Иногда Якко задумывался. По-настоящему, не как обычно. Его мысли текли неровно, будто у реки разума были слишком высокие кочки. Ему то и дело приходилось огибать бесчисленные препятствия. Чьи-то лица, например. Память тоже заметно мешала. Что еще? Еще желание говорить в микрофон – оно было таким сильным, что превращало любой мыслительный процесс в выступление на воображаемой сцене.

О чем это он? Сегодня зал был опустелым – здорово, если так посмотреть. Никто не кинет в тебя помидором, если шутка не удастся. На его выступления билеты по завышенным ценам, вы же уже знаете?

Но был и минус – никто не может подсказать, если ты вдруг запнулся.

Вот и сейчас. Запнулся.

Солнце зашло за тучи. Где-то там, в бессознательном, куда есть доступ только у настырных самоанализаторов с комплексом неполноценности вроде Эйхо, крутилась пластинка; в какофонии звуков звучал голос Джа, повторяя одно и то же. План. Их невероятный в своей простоте и гениальности план.

Который сломался на втором же этапе.

Якко сидел на земле, раскинув ноги, как тряпичная кукла. Его нелюбимое сравнение, если спросите. Якко сидел на земле, а над его головой валил непроглядный черный дым. Земля была сухой и кое-где уже растрескалась; редкие ростки особо отчаянных сорняков пытались захватить ее, а вместе с ней и мелкий гравий, и каменные шпалы, и длинные сияющие рельсы.

Да, рельсы. Они же на железной дороге.

Бесконечные провода натянулись над его головой – чтобы удержать тяжелые серые облака. Что ж, верх и низ мы рассмотрели, а что по бокам?

Справа. Брызги крови легли на лицо Якко. Он стер их, не глядя, вместе с частью грима. Они испачкали кромку рукава.

Сзади. Голос Эйхо – и давно он научился так громко кричать? – пронесся по долине, отражаясь от скелетных остовов сошедших с рельс поездов. Сколько их?

Слева. Два, три, быть может, пять. Шипение диктора в мегафоне вызывало раздражение. Вагоны переплелись, превращаясь в одну большую блестящую цепь. Послышался звон стекла. Это от отчаяния – некоторые люди, достаточно смелые, выбивали окна, чтобы выбраться наружу.

Наружу, где был Букими.

Спереди.

Букими поднял шляпу и прокрутил ее в пальцах. За его спиной, удерживая человека за ворот, стоял Гэндацу. Он уже не казался таким ребячливым. Его взгляд стал острым – и он смотрел на задыхающегося от дыма Якко, распластавшегося по земле.

Что ж, вернемся на час назад.

Двери автобуса задержались, прежде чем отвориться; Якко смело шагнул в толпу ожидающих. Люди стояли шеренгами – ах, эта привычка японцев стоять в очередях! Якко протиснулся между парой крепких молодцов и свернул на юг. Здесь, между склонившимися деревьями вишни и крошечными жилыми домиками, притаился магазинчик.

Это ему Муко сказал, что, честно говоря, вызывало немного опасений. Якко считал, что Муко как бы просто сверток ниток, запихнутый в человеческую кожу, – что ему знать о мире? Однако тот притащил с собой проигрыватель и даже пластинку. Одну.

Когда Якко впервые дотронулся до нее, у него побежали мурашки. Подобные, хрупкие точно крылья бабочек, вещи легко умирали в огне. Огне, который когда-то могла сотворить его воля. Будто гигант, держащий крошечную мышь, он повертел пластинку в руках и вернул ее без единой царапины.

Это воодушевило его больше, чем он мог предполагать. Это была мысль о человеческой жизни, заключенная в тонком диске, – мысль о том, что можно дотрагиваться до чьей-то судьбы и не ломать ее.

Мысль, подтверждавшая все, что он успел выучить за эту долгую неделю.

Якко верил в совпадения, особенно в многоразовые, коварно подбирающиеся к тебе совпадения, которые с каждым ударом выбивают все больше земли у тебя из-под ног.

Якко, в общем, захотел свою пластинку.

Он выглянул из-за угла – широкого бетонного забора, ограждавшего частные земельные владения, – и вздохнул. Он улизнул тайно, как это делают все мальчики со слишком строгими мамами, и, кроме того, с набором для побега – пачкой арахиса из бара и взятыми без спроса деньгами.

Отчего-то купюры оттягивали его карман сильнее, чем он ожидал. Мир вообще любил переворачивать его позицию с ног на голову. Прямо назло, да?

Якко неторопливо миновал богатый сектор вместе с парой праздных зевак и свернул в крошечную рощу исторического квартала. Здесь были старые домики из потемневшего от времени дерева, и еще – лестницы с низкими каменными ступенями. Они с Букими любили прохаживаться здесь, когда воздух еще был холодным, а дни – веселыми. Якко пробрался под сенью вишни; цветки давно сбросили лепестки и отпали, и на смену яркому бризу пришел плотный запах коры.

