Утро наступило повторно для тех, кто сумел уснуть. Солнце, скрытое за едва текущими белыми облаками, разливало свой свет снаружи: у искажения не было окон, и все же Якко будто ощущал, как этот свет скользит сквозь тонкую кремово-белую бумагу.

Ему самому сон дался с трудом; колючее чувство, будто муравьи забрались под одежду, накрывало его дважды, и оба раза он проваливался в темноту, чтобы затем вынырнуть в реальность под бешеное биение собственного сердца. В зале он был один: покинули родное гнездо Рофутонин с Овечкой, позабивались по дальним уголкам Сэншу и Эйхо, исчезла из виду Хёураки, не оставив ни записки, ни даже запаха.

Якко сел на диване и потянулся. Усталые мышцы отозвались тягучей болью: от плеч до самых неупоминаемых в приличном обществе мест, и ниже, до кончиков пальцев. Лицо пульсировало. Ну, по крайней мере, мозг не болит, верно? Мозг ведь в человеке главное.

Напряжение в воздухе, к которому Якко успел привыкнуть в своей новой, «второй» жизни, развеялось. Трудно давалось ощущение, будто нет больше никакой опасности, будто нет необходимости прятаться и оборачиваться и никто не поджидает тебя с пистолетом, кнутом или злым словом за каждым углом. Как ныло от напряжения сердце, он ощутил только сейчас – когда оно наконец замедлилось и отстукивало свой маленький, глупый, спокойный ритм.

Он поднялся на ноги: они еще немного дрожали, но теперь им было легче. Само тело будто стало таким воздушным. Неужели тревога весила так много? Человеческим врачам следовало бы изучить этот феномен.

– Не спится?

Услышав голос, Якко подпрыгнул на месте и едва не сбил придиванный столик, на котором покоились все его скромные пожитки: частички металла, две пластинки и пяток грязных кружек с чайными пакетиками внутри.

Джа спустился в зал, миновав пару ступенек, ведущих в коридор. Якко открыл рот и закрыл его. Осмотрелся, будто впервые видел и потертые ретро-кресла, и кафельную плитку, и приклеенные к стене рекламные подстаканники. Джа остановился и взглянул на Якко прямо, чуть нахмурившись, будто не понимая, что он тут забыл. Якко затараторил:

– Я? Ну, я хотел, но сон, похоже, не хотел меня, ха-ха. Ну, это шутка такая.

– Если ты собираешься и дальше вести себя как клоун, то лучше пожонглируй. Кру́жками. В рукомойнике.

Якко насупился. Ну вот надо же этому умнику портить воздух по любому поводу!

Джа прошел за барную стойку: вскоре послышался гул пламени под конфорками, и зал заполнил аромат кофе. Якко плюхнулся назад на диван и подвинул к себе столик, прячась в его тени от мигающих разными цветами ламп под стойкой.

Тихое шипение жидкости в латунной турке, легкий звон посуды, шорох ножа по разделочной доске – все, что делал Джа, звучало единой мелодией, и вторили ей шелест подошв, пение чашек и гул крошечного вентилятора в углу. Все это утяжелило веки Якко.

Он посопротивлялся немного. Для проформы. Так ведь всегда и бывает – сначала не можешь уснуть, потом противишься накатившей сонливости. В мыслях об этом Якко наконец-то уснул без надоедливых муравьев.

Он очнулся, когда некто крайне наглый потряс его за плечо. Ну что это такое! Он ведь только-только уснул! Якко с трудом разлепил веки. Мутная картинка сложилась в очертания потолка, а на переднем плане красовалось вытянутое лицо с идеальными углами нижней челюсти. Якко зажмурился и вновь посмотрел на пятно. Точно, Сэншу!

– Чего тебе? – буркнул Якко, пытаясь перевернуться на другой бок. – Не видишь, у клоуна была насыщенная вечерняя программа! Нужен отдых.

– У тебя полно времени на отдых. Впереди. – Сэншу растянул губы в улыбке и снова стал очаровашкой с музыкальных афиш. – Посиди с нами.

– А? – встрепенулся Якко.

Он подскочил и потер глаза. За столиком в центре зала сидели Джа и Эйхо; листая цветастый журнал, они негромко переговаривались. Перед ними на столе стояли блюдо паровых булочек и мелкий пакет с какими-то сладостями и еще – чашки. Якко скользнул по ним взглядом. Четыре. Их было четыре!

Якко посмотрел на Сэншу:

– Что, реально?

