна чудесная особенность.

Здесь почти не встречалось воровства. Забытые вещи оставались дожидаться владельца там, где были забыты, – или сдавались напрямую в полицию. Никто не угонял велосипеды и не таскал тайком шоколадки из супермаркетов. Жители города N предпринимали чудовищно мало предосторожностей от этой напасти.

Даже здесь.

Система безопасности была потрясающей – лучшей из тех, что Бенни приходилось видеть, – и все же она не выдержала проверки на прочность из-за слабых замков на шкафчиках сотрудников.

Бенни не была японкой и не воспитывалась в подобной культуре; она гоняла на байках с будущими бандитами, когда ей не было и четырнадцати. О, она была той еще занозой в заднице! Иначе зачем отцу передавать ее в военное училище, верно?

Бенни накинула свистнутый халат. Он тесно сел по спине и жал в плечах, но выбирать не приходилось – его хозяйка была больше остальных похожа на нее. Раз уж она решилась выдавать себя за другого человека, пришлось подготовиться.

Бенни залихватски распахнула халат и сунула руки в карманы. Следующий пропускной пункт ждал ее в конце коридора, перед дверью с матовым ребристым стеклом. Бенни пробралась как можно тише мимо прикрытых дверей и выпрямилась в полный рост перед тем, как подойти к проходной.

– Добрый день. – Она показательно подавила зевок и прижала пропуск прямо к стеклу. С фотографии смотрела англичанка с широким лицом и короткими волосами. Белый круг света от фонарика прошелся по всему ее телу и остановился на лице. Бенни скукожила его так сильно, как смогла.

– Мисс Уоррент? – Мужчина, что смотрел на нее, был немолодым; на носу красовались роговые очки с толстыми линзами. – Сменили прическу?

– А, волосы отрасли, – беспечно бросила Бенни. – Только успевай отстригать.

– Повезло, – со вздохом ответил мужчина: его зачесанные набок волосы плохо прикрывали добротную лысину. – Проходите.

Магнитный замок пикнул, и дверь легко отошла от косяка. Напоследок Бенни бросила взгляд на человека за стеклом. Он взял в руки свернутую вдвое газету и карандаш. Совесть уколола ее – она решила постараться и доставить этому господину как можно меньше проблем.

Что ж, теперь, когда два пункта остались позади, ей оставалось только найти нужный кабинет. В широком пространстве, куда Бенни теперь попала, было гораздо светлее. Будто правительство выдавало норму света на этаж и девяносто процентов запихнули прямо сюда, оставив коридоры прозябать в темноте.

За дверями были еще двери: Бенни двигалась быстро, как кошка, скользя от одной к другой. Архивы, архивы, архивы. Кладовка. Снова архивы.

Ее встречали пустые кружки засохшего кофе. Понурая герань в напольных горшках. Обстановка менялась незначительно: вот лампа справа, вот лампа слева. Вот сменные серые туфли притулились к ножке стула. Стопки разной высоты походили на басы с экранчика музыкального центра.

Круглые ручки были затерты. На одной из них облупилась позолота. Ну что за небрежность!

В какой-то момент Бенни ощутила себя достаточно смело, чтобы беспрепятственно дергать все ручки подряд – кабинеты все равно пустовали! Ближайшие шкафы короткими очерками сообщали ей, что хранится в очередных крошечных ящичках. Их были тысячи. Время беспощадно уходило: она скользила глазами по иероглифам, ища знакомые «фу» и «соу»[16].

Коробки кабинетов – безликих, лишенных окон – мелькали перед глазами. Бенни юркнула за очередную дверь и нахмурилась. Серые сменные туфли смотрели на нее, прячась за ножкой стола. По спине пробежал холодок.

Она вышла наружу и осмотрелась. Действительно, дверей кабинетов здесь было меньше, чем, как казалось ее внутреннему счетчику, она открывала. Она принялась считать. Три, шесть, десять штук. На одиннадцатой она вдруг наткнулась на потертую позолоту на ручке. Ее она ведь уже считала? Или еще нет?