Мир был точно под лупой: солнце жгло, листья укрылись пылью, пел раскалившийся металл: он был повсюду – в остовах зданий, в перилах и на стесавшихся краях ступеней, в трубах, бочках, арках: он обнимал стекла и держал флаги.

Он давил на Якко.

Якко вдруг остановился: магазинчик показался впереди, по ту сторону дороги: он, будто скромник, был слегка вдавлен внутрь авангарда крошечных лавок. Якко быстро отвлекся от него; над его макушкой замерла головка фонаря. Она будто смотрела на него. Якко издал усталый стон и обернулся.

– Выходи, идиот. Тебя видно на три квартала вперед.

Сэншу следовал за ним по пятам – это было ясно как божий день. Как же обойтись без заботливой слежки от мамочки всего вещевого сообщества? Сейчас выйдет из-за угла и начнет отчитывать его со всей присущей ему неуместной лаской: я все понимаю, тебе это нужно, но так ведь нельзя. Тьфу!

Фигура замерла за углом – Якко видел ее длинную, размазанную по плитке тень – и затем пришла в движение. Он показался перед Якко целиком, с головы до ног, замотанный в десяток черных дизайнерских тряпок. На носу водрузились очки с желтыми стеклами.

Эйхо.

Якко отшатнулся. Это было… чересчур.

– Ты… – Якко осекся, мгновенно забывая, что хотел сказать. Эйхо двинулся к нему: его плотно сомкнутые тонкие губы были оскорблением, как и его уверенный вид, хмурое лицо, его… Все? Да как он посмел?!

– Знаешь что? Вот уж кто не имеет права за мной следить, так это ты. Ну, еще Муко он тоже, вообще-то, провинился. Эй! Ты слышишь?

Эйхо подошел так близко, что Якко невольно попятился. И куда делся тот жалкий продавец из стойенника? Где мальчишка, который боялся бабочек и прятался за него, как за последнее препятствие перед смертью? Куда он подевался и кем был этот мужчина с опасным блеском в глазах?

– Куда ты идешь? – спросил он. Его голос был тихим, как и всегда. Осталось-таки что-то от настоящего, гляди!

– Это не твое дело. Ты вообще кто? Миротворец? Сталкер? Зачем за мной увязался, что, других глупых дел нет?

Эйхо выдохнул сквозь зубы. Якко с удивлением обнаружил в нем способность злиться. Это был вообще… вообще не его Эйхо! Что это такое делается?!

– Ты украл деньги. – Эйхо сложил руки на груди. Этакий заправский крутой парень, еще и в кожаной куртке с косой молнией – в такую жару. Якко спародировал его движение, неловко поведя плечами, чтобы он устыдился, но эффекта это не возымело.

– И что, ты думаешь, что я тайно финансирую террористов?

Эйхо помолчал секунду, а после пожал плечами. Якко вдруг перестало быть весело. Значит, он… такого мнения? Якко обиженно поджал губы и, достав пачку купюр из внутреннего кармана, швырнул их прямо в Эйхо. Ударившись о его лицо и плечи, они рассыпались и разлетелись по тротуару.

– Забирай, раз так нужны. Без вас справлюсь.

Якко развернулся и двинулся дальше к магазинчику. Рука легла на его плечо, он дернул им порывисто, с такой силой, что едва не уронил сам себя. Глаза защипало. Неважно, сколько людей верят в тебя, – всегда будет тот, который привязывает тебя ко дну своим сомневающимся, подозревающим взглядом.

Или – все же важно?

Якко осенило. И почему он просто не позвал Камо-чана? Они могли бы посмотреть на пластинки вместе, он ведь наверняка понимает в них гораздо…

Земля под ногами двинулась. Все мысли вышибло из головы Якко одним сильным толчком. Он подался вперед и схватился за фонарный столб. Следом за одним толчком пришел второй. Качнуло сильнее. Люди, прогуливающиеся вдоль дороги, опасливо заозирались. Якко повернулся к Эйхо. Их взгляды, пересекшись, выбили искры, но еще – озарились пониманием. Не сговариваясь, они бросились на восток, где тянулась длинная ветка железной дороги.

Когда земля задрожала, зеленый чай выплеснулся на стол. Сэншу сморщился. Джа, следящий за ним точно коршун весь последний месяц, уже почти успел вскочить на ноги. Хёураки перевела взгляд с одного на другого.

– Не надо. Я сам.

Сэншу не без труда поднялся на ноги. Несмотря на то что мышцы остались ослабевшими, ему было гораздо лучше: он ощущал, что кости двигаются правильно, что тянутся жилы и связки, что механизму не хватает немного занятий и, может, недель или месяцев, чтобы вернуть ему полноценную способность ходить. И – он не собирался отказываться ни от одного, даже самого малейшего повода напрячь мышцы.

Иногда Сэншу задумывался: что именно делала Хёураки? Она будто отбирала правильные, уцелевшие куски реальности у какого-то другого мира и помещала их здесь, в этом пространстве. Было ли это манипуляцией временем, как то, что делал он сам? Но почему тогда… она сама управляет этим?