– Ну, ты же член нашей семьи. – Глаза Сэншу сияли красным и голубым – они стали совсем яркими, пронзительными, отчего Якко не смог сопротивляться, когда крепкие руки потянули его за локоть.

Он немного поколебался, прежде чем опуститься на стул. Эйхо повернул к нему журнал:

– Глядите, что намечается в столице. Фестиваль старинных вещей!

Якко помотал головой и беспомощно уцепился за Сэншу. Тот присел рядом с Джа и потянулся за булочкой.

– А что? Разве нам запрещено покидать город? Хотя бы на пару дней мы можем уехать.

– Тем более что нас четверо – как раз на одно купе. Не вызовем столько подозрений, сколько вызвали бы на сидячих местах. Особенно если Сэншу не будет без конца гонять в вагон-ресторан, – фыркнул Джа. Сэншу закатил глаза:

– Ну я, по крайней мере, не скупаю все сувениры, которые только увижу!

Джа возмущенно нахмурился, а после отвернулся и пригубил кофе.

Напиток был темным. Якко взглянул в стоящую перед ним чашку: в ней застыл молочный коричневый, и острая мордочка неизвестного зверя расплывалась все больше с каждой секундой.

– Ты не смотри, а пей! Я еще не научился, как надо, но это не повод морщить нос, – отрезал Джа.

Якко почувствовал, как к горлу подступает что-то. Спустя мгновение с его губ сорвался смешок. Затем еще и еще. Якко засмеялся от облегчения, сам не зная почему. А после похлопал себя по щекам и тоже схватил булочку.

– Нет, правее, говорю же тебе! – крикнул Камо. В его голосе слышалось раздражение; оно улетучилось секунду спустя, когда до него дошло, что у него и Муко «право» с разных сторон. – Ой! То есть левее! Левее немного, Муко-чан!

Стоявший поодаль Кэхаку покачал головой, отчего розовая пыльца, покрывавшая плотный шерстяной покров, осыпалась на пол. Она забилась между деревянных досок вместе с другим мелким сором, который здесь никогда не выметали.

– Говорю вам, проще его разобра… – Не успел Кэхаку закончить, как комод стукнулся ножкой о косяк и перевернулся в воздухе, слетая с натянутых нитей. Едва не пришибив Камо, он врезался углом в потертый пол. Изнутри раздался драматичный треск.

– Что там у вас? – крикнула Сотня откуда-то из дальней комнаты. Все трое замерли, как олени в свете фар, и переглянулись.

– Бежим? – спросил Муко.

– Она маленькая, но очень резвая. У нас нет шансов, – потея, ответил Камо.

– Давайте скажем, что это не мы, – прошептал Кэхаку; он прижался к стене, и остатки пыльцы размазались по гобелену.

– Тут больше никого нет!

– Ну тогда… о, скажем, что это Муири-чан! – Кэхаку указал на рыжую кошку, протиснувшуюся между ножек.

– Я иду! – вновь крикнула Сотня.

– Я буду на заднем дворе. – Муко махнул рукой и тут же исчез где-то снаружи.

– А я… разберу кладовку! – Кэхаку бочком отступил за бусы-шторы.

– Да что вы… – Камо захлебнулся от возмущения. Его самого закрыло между косяком и шкафом, и теперь он тщетно метался, пытаясь найти способ выбраться до прихода…

– Ничего нельзя доверить. – Появившаяся из-за поворота Сотня уперла руки в боки. Ну просто маленький злой подсвечник человеческого роста! – В качестве штрафа будешь две недели мыть посуду!

– Может, я лучше сделаю раскадровку газете…

– Не спорь со старшими! А то повышу штраф до трех недель! Но раскадровку тоже сделай. Нечего отлынивать!

Камо тяжело вздохнул и осел. С тетушкой шутки были плохи.

Овечка быстро поднялся по склону, каблуки его школьных туфель задорно стучали по каменистой кладке. Тяжелая сумка оттягивала плечо. Рофутонин, обтянутый тонкой бензиновой пленкой, примостился в самом углу скамейки под навесом. Его самого собственный запах немало беспокоил, что уж говорить про случайных прохожих… Неудачный день они выбрали. Он точно знал.

– Два билета, – сказал Овечка. – Я предъявлю их оба. Не беспокойся.