Что ж, у нее был еще один способ. Она развернулась к двери, откуда пришла. Там, с обратной стороны матового ребристого стекла, остался человек, грустящий по былой красоте. Его лицо мелькнуло в ее памяти на мгновение. Прежде чем она развернулась и увидела глухую стену.

Бенни была пчелой в огромном улье-лабиринте, только не было здесь ни единой пчелы-работника.

По крайней мере, так ей казалось. До того, как кровь прилила к щекам. Легкие выбросили так много воздуха за один выдох. Голова закружилась. Она шевельнула похолодевшими пальцами – и когда они успели стать такими мокрыми? Комната двинулась и вновь встала на место. Затем снова. И снова. В инстинктивном порыве она развернулась – и встретила «пчелу».

Уайтблад стоял у дальней стены. Он был высок, вытянутое английское лицо глядело на нее застывшей маской. На отглаженный воротник легли тени. Бенни сморгнула влагу с уставших глаз. Свет лился на нее, как проливалось божественное внимание на вора, застуканного с отмычкой у двери.

– Я объясню, – выдавила из себя Бенни. Голос ее захрипел, горло отозвалось ноющей болью. Уайтблад смотрел – его фигура не менялась, не вздымалась грудь, не поддавались сквозняку локоны волос. Бенни, смутившись, опустила голову. Уайтблад был в точности собственной картонной копией, какие выставляли караоке-клубы, когда в них приезжали микрозвезды из местных районов. Будто и тень была бы плоской, будь у нее возможность отброситься на подобном свету.

– Мы вас заждались, – вдруг сказал он, и все образы картонок, теней и копий сразу же испарились. Бенни судорожно выдохнула и осторожно двинулась навстречу.

– Заждались меня?

– Вы ведь прибыли на допрос подозреваемого? – Уайтблад был так невозмутим, что Бенни ощутила самый явный в своей жизни укол сомнений в собственном здравом уме.

– Подозреваемого? – Мир был быстр, он бежал впереди секунд, а мысли Бенни, набитые, точно огурцы в банке, неповоротливо двигались, пытаясь успеть хотя бы за одним предложением.

– Твари, ходящие в рюшечках и стреляющие в полицейских. Ваши слова?

Бенни будто обдало кипятком. Вся ее кожа возопила, а под ней – напряженные мышцы охотника, бесконечно уставшие, всегда готовые к удару. Она остановилась и шумно втянула воздух сквозь зубы. И как она сама не поняла? Тот юный мальчик, которого они видели у станции… Был тем, кого она так долго тщетно разыскивала?

Бенни почувствовала себя пятнадцатилетней девушкой, которой подарили долгожданную куклу. Разочарование человека, который получил желаемое слишком поздно.

– Конечно, я в деле, – сказала она, ничего не ощущая по этому поводу. Уайтблад шевельнулся, развел руками. Не то подзывал ближе, как маленькую дочку, чтобы потрепать по волосам, не то задавался очередным риторическим вопросом о всем сущем.

Бенни шагнула вперед: приближаясь, она слышала аромат альдегидового одеколона. Кожа на шее Уайтблада немного провисла; Бенни видела короткую черную щетину, где уже пробивались первые ростки седины.

Уайтблад потянул за ручку и пропустил ее.

Бенни не знала, как ей удалось не заметить подобного помещения. За длинным коридором, не имевшим никакой логики для здания, которое она видела снаружи, начались очередные дверные парады. Потолок постепенно становился все ниже; все меньше света оставалось в отдаленных уголках. Когда Уайтблад остановился, Бенни едва не влетела в него носом.

– Прошу, – сказал он и, повернув в замке ключ, открыл дверь.

Бенни ступила в оббитое металлом помещение. Оно было узким и имело длинное зеркальное покрытие по боковой стене. Над низким столом раскачивалась такая же лампочка, какие она видела наверху.

За столом сидел человек: он не был рослым или крепким. Хотя он сидел, Бенни понимала, что он ниже нее. Прямо за кружевами, у запястий, виднелись наручники. Его отрешенное лицо с разделенной губой вызвало в ней приступ отвращения, но и эта волна быстро схлынула. Бенни хотела его ненавидеть, но правда была другой – еще до того, как ей удалось его увидеть, ее злость улетучилась, исчезла полностью, оставляя послевкусие бессмысленности происходящего.