Некогда новорожденный Сэншу едва успел открыть глаза, но уже знал – время властвует над ним. Время решает, когда он может вмешаться. Вся его жизнь подчинилась этому правилу – всему свое время. И в прошлой его жизни, и в этой правила были в самой структуре мира, и он не имел права их ослушаться.

Кроме одного-единственного раза.

Сэншу перевел взгляд на диван: Якко не ютился в углу, выдавая наобум речи, как генератор случайностей. Где же он был? Сэншу успел сделать лишь один шаг, когда земля содрогнулась с большей силой, и он, не удержавшись, повалился на пол.

Сбитый стул упал сверху. Джа тут же подлетел к нему. Сэншу застонал.

– Время пришло. – Его глаза стали совсем чистыми, и в радужке заплясали пузыри. – Посети онсен тетушки Нунны. Привези Дайкоку-сана с севера к станции Матаги. Кажется, нам нужно туда…

Его взгляд остановился на поднявшейся на ноги Хёураки. За ее плечом показалась макушка Муко. Джа нахмурился.

– «Нам» – это нам с тобой?

– Я уже дал тебе указания.

– Но…

– Не спорь. – Когда Сэншу вновь посмотрел на Джа, тот вздрогнул. Этот суровый, решительный взгляд он видел лишь дважды: когда уходил Якко и когда пришла пора забирать Эйхо…

Оба раза принесли Сэншу страдания.

Джа кивнул и встал, не подав Сэншу руки. Это выводило его из себя: слепая готовность делать как должно, несмотря на то что пострадаешь сам. Неужели мало того, что он уже пережил? Сэншу – Джа ощущал это без слов, жестов и прочей мишуры, там, на самом высоком уровне, где их умы сливались воедино, как у самых близких по духу людей, – был отчаянным, внутри него простирался безбрежный океан, толкавший его раз за разом вести других.

Ценой своего благополучия.

Джа схватил куртку с вешалки. Свет мигнул. Джа хотел бы – всего на одну минуту, – чтобы этого бара не было вовсе, не было этой дурацкой силы, прошлого и настоящего, а еще – будущего, которое оставляло ему роль наблюдателя, пока его лучший друг разрушал себя до основания.

– Когда встретишь Камо, – произнес вдруг Сэншу, и Джа остановился, все его тело превратилось в камень, напряжение сочилось порами, – скажи ему, чтобы шел на запад. Это не их бой.

Джа ничего не ответил. Он шагнул вперед и захлопнул за собой дверь.

Сэншу приподнялся на локтях.

– Подадите мне коляску, друзья? – Он улыбнулся. – О Гоюмэ-чан! К тебе тоже будет просьба.

Появившаяся из темного провала коридора Гоюмэ не стала задавать вопросов. Ее путь лежал на север, туда, где одинокий скованный человек принимал свою судьбу в медитациях посреди огромного металлического чана. Как здорово, когда у дверей тебя ждет красный «Крайслер», верно?

Итак, Якко сидел на земле. Эйхо подскочил к нему; краем глаза Якко заметил, что его роскошная куртка с косой молнией блестит красно-коричневым.

– Вставай. – Эйхо похлопал его по плечу.

– А то что, меня посадят?

Эйхо фыркнул.

Букими полусидел на возвышенности: на боку поверженного товарного вагона он расположился, свесив ноги. Шляпа слетела вниз и накрыла залитый топливом росток. Гэндацу показательно размял пальцы.

Якко быстро осмотрелся. «Число смерти», казалось, были вдвоем: ни сумасшедших сестер, ни людей-собак в разноцветных тряпках. Ни Овечки. Впрочем, и двоих хватало, чтобы навести шороху. Изломанные, изогнутые вагоны заполнили землю, будто тела на поле брани; их отвратительные пасти смотрели в небо. Якко знал: главная опасность здесь не пижон в гавайской рубашке – Букими, по секундам отсчитывающий последние мгновения человеческих жизней, готовился поднять свою бессмертную армию.

Перед лицом Якко вдруг появилась ладонь. Якко уставился на нее с удивлением. Он сместил взгляд от запястья и нашел, что с другой стороны к ней крепился Эйхо.

Эйхо протягивал ему руку.

Якко фыркнул и оттолкнул ее. Он вскочил на ноги; одна из стоп отозвалась болью, но это же ее проблемы, верно? Они с Эйхо синхронно задрали головы.

– Э, нет, ребята, сначала нужно пройти меня, – усмехнулся Гэндацу. Эйхо, не обратив на это никакого внимания, склонился к уху Якко:

– Что это у твоего приятеля с лицом?

– Он мне не приятель. И это я обжег его.

– Вот как. Фасоль не поделили?

– Эй! – рявкнул Гэндацу. – Я с вами говорю!

Якко усмехнулся:

– Если собираешься драться, тогда бери и дерись. Или только вагончики под откос умеешь пускать?