Он присел рядом; между ними устроился маленький радиоприемник. Из него лилась музыка. Рофутонин скосил на Овечку глаза. Его лицо оставалось неподвижным – как бы он ни силился разглядеть хотя бы толику брезгливости. Странно это было. Они немного помолчали: в теплом пылевом бризе, под неторопливую мелодию акустической гитары на границе солнечных лучей это ощущалось так уместно…

Овечка повернулся к Рофутонину:

– Ты воняешь. Но ничего страшного. Не заостряй внимание, ладно?

– Ладно. – Издав тихий, дурашливый смешок, Рофутонин подобрал полы влажного кимоно. Ткань потерлась сама о себя с противным шуршащим звуком. Овечка покачал головой и подвязал ему рукава.

Автобус прибыл на две минуты раньше.

Он высадил их за городом. Овечка перекинул сумку через голову и вытащил из нее секатор. Им пришлось брести по буеракам, оврагам и трухлявому бурелому. Срезать ветки орешника и низкие кусты с черными ягодами. Овечке такая среда казалась совсем родной – Рофутонин видел это, считывал по мимолетному изменению в рисунке губ и блеску в глазах.

В чаще была своя музыка: пение птиц и жужжание цикад.

Дорога осталась позади; изредка по ней проносились грузовики: их тяжелую поступь можно было узнать по гулу множества колес, как узнавались и мотоциклисты по стремительному шелесту шин. Все они – мотоциклисты – были для Рофутонина самим Эйхо: каждый из них, в тяжелой кожаной куртке и с останками шмелей на шлеме, вызывал в нем маленький проблеск любви.

Овечка то и дело щелкал секатором. Рофутонин стремительно нагонял его. Им приходилось забираться на поваленные стволы и подниматься по корням, красться, вновь и вновь освобождая кимоно от очередной кустарничьей хватки. Увы, идти по шоссе было нельзя.

Никто не должен был видеть их.

Вскоре показался первый сетчатый забор. Идти вдоль него было легче.

Он ждал их на отдалении, присев на один из широких металлических контейнеров с пометкой «огнеопасно». Он был совсем юным, гораздо моложе Овечки. Глубокие карие глаза глядели с озорством из-под золотистой челки. Деловой костюм, в который он был облачен, делал его совершенно несуразным, будто малыш из детского сада пародировал отца-бизнесмена. В руках он держал планшетку с пухлой стопкой листов.

Увидев Овечку и Рофутонина, он ловко спрыгнул и пошагал навстречу.

– Джентльмены. С Овечкой-саном мы уже знакомы. – Он повернулся к Рофутонину: – Мое имя Канйо. Рад приветствовать вас в нашей обители… – он взглянул на Овечку – …снова.

Овечка огляделся. За сетчатым забором располагалось несколько низких зданий, а следом за ними – целый научный центр, где ему уже приходилось бывать. Теперь здесь было совсем мало людей: никто не сбивал подошвы о каменные парапеты и не терял на ходу бесконечные листы отчетов.

– Ты не привел с собой людей. Почему?

Канйо пожал плечами:

– Они ничего не понимают. Боятся напортачить сильнее. Ваши дружки здорово их подставили.

– Ничего они… – возразил было Рофутонин, но Овечка прервал его жестом.

– Ясно. Что они сказали о предложении?

– Сказали мне разобраться. Я разобрался. Хорошая инициатива. Можно было бы выбить под это немного бюджетных денег, когда восстановим концертный зал. – Канйо улыбнулся.

Овечка чуть нахмурился, а после вскинул брови. Канйо с интересом отметил эту перемену: он шагнул ближе, заложив руки за спину, и заглянул в его лицо.

– Узнал что-то интересное?

– Бюджетных средств хватит… – Овечка нахмурился: от него точно ускользал какой-то важный смысл в словах Канйо. – На реставрацию чего-то большого. Несколько миль от южной границы…

Канйо взялся за планшетку обеими руками и начал переворачивать листы.

– Принято, – постановил он. – Я немедленно займусь оформлением. Останетесь на утренний чай?

Овечка и Рофутонин переглянулись. Затем Овечка кивнул.

Гэндацу вывернул сопло конфорки и перелил молоко из турки в супницу. Стены, что окружали его, были серыми и сырыми. Кроме непосредственно плиты и табурета, на котором стояла алюминиевая супница, ничего здесь и не было. Даже дверей.

Из соседней комнаты тянулся запах растительного масла и растворителя. Его перебивал сладковатый запах пенки, собравшейся у краев. Сняв ее, Гэндацу замер, пытаясь сообразить, как ее утилизировать.