– Ты…

– Они называют его «Овечка». – Уайтблад прошел к зеркальной стене. На низком столике, откуда доносился запах крепкого кофе, он подобрал папку. – Объект № 0316.

– Они называют меня Овечка, потому что меня зовут Овечка. А почему тебя называют Уайтбладом? – Овечка не поднял глаз. Его голос был холодным – отлично гармонировал с этим безликим местом.

– Ты убил Киона? – выпалила Бенни.

Уайтблад коротко взглянул на нее.

Овечка поднял голову. Слегка прищурился; нижние веки дрожали, а за ними разливалось хмурое серое небо. Бенни завороженно замерла.

– Ты его любила. Прости. Но он очень упорствовал, и я должен был защитить своих.

– Если они «свои» для тебя, – вмешался Уайтблад, – то почему ты не с ними?

– Весь мир сплетен из дорог, некогда начатых первыми шагами, а все, что начато, имеет свой конец. Люди уходят, узы рвутся, распадаются и гибнут целые империи. Твоя жизнь тоже оборвется – быстрее, чем ты думаешь. Значит ли это, что не стоило и рождаться?

Бенни перевела удивленный взгляд на Уайтблада. Тот сохранял невозмутимый вид, несмотря на водоворот немых вопросов, которые кружились вокруг него. Он не задавал их – выжидал, как решила Бенни.

– Если они больше не «свои», может, ты можешь подсказать нам их местоположение?

Овечка перевел взгляд на Бенни. Пронзительный, он пригвоздил ее к месту. Кровь прилила к щекам. Зубы застучали.

– Я могу подсказать вам их местоположение, – ответил он.

Уайтблад оперся на стол и улыбнулся хорошо знакомой Бенни улыбкой добряка.

– И подскажешь?

– В этом нет смысла. Вы ведь следите за ней. – Овечка пожал плечами. – Считаете, что это она сдаст их. Ты задаешь мне вопросы, на которые знаешь ответ – или в ответах на которые не нуждаешься. Не могу понять, зачем ты так делаешь.

Уайтблад рассеянно кивнул и не стал отвечать. Бенни нахмурилась, силясь понять, что за игра здесь происходит. Оба участника знали правила, это чувствовалось в их уверенно прямых спинах и расслабленных линиях ртов. Одна Бенни отставала. С этим пора было кончать.

– Кто вы и какие у вас цели? – спросила она.

Овечка не двигался.

– Мы ожившие предметы. Цели у нас разные.

– Вы угрожаете городу?

Губы Овечки дрогнули; Бенни с ужасом наблюдала, как на его лице проступает нечто отдаленно напоминающее улыбку.

– Тебя держат в неведении. Не задавалась вопросом почему?

Бенни зажмурилась и помотала головой:

– Извини?

– Ты не виновата передо мной. Но будешь виновата перед другими. Прибереги для них немного слов сожаления.

– Ты видишь мое будущее?

– Я вижу, что происходит вокруг тебя. Этого достаточно, чтобы предугадать, что будет дальше.

Бенни осклабилась:

– И что же происходит вокруг меня?

Овечка поднял руку; вторая по инерции проследовала за ней. Три сложенных пальца очертили круг вокруг головы.

– Достаточно, – вмешался Уайтблад. – Пришлите за ним.

Бенни нахмурилась. Овечка избегал прямолинейности и, казалось, нарочно дразнил, будто водил красным шариком перед ее лицом. Она вся подобралась, как перед прыжком. Точно кошка, охотящаяся на пучок перьев.

– Кроме объекта № 0201, есть еще враги? Но кто?

Овечка задумался на мгновение, а после приложил ладонь к уху. Телефон! Бенни обдало жаром. Слух уловил шорох – ровно за мгновение до того, как пальцы Уайтблада сомкнулись на ее шее.