Ярость, возникшая в его душе в тот момент, когда появился Эйхо, изливалась из него на все вокруг. В этом был, пожалуй, определенный плюс: никто не сможет остановить Якко, когда тот злится.

Гэндацу шагнул вбок, широко присаживаясь. Якко увернулся; из-за его плеча возник Эйхо и повел руками. Шпалы задрожали; один за одним железнодорожные костыли вылетели из гнезд и обрушились на Гэндацу. Он охнул от боли и припал на руки; земля мелко затряслась. Грядущий толчок набирал мощь.

Якко оттолкнулся от рельса и бросился опрометью к пассажирским вагонам. Времени было совсем мало: на отдаленном куске железной дороги помощь прибывала долго, а люди, которые лишались жизни… Он ведь теперь был героем, да? Он просто не мог этого допустить.

Эйхо развернулся; рельсы с воем отломились от шпал и выгнулись точно гигантские щупальца. Якко видел, как Букими поднимается на ноги. Что, испугался? Да, его братец кого угодно может прихлопнуть!

Даже его самого.

Якко сглотнул горький ком и в три прыжка добрался до поваленного вагона. Он видел – теперь, когда оказался в центре кучи, – как люди выбираются через окна и выломанные двери. Ну что за умницы! Не стали дожидаться, когда…

– Господин. – Из окна одного из вагонов донесся слабый женский голос. Якко сразу понял, куда ему идти: жаром охватило хвост поезда; занимался огонь.

Тучи нависали все ниже. Послышались первые холодные всполохи бури.

Металл зазвенел. Земля задрожала под ногами, но тут же остановилась. Якко прислушался. В его голове беспомощный крошка Эйхо и вероломный злодей Эйхо находились по разные стороны оси координат, а между ними была пустота. Там, с другого конца этого узла, где он шарился, идя на зовущее его тепло и плотный запах горючего, был какой-то третий Эйхо, которого Якко никогда не знал.

К несчастью, у него не было времени разбираться.

Якко протиснулся между двух составов с повреждениями. Голос, уже нечленораздельно хнычущий, стал громче. Перед глазами Якко предстал изогнутый вагон; огромная вмятина пришлась на крышу. Колеса подломились, и еще Якко заметил двери – они выгнулись и превратили вагон в западню. Несколько соседних вагонов пустовало: на них не пришлось такого сильного удара, и Якко смутно ощущал тепло тел бегущих там, далеко впереди, людей.

Якко подобрался ближе и попытался оттянуть проломленную оконную раму. Уф, это оказалось сложнее, чем он думал. Эх, нашел бы несчастных Эйхо! В секунду бы все выпрямил, и бедные пострадавшие пошли бы гулять по своим делам.

Но сюда добрался он.

Якко бегло осмотрелся. Жар рос впереди, в первом вагоне. Огня еще не было видно. Земля, усыпанная осколками, в остальном была совсем голой. Никаких тебе полезных инструментов, Якко, никакой помощи от мироздания! Сам, все сам! Якко бросился к кабине машиниста и попытался сдвинуть дверь.

Не сразу, но она поддалась.

Якко протиснулся в узенький, оббитый белым пластиком предбанник. Первым, что он увидел, была широкая приборная панель: из-под нее валил едкий черный дым. Часть креплений оплавилась, валялось сбитое высокое кресло. Тело машиниста раскинулось ничком, помутневшие глаза выпучились и уставились перед собой. Якко передернуло. Нет, ну все-таки превращаться в предметы после смерти гораздо эстетичнее.

Якко рванул вперед и с пинка оторвал пластмассовый корпус. Дым заполнил кабину за считаные секунды; он с усилием врезал какой-то металлической штукой по стеклу. Едва кислород добрался до электроники, та воспламенилась. Якко сорвал китель машиниста с крючка и принялся тушить приборную панель. Ох, был бы огонь подвластен ему! Он бы такое…

Якко остановился. Огонь прибился, но жар набирал обороты; черный дым обступил его, царапая гортань. Якко сглотнул горечь. Посмотрел на свои руки. Протянул их к центру управления и с силой втянул воздух.

Бронхи свело спазмом. Якко с трудом удержал кашель внутри. Жар пополз по его жилам, обжигая мягкие ткани, оставляя на коже красные змейки. Он набирал его, как шарик набирает воздух, вбирал все больше: тот заполнял его тело удушливой уютной сонливостью.

Он тяжело отступил, вдруг стал таким неповоротливым. С правой стороны зароилось движение; Якко медленно повернулся к его источнику. Тело машиниста мелко тряслось, точно в припадке. Якко тяжело вздохнул. От этого Букими одни проблемы…

Женский крик разрезал тишину. Якко с трудом перевернул кресло, накрывая им пытающееся совладать с руками и ногами тело.

– Полежи здесь, приятель, – бросил он и выпрыгнул из кабины.