Он вышел к остальным и остановился у разбитого окна. Не было сидушки, да что там – изрытый прямоугольниками пол состоял из голого бетона. Длинные черви-провода неподвижно притаились, прижавшись к стенкам. Окадзаки-сан сидел на собственной сложенной втрое кофте у дальней стены. В метре от него, в центре комнаты, сидела эта странная девушка – Гоюмэ.

О Гоюмэ Гэндацу почти ничего и не знал: ни она, ни Окадзаки болтливостью не отличались, на вопросы отвечали уклончиво, а то и вовсе цитировали всякие разные писания.

Никакого понятия о приличиях!

Рядом с девушкой стояла табуретка, а на ней раскинулась целая бардачная поляна красок. Перед ней располагался мольберт – он стоял спиной к Гэндацу. На уголках блестящего холста играли блики: они, преломляясь, проникали в комнату сквозь оконные трещины.

Гоюмэ не шевелилась. Окадзаки, казалось, дремал. Гэндацу прошел к низкому столику у стены. Опустил на него супницу. Ложки не было. Если так подумать, проще сказать, что у них было.

– Ну как, выходит? – спросил Гэндацу шепотом, не решаясь взглянуть на картину.

Гоюмэ не ответила ему, только цвета, которыми она сама была раскрашена, стали ярче.

– Что я тебе говорил насчет помощи? – не открывая глаз, пробормотал Окадзаки.

– Лучшая помощь – немешание, – уныло ответил Гэндацу. – Но я не понимаю…

Гоюмэ обернулась: ее лицо было мягким, круглым, и все же что-то в ее виде смущало Гэндацу. Будто верхний слой ее кожи состоял из прозрачного пластика с цветным срезом.

– Окадзаки-сан считает, что из-за моей природы я могу лишь отражать. – Бездонные, ангельские глаза смотрели Гэндацу прямо в душу. Рядом с ней и Окадзаки он ощущал себя крошечной лужей в бетонной выбоине – прямо возле океана.

– Поэтому ты?.. – начал Гэндацу.

– Она ищет собственный путь. – Окадзаки выпрямился и потянулся за супницей. – И пока она не научится отделять себя от тебя или меня, нам нужно быть ветром. Понимаешь?

Гэндацу открыл было рот; брови мученически изогнулись. Быть ветром? Это что еще должно значить?

– Когда я смогу перестать отражать, – улыбнулась Гоюмэ, – я смогу рисовать все, что захочу.

В щелях в бетонных перегородках зашуршали последние сверчки. Крошечная радуга поползла по оконной раме. Гэндацу смотрел на Гоюмэ, чуть прищурившись: так было всегда – чем ближе он подходил, тем красивее она становилась – больше напоминала его. Вот, значит, как. Всего лишь отражение.

Он кивнул и отступил на несколько шагов. Нельзя было сказать, что он понял до конца – скорее рассудил со своего опыта. Отпускать то красивое, что встречалось в ее существе, было немного жаль, что уж лукавить, но он никогда не стремился привлечься блестящими фальшивками; не планировал нарушать этот принцип и впредь. Ему по душе были оригинальные выпуски. Если вы понимаете.

Немного поерзав, Гоюмэ вернулась к холсту. И – сделала первый мазок.

В полицейском участке было прохладно. Трубка кондиционера, висевшего под самым потолком, мотылялась снаружи туда-сюда; капли срывались с нее и обрушивались на металлические поржавелые отливы. Бенни торопливо обогнула столы в приемной и едва не сбила кулер, стоящий возле офисов. Путешествие по прямой давалось ей сложнее всего. Ноги то и дело спотыкались о воздух; натянутые жилы заставляли лодыжки болеть.

Ковер проминался под ногами. Бенни спешила в кабинет капитана так же, как спешила куда угодно каждую секунду своей жизни. Она с силой хлопала дверями, перебегала улицу на красный и засовывала в рот половину хот-дога, глотая не жуя. В том проявлялся ее безудержный французский (на четверть итальянский, кстати) темперамент, демонстрация ее собственной огненно-жаркой натуры.

В Японии, где лишний взгляд на оппонента – да что там, слишком жесткое произношение буквы «у» – мог считаться невежливым, ее нрав проходил большое испытание. Бесконечное ожидание, которым местные, казалось, упивались, душило ее. Душила эта коллективная, единодушная поддержка старого образа жизни – сколь Бенни ни билась бы, она была всего лишь иностранкой, привыкшей в своей индивидуалистической Европе к мысли, что один человек может сдвинуть Землю.