Ее щека столкнулась со стеной; все лицо обожгло болью, столь резко контрастирующей с холодной шершавой штукатуркой. Бенни дернулась скорее рефлекторно и с усилием вдарила пяткой. Промахнулась. Пальцы сжались сильнее.

– Слушай сюда, – у самого уха его голос звучал иначе: он был глубоким и еще – властным, ломающим сопротивление тонких внутренних стенок, – это твой последний шанс.

Бенни охнула. Прижатая сзади, под самый затылок, она сосредоточилась на том, чтобы втягивать воздух. Он скользил по ее трахее: туда-сюда. Она чувствовала каждый этот крошечный участок, который обжигало прохладой. Перед глазами потемнело. Легкие качали воздух, но дальше шеи кислород поднимался едва-едва.

В комнате, кроме их возни, царила абсолютная тишина.

– За последним шансом идет последний вдох. Ты меня поняла?

В подступающей панике рушились уверенность и все, что Бенни до сегодняшнего дня знала. В чем была необоснованно уверена – в доброте и простоте агента по фамилии (или кодовому имени?) Уайтблад. В своей собственной неуязвимости. Горячее тело Уайтблада прижималось к ней сзади – как огромное чадящее месиво зла, концентрация опасности. Ее тело послушно следовало за руками того, кто был сильнее, кто был вправе пустить ей пулю в лоб и развлекаться с умирающим телом как душе угодно.

Бенни ненавидела себя, но подчинялась инстинкту.

Уайтблад отступил на полшага; вслед за жаром, заставляющим ее спину и задницу потеть, пришел холод. Пальцы на ее шее разжались, и она дернулась назад, растирая ее. Сбитое дыхание стало шумным; сердце замирало раз за разом, не желая находить правильный ритм, будто спасительные сокращения стремились вытащить ее из этого проклятого центра.

Уайтблад поправил галстук; когда он взглянул на Бенни, та отвела взгляд.

– Надеюсь на ваше сотрудничество, как человека, который подобрался к цукумогами ближе всех. В противном случае мы вынуждены будем инициировать «охоту на крота».

Она с ужасом наблюдала, как он растянул губы в улыбке – она была вежливой и совершенно жуткой. Ее бросило в дрожь – когда только зародилось подозрение о том, что он знает про Хёураки. Мысли хлынули потоком. Бенни сжала зубы.

Перегнувшись через ее плечо, Уайтблад повернул ручку и толкнул дверь от себя. В нее тотчас же вошла пара людей в форме. В коридоре мелькнула низкая блондинистая макушка. Бенни потерла шею, а затем лицо. Она уже не знала, что было настоящим, а что мерещилось ей. Двое в форме отстегнули Овечку и выпроводили наружу.

– Куда его?.. – сглотнув, спросила Бенни.

– Это важно?

– Да. Сама я… – она поморщилась от давящей боли в горле, – …я не знаю, где они.

Уайтблад вытащил из нагрудного кармана сигарету и закурил прямо в здании.

– Значит, разберитесь. Я дал вам предельно четкие указания.

«Черта с два», – подумала Бенни, но ничего не сказала. Вместо этого она выпрямилась, поправила одежду и вежливо склонила голову.

– Я могу идти?

– Мы найдем вас вечером. Вы отметите местоположение на карте. Пожалуйста, не тратьте время впустую и, заклинаю вас, ведите себя хорошо. Канйо-чан! Выпроводи леди наружу.

Никто не появился. Бенни вышла в коридор – он казался самым обычным. Она двинулась в случайную сторону и вскоре наткнулась на нужную дверь. Здание будто стремилось избавиться от нее как можно быстрее. Она отвечала ему взаимностью. Быстро пробежав по подземному этажу, она поднялась и выскочила на улицу, наконец позволив себе тихий всхлип.

Эйхо присел на край дивана. Якко нахмурился: даже не глядя на этого умника с пафосно перебинтованным плечом, он знал, что тот что-то задумал. Боже, ну почему они держат его за пятилетку?! Якко весь встрепенулся, сбрасывая с себя саван обиды, и подал голос:

– Чего тебе?