Каждое движение давалось тяжело, будто он пробирался сквозь толщу заледеневшего снега. Он достиг начала вагона-западни. Остановился, чтобы подышать. С кожи сорвался первый полупрозрачный пар. Голова с трудом соображала. Якко дотянулся до металлической обшивки и дал жару волю.

Стремительно, точно выстрел, жар пустился наружу сквозь его пальцы. Металл легко поддался, краснея, движению ладоней. Увы, он льнул к коже, привариваясь, добираясь до мяса, превращая руки Якко в тяжеленные, пронизанные сталью гири. Он сжал зубы. Постепенно весь жар покинул его, и весь мир объял жгучий холод. Руки дрожали – от щемящей боли, от жуткого скрежета, с которым шевелились суставы, и еще – от непомерной тяжести.

Кусок стены вагона отвалился. Люди замерли у рваной огранки. Якко отшатнулся и припал к колесу.

– Валите давайте. Быстрее, пока не закончили как…

Машинист. Его сломанные в нескольких местах руки обвили Якко за шею. Вместе с ним пришел стойкий запах паленой резины. Якко попытался сгрести его руки своими пальцами, но те застыли закованными в металле. Ах, какая скульптура! Интересно, как это скажется на его вещевом теле?

Усталость. Смертельная усталость навалилась на Якко с новой силой. Он даже подумал – всего на мгновение – может, ну его, а? Зачем он вечно бьется, как проклятый, над этой дурацкой жизнью, трясется над ней, как Эйхо и остальные? Он ведь никогда таким не был. Жизнь всегда была не более чем шуткой. Если это так, то почему он должен быть серьезным?

Его губы сами собой растянулись в улыбку. Чужие пальцы сомкнулись плотнее.

Джа добрался до онсена тетушки Нунны быстрым шагом. Он устремился внутрь, на ходу сбивая полку для обуви; туфли и гэта разлетелись по прихожей. Сверху угрожающе зашаталась декоративная тарелка. Тетушка Нунна оторвалась от сбора камешков-фишек с доски го.

– Добро пожаловать. Сегодня прибыла первоклассная расслабляющая соль.

Она улыбалась; Джа чувствовал себя суетливым глупцом под этим всепрощающим взглядом. Он вдохнул поглубже, заставляя себя замедлиться. И затем – склонил голову в поклоне.

– Мне нужен Дайкоку-сан. Для очередного опасного дела, в которые мы без конца втягиваем вашу семью.

Что ж, это было, по крайней мере, честно. Нунна прикрыла глаза: ее круглое расслабленное лицо казалось ликом просветленного, не ведающего всей этой мирской суеты.

– Боюсь, мой друг, мне придется вас разочаровать. Дайкоку-сан отбыл этим утром. Нет никакой возможности, чтобы вы увидели его до завтрашнего утра.

Джа замер, непонимающе глядя на нее. Мысль в его голове кружилась, и он никак не мог заставить ее сформироваться полностью. Дайкоку-сана… здесь нет? Он не сможет привезти его с севера к станции Матаги?

– Но Сэн-чан сказал… – Он вдруг осекся. Его взгляд из озадаченного стал охотничьим. Он сделает иначе. Сделает по-своему.

– Скажите, Нунна-сан, не забрал ли Дайкоку-сан крысят?

Нунна задумалась на мгновение, а после улыбнулась.

– Нет, они здесь. Разносят очередной номер, я так полагаю. Хотите, чтобы я подготовила их к отъезду?

Джа глубоко поклонился.

– Да, если можно. Я хотел бы вновь принять заботу о них на себя.

– Да будет так. – Нунна сложила гобан[14] на стойку и завернула в левое крыло. Джа отошел к низкому столу и взвесил в руках чайник. Должно быть, он успеет выпить немного чаю.

Огни улиц зажглись раньше времени: еще не успело пригнуться к горизонту солнце, как неоновые всплески заполонили улицу со скромным дорожным храмом. Бенни плелась по ней, спотыкаясь. Сегодня автомобиль не преследовал ее, и оттого ей сложнее было отогнать мрачные мысли. Если Уайтблад и его команда не следили за ней, то кто знает, где они были?

Что делали?

Бенни огляделась еще раз и юркнула под сень храма.

Внутри ее уже ждали.

– Что стряслось? – спросила она вместо приветствия.

Сэншу стремительно подъехал на инвалидном кресле; Муко едва успевал за ним. За их спинами осталась стоять, потупив взор, Хёураки. Бенни замялась, глядя на нее: внутри поднялась волна незнакомого ей чувства, от которого, казалось, плавятся и обмякают руки и ноги.

– Я хотел бы попросить тебя побыть здесь. Приглядеть за Хёураки-чан.

Бенни не ответила, лишь быстро закивала.

– Что-то случится?

– Да.

– Тогда… – Она смотрела на девушку со странным смущением. Лицо Киона… переставало быть его лицом. Хёураки постепенно, против собственной воли, присваивала его. – …Может, мне лучше найти других полицейских?

Сэншу задумался.

– Я могу спрятать ее. У себя. Там ее точно никто не будет искать. А затем взять службы на себя.