Японцы, возможно, тоже могли сдвинуть землю, но им это не было нужно. Как не были нужны Бенни бесконечные отчеты, которые она заполняла по образцам, часы ожидания перед закусочными, предзаказы всего что только можно за полгода и так далее.

И все же она поселилась здесь.

После прохождения первого шестимесячного обучения в жандармерии она бросила пакет документов на стол отцу и заявила, что уезжает. Это был ее способ сказать «до свидания». Она выехала в Англию, не прижилась там, затем вернулась и двинулась уже на восток. Сложно было сказать, почему именно Япония – с ее дурацкими правилами, которые написаны лишь в головах у местных. Даже с высокой от природы адаптивностью пришлось попотеть. К выходу на службу в полицейский участок половина тех, с кем она познакомилась в языковой школе, уже покинули страну.

Макото Кион был стопроцентным японцем. Он не умел делать ничего, что обходило бы правила. Природную наблюдательность он прятал от начальства. Казалось, это было каким-то негласным соревнованием: выделись так, чтобы никто не заметил. Бенни, кричащая о любом успехе, выглядела дикой мартышкой, повисшей на прутьях.

Социальные нормы были тюрьмой – для нее. Для него же это был повод выпустить внутреннего плута порешать задачки: как бы нарушить правило, не нарушая правила.

И все же здесь, в крошечном городке на окраине холодной страны, что покрывала темные тайны стопкой вежливо-неловких улыбок, она была свободнее, чем где бы то ни было еще.

Потому что она сделала выбор.

Делать выбор, придерживаться его – вот что было настоящей роскошью. Не золотые унитазы, шампанское рекой или безделушки за тысячи долларов. Пройти сквозь осуждение, саркастичный смех, бесконечно подвижный клубок злых языков – позволить себе вырваться из-под пристального взгляда и жить так, как считаешь нужным.

В этом Бенни не было равных.

– Свободна, – бросил шеф, отложив папку, которую она принесла. Бенни вытянулась по струнке и отдала честь. Спустя двадцать секунд ее ноги ступили на раскалившийся асфальт.

Подошвы, казалось, могли оплавиться, обнажить перед городской сковородой ее огрубевшие стопы. Бенни знала, что это всего лишь иллюзия: не в первый раз она столкнулась с летней японской жарой. То ли еще было где-нибудь в Фукуоке! Город N легко отделался.

Она повернула ключ зажигания и отвернула его назад уже возле дома. Прохлада, царившая на лестнице за металлической дверью, почти обнимала ее. Бенни привычно торопливо взбежала по ступеням и потянула на себя дверь квартиры…

…которая встретила ее тишиной.

Бенни даже немного растерялась.

После произошедшего накануне она решительно скомандовала Хёураки переехать к ней. Мало того что жила она с одними мужчинами… так еще и в совершенно небезопасном месте. Засвеченном учеными, спецслужбами и еще черт знает кем. Уайтблад уполз, поджав хвост, но дух правительственного глаза, вглядывающегося в ожившие предметы под огромной космической лупой, никуда не делся.

Бенни знала, как дорого это может обойтись.

Бенни знала, что так будет лучше.

За тот тихий вечер, что они провели вдвоем, Бенни успела привыкнуть… к тому, что больше не была одна.

К тому, что одиночество, поселившееся вместе с ней после ухода Киона, покинуло стены ее дома.

Она прошла на кухню прямо в обуви и сбросила сумку на одинокую табуретку. Заглянула в холодильник. Включила и выключила свет в ванной. В другой части квартиры, там, где ютилась по пыльным углам темнота, ее ждало нечто ужасное. Она поняла это, как только переступила порог квартиры. Все ее существо ощутило: Хёураки здесь нет.

Так и не решившись пройти в дальнюю комнату, Бенни опустилась на пол и заплакала. Слезы ярости, которые она проливала по Киону, стали слезами горести, покинутости, бессилия. Слезами брошенной матери. Себя вдруг стало так жалко… Хотя Бенни знала, что потери неизбежны, старое отрывалось от нее с мясом, освобождая место для чего-то неизвестного и, пожалуй, очень грустного. Потому что их обоих больше не было с ней.

Такова была суть свободы: отпустить то, что держишь крепче всего.

Теперь, когда ее слезы отомстили за слезы ее отца по ней самой, все наконец встало на свои места.