Эйхо неопределенно пожал плечами. Что, и сам не знаешь, паскудыш?! А чего тогда…

– Думаю, я хочу сказать, что сожалею о том, что… – Он осекся.

Якко ощущал, как тяжело слова выходят из него, будто он отдавал последние крохи кислорода. Однако помогать ему он не собирался. Много чести! Пусть сам и…

Эйхо подтянул сумку и уложил ее на колени: это была старая тряпичная торба невнятной формы. Он запустил внутрь руку. Отчего-то все эти использования рук остальными предметами казались ему такими театрально нарочитыми. Может, оттого, что свои он использовать не мог? Чего они все дразнятся, а?! Специально, да?!

Якко не заметил, как запыхтел. Дыхание его стало горячим – так было всегда, когда он заводился. Когда стрелка настроениеметра начинала свой путь от «спокойствия» к «злости». Сейчас она медленно миновала «раздражение». На каком этапе уже допустимо кусать людей?

Стрелка вдруг замерла. Эйхо вытащил на свет два квадратных конверта: в круглом отделении сзади виднелся цветной центр самой настоящей виниловой пластинки. С обложек смотрели блондинки-иностранки. Уголки были немного потертыми, но плотный картон держался туго. У Якко аж дыхание перехватило.

– Что… что это?!

– Прости меня.

Голос Эйхо окреп: их малыш становился совсем взрослым. Неловкие бессмысленные побеги от неудобной реальности остались где-то позади, теперь он был готов встретить чужое недовольство – да что там, недовольство всего мира – лицом к лицу! Якко усмехнулся. Наверное, он даже… гордился им? Где-то там, под тонной счастья от лицезрения пластинок. Настоящих пластинок.

– Это… мне? – Он немного сконфузился; тело изогнулось, и без того впалая грудь вогнулась еще сильнее. Эйхо неловко улыбнулся.

– Конечно. Никто больше не слушает такую пошлятину.

Якко засмеялся.

– Просто ни у кого больше нет такого тонкого вкуса.

Они немного помолчали. Эйхо поднял пластинки и повернулся к Якко, а после положил их на стол. Якко с сомнением взглянул на свои ладони. Да уж. Гладкие блестящие буквы вряд ли теперь ощупает, верно?

– Ты знаешь… – начал Эйхо, – я ведь мог бы попробовать их убрать.

Якко презрительно фыркнул:

– Чтоб я еще хоть раз доверил тебе управлять металлом рядом с моим драгоценным телом! Нет уж, давай я как-нибудь…

Эйхо протянул руку и опустил ладонь на его предплечье. Якко затравленно посмотрел на него.

– Слушай, мы ведь не можем вечно игнорировать эту неловкость. Она скоро станет отдельным человеком и начнет требовать зарплату.

Якко фыркнул. Эй, это он тут главный шутник! Что за кража его воздуха, а?!

Эйхо продолжил:

– Почему ты боишься?..

– Я ничего не боюсь, – отрезал Якко. – Я просто…

«Просто» что? В голову ничего не приходило. Может быть, он «просто» привык быть одиноким волком? Перед глазами всплыла трагическая картина заснеженного леса, где исхудавший зверь бредет в поисках пищи сквозь непроходимую чащу. Так, что ли? Или, может, он «просто» все еще обижен? С ним ведь поступили очень некрасиво, как вы знаете. «Просто» вопиюще несправедливо!

Правда была в том, что поступили справедливо. Эта мысль пустила корни в его утомленном мозгу. Все эти нехорошие люди, травившие его, не доверяющие ему, убившие его… имели на то свои причины. Думать об этом было чертовски больно.

Признавать еще больнее. Якко тяжело вздохнул. Рука Эйхо слегка сжала его предплечье: она была холодной, ощущалась довлеющим якорем, но в то же время будто держала его самого на плаву. Ну что за дурацкий дурак этот Эйхо! Якко повернул руки ладонями вверх и шмыгнул носом.

– Начни с мизинца. Это мой нелюбимый палец.

Эйхо улыбнулся как самый настоящий глупенький глупыш и склонил голову к его плечу.