– Пожалуй, это хорошая идея.

Бенни обогнула Сэншу и присела за столик, у которого стояла Хёураки. Послышался звук закрывающейся двери. Бенни растянула губы в неловкой улыбке.

– Знаешь, я не очень хороша в смешивании коктейлей, но… мы можем попрактиковаться. У меня, кажется, даже оставалась бутылка текилы.

Хёураки не сводила взгляда с дальней стены, где закрывшаяся дверь взметнула ворох невидимой пыли.

Сомкнувшиеся на шее пальцы вдруг разжались. Якко распахнул глаза. Надо же, даже ни одной молитвы вспомнить не успел! Сквозь боль он дернулся вперед, на ходу разворачиваясь. Первым, что он заметил, были светящиеся струны, обвившие тело бьющегося в оковах мертвеца. Они сияли розовым, будто был апрель, и чистое цветение вишни наполнило их изнутри. С этим Якко не приходилось встречаться.

Мертвец вдруг стал спокойнее: он перестал биться, а после и вовсе опустил руки. Его лицо расслабилось: ужасающая посмертная гримаса обвисла, глаза смотрели невидяще перед собой.

– Лети. – Якко узнал голос Муко. Тело машиниста вдруг обмякло и провисло на струнах; свечение тоже исчезло. Струны опустили тело на землю, сложив руки на груди, и вернулись в рукава; Муко стоял на отдалении, и серебристые волосы казались стальными в слабом из-за тяжелых туч свете.

– Что ты сделал с ним?

– Отделил от боли. Упокоил, – сказал Муко.

– А, знаю такие штуки. Называется психоаналитика.

Муко изогнул брови:

– Что с твоими руками?

Якко подскочил на месте. Точно! Люди! Он бросился опрометью к вагону, в котором прожег дыру, но не обнаружил внутри ни одной души. Он поплелся вдоль поезда и выглянул из-за кабины. Десяток человек бежали впереди; за ними ковыляло еще несколько хромающих бедолаг. Якко развернулся на месте, возопив громкое «Яху!», но тут же свалился, потеряв равновесие от приступа головокружения. Это его рассмешило.

– Видел, дурачок? Они бегут! Они бегут!

Муко покачал головой и склонился к Якко, чтобы поднять его на ноги. Вместе они поковыляли прочь из эпицентра столкновения.

Якко вдруг остановился:

– Погоди. Если ты тут, то где?..

Сэншу выкручивал колеса со всей возможной силой; кресло трясло на камнях, оно спотыкалось о каждый встреченный пучок травы. Время как будто работало против него. Стоп. Хватит. Такого просто не может быть. Он взглянул на запястье. Ах да, он ведь не носит часов. Что-то должно было произойти – он ощущал движение мировых плит где-то между бегом невидимых стрелок: секунды нашептывали ему, не было никаких сомнений, и все же… как тяжело давались эти движения!

Сэншу остановил кресло и отстегнул костыль от спинки. Упер резиновый наконечник в сухую землю. На счет три! Он потянулся вперед и, припав на костыль, выпрямился на трех точках опоры. Что ж, вышло с первого раза! Очень неплохо для того, кто еще пару дней назад и на диван садился-то с трудом.

Он сделал шаг. Еще один. Получалось быстрее, но все еще недостаточно.

Недостаточно.

Это слово-паразит, подразумевающее, что есть где-то там, еще выше, чем ты можешь допрыгнуть, некая линия безопасности – сделаешь так, как нужно, и над тобой никогда никто не засмеется. Весь этот перфекционизм был ложью – таким же костылем, как тот, что он сжимал в руках прямо сейчас, – только сотканным из ошибочных надежд.

Сэншу добрался до Эйхо в том темпе, какой мог себе позволить. Тот припал на колено и держался за повисшую руку. Земля здесь была вспахана; острыми шипами каменные сталагмиты прорывались сквозь сопротивление корней в попытках нанести Эйхо еще один удар.

Завидев Сэншу, Гэндацу усмехнулся:

– Как говорят китайские мудрецы, низкое – основа для высокого. Пора вам занять свое место в основании величия Букими-сана.

Сэншу отпустил костыль и рухнул рядом с Эйхо. Тот, тяжело дыша, смотрел на него своим привычным меланхоличным взглядом. На нем не было очков. От этого он казался таким близким – и беспомощным. Не спрашивая разрешения, Сэншу отогнул ворот куртки и стянул ее с плеча Эйхо. Тот зашипел от боли, с силой сжимая зубы. Сэншу зашарился по карманам и тяжело вздохнул – все его вещи остались в кресле.

– И все же ты сражался… – сказал он Эйхо. Его лицо вытянулось.

– Что?

– Мне известно, как в тебе проявляется отчаяние. Это выражение тоже хорошо мне знакомо. – Сэншу в несколько рывков оторвал рукав и разорвал его на полосы. – Ты так вырос, Эйхо-кун.

– Я вам не мешаю, парни? – Гэндацу нахмурился. – Вообще-то, я говорю, ничего?

Среди шума города: рычания моторов, пения сирен, гула голосов – послышался отчетливый металлический лязг. Сэншу взглянул на запястье. Этого он и дожидался? Эйхо обернулся, и Сэншу ощутил, как его дыхание становится легче. По железнодорожным путям неторопливо брела Гоюмэ; рядом с ней неровно шел сгорбленный человек среднего возраста: его рыжие волосы торчали в разные стороны и прикрывали грязные уши. Одежды, в которые он был облачен, были настоящим буйством цвета. Перед собой он толкал тележку – самую обычную решетчатую тележку из супермаркета.

– Это… – начал Сэншу, но голос Гэндацу его перебил:

– Окадзаки-сан?

Он тотчас сорвался с места и пронесся мимо Сэншу и Эйхо так, будто они были не более чем парой побегов осоки. Это не укрылось и от Букими, который прохаживался по верху поваленных вагонов.

– Тебя не слушают, – строго сказал Окадзаки и тут же отвесил Гэндацу добротный подзатыльник, – потому что ты все делаешь неверно. Чтобы завладеть чужим вниманием, нужно отнестись к слушателю с уважением. А какое может быть уважение, если ты их побил, да еще и смысла учения не понял?

Гэндацу выглядел нашкодившим щенком. Гоюмэ улыбнулась: ее вид вдруг стал совсем цветущим, лицо наполнилось красками, и появился румянец – будто она сама только-только приехала с Окинавы.

– Простите, учитель. – Гэндацу низко поклонился.

– А смысл учения вот в чем… – Окадзаки обогнул Гэндацу и потолкал тележку дальше. – Низкое становится основанием для высокого, и потому, взвалив на себя высокую ношу, будь уважителен и бережен по отношению к тем, кто служит тебе основанием. Ибо нет их – нет и тебя.

– Звучит так скучно, что я перестал слушать на слове «смысл». – Букими перепрыгнул на ближайший вагон и звонким шагом приблизился к Окадзаки. – Я выше, а Гэндацу мое основание, и не нужно ему никакого уважения. Да, Гэндацу? Закопай-ка ты их побыстрее, раз уж они ни тебя, ни меня не могут как следует развеселить.

Гэндацу замялся. Окадзаки не смотрел, но его душа будто была обращена к нему. Букими изогнул бровь, как бы не понимая, отчего возникла вдруг задержка. Гэндацу взял себя за локти. Букими склонился к нему, напирая с двухметровой высоты. Гэндацу с усилием сделал шаг, и тогда Окадзаки обернулся.

– Этому я учил тебя? Выполнять приказы тех, кто не знает ни совести, ни разума?

Сэншу глядел во все глаза. Этот маленький во всех смыслах человек – а он, без всяких сомнений, был человеком – выглядел столь незначительным, но почтение невольно пробиралось в сердце любого, кто слышал его голос. Любого, кроме Букими. Окадзаки добрался до Эйхо и отпустил тележку.

– Это тебе. Пригодится.

И двинулся дальше. Гоюмэ поравнялась с Гэндацу и игривым выпадом заглянула ему в лицо. Он был бледным, сжавшимся, совсем растерянным. Эйхо, оценив забинтованную рану, поднялся на ноги и протянул Сэншу руку.

– Мы еще не знакомы, – сказал он Гэндацу, – но если я что и усвоил, так это то, что идти нужно туда, куда зовет сердце. Если придет время вернуться к тому, что когда-то оставил, оно скажет. Ты – свой единственный ориентир. Ни я, ни они.

Улыбка Гоюмэ стала кошачьей; их взгляды встретились, и теперь мягкая нега, озарившая ее лицо робким сиянием, пела о прощании. Эйхо не спорил: он глядел в последний раз в собственные глаза на ее лице. Прощай, напоминание о смерти. Да здравствует жизнь!

Гоюмэ сжала пальцы в кулак и, не глядя, толкнула Гэндацу в плечо. А после – двинулась следом за Окадзаки.

– Я чего-то не понимаю? – фыркнул Букими.

– Почти ничего, если честно. – Сэншу усмехнулся.

Гэндацу выпрямился и расправил плечи. И последовал за Гоюмэ.

Путь Якко и Муко лежал сквозь дым и металл. Со струнами второго продвигаться стало легче: они заглядывали в окна, выбивали двери, отрывали обшивку. Методично им удалось прочесать пару десятков вагонов. У юбилейного двадцатого Якко остановился и повел носом.

– Чуешь? – Он повернулся к Муко. Тот развел руками. Он весь был какой-то удивительно беспомощный – исполнял указания Якко, но в остальном забивался в углы и ничего больше не делал. Якко только сейчас обнаружил, как сильно Муко зависел от яркой личности рядом. Уже просто выйти дома без разрешения для такого человека было подвигом, что уж говорить о том, что он…

Сбежал.

Якко изогнул брови с каким-то еще не вполне осознаваемым им сожалением. И он сам, и Муко, и прочие, кто окружал Букими, с кем он обращался пренебрежительно, бесстыдно и бесцеремонно, кого не любил, не берег, – все они освобождались, вырывая его с корнем из собственных тел, душ и разума.

Как же негодяй добивался преданности?

От размышлений Якко оторвало утробное рычание. Запах, о котором он спрашивал Муко, – свежий цветочный аромат, бьющий в ноздри с силой целого цветочного магазина, забрался под одежду. Якко ощущал: парящая в воздухе пыльца обволакивает его, будто помещая в кокон.

В два шага он приблизился к Муко и накрыл его нос и рот ладонью.

– Отойди как можно дальше. Не вдыхай, пока не отойдешь. И следи. Не знаю, есть ли в твоих нотах такая, которая вытащит меня, но будем надеяться, что тебе вообще ничего не придется делать. Договорились?

Муко замычал что-то в его ладонь. Ну поспорь еще тут! Якко взял его за плечи и, развернув, подтолкнул. Сам же двинулся навстречу запаху.

Тот становился то сильнее, то слабее: виноват был ветер, и первые капли грядущего дождя, очищавшие воздух, делали запах щекотным. Когда Якко добрался до конца вагона, рычание раздалось вновь; оно звучало, когда его стопы дотрагивались до земли, и прекращалось, стоило ему замереть. Море волнуется раз. Якко обернулся. Муко стоял на отдалении, забившись между металлическим сором, и широко улыбался. Ха, ну, зрители его по-прежнему любят, так-то!

Под угрожающие звуки, вызывавшие в нем прилив адреналина, Якко сбил осколки стекла с оконной рамы и подтянулся, наполовину вваливаясь в вагон.

– Я тебя не вижу, – сказал он запаху цветов; это был аромат вишни, усиленный в сотню раз, будто против него на ринг вышел целый баллон освежителя воздуха. – Но я не причиню тебе вреда. Так что выходи, и я уведу тебя в безопасное место.

Рычание прекратилось. Якко подозревал – по странностям в воздухе, – что это была не кошка.

Подтянувшись к верхней раме, он забрался в проем полностью, а после спрыгнул внутрь. Послышался звон стекла. Запах собрался зудом в пазухах; заслезились глаза. Нет уж, этого он в бар не потащит – пусть Дайкоку его к себе забирает! Они любят добавлять аромамасла в воду – вот им и новый сотрудник!

Якко шагнул мимо сидений: часть из них была оторвана от металлического остова, и почти все потеряли обивку под синюю кожу. Потолок провисал, и под полками для багажа болтались куски проводов.

– Даю тебе слово, – осторожно начал Якко. Он чувствовал движение где-то в противоположном ряду. Чуть дальше по ходу несколько сидений сбило в кучу, и за ними, как он рассудил, получилось превосходное убежище. Во всяком случае, лично он спрятался бы там.

– Я не опасен. – Якко продолжил нести всякую околесицу, которую стремятся вывалить на дикого зверя приручающие его отчаянные парни. Вообще-то, он и правда был неопасен – по сравнению с Букими, например. Уставшее тело с трудом могло бы поддать жару, а руки застыли в одном положении так, что и нос было не почесать.

На мгновение Якко задумался – а зачем он вообще полез в закрытое пространство к неизвестному предмету без капли боевой мощи? Наверное, сущность его такая. Рискованная.

Якко приблизился к потенциальному укрытию очень осторожно, растягивая движения, точно акробат под куполом цирка. Из-за спинки кресла вдруг показались два уха с ложбинкой в центре: они, укрытые чем-то, похожим на шерсть, жутко пылили розовым цветом. Следом за ушами появился высокий гладкий лоб, а после – искаженное львиной формой лицо. Оно было прямоугольным; глаза, утопленные в череп, находились у самой переносицы и смотрели на него не мигая. Широкие пухлые губы обнажили острые зубы. Предмет был… довольно милым, если так подумать. По крайней мере, для законченных кошатников.

– Ты что-то вроде цветочной феи, да? – Якко улыбнулся, и предмет тут же выстрелил вокруг него несколько удушающих столпов пыльцы. Голова закружилась. Преодолевая желание срочно добежать до окна и вдохнуть свежего воздуха, Якко отступил и медленно отошел. Туда, где можно было дышать. Как они не заметили его искажения? Должно быть, оно исчезло во взрывах или… О, интеллект не был его сильной стороной!

Зато была непробиваемая харизма. Якко осмотрелся и взял в руки пустой бумажный пакет.

– Кис-кис? – Он состроил очаровательную мордочку, похожую на кошачью, и пошуршал пакетом. Предмет выглянул из-за сиденья. Теперь Якко увидел, что он худой и невысокий, как он сам. Пастельно-розовая ткань, которая собралась в широкие рукава, была полностью укрыта блестяшками. Это были головы фигурок, разноцветный бисер, коллекционные блестящие карточки, монетки, игрушки и прочий мусор из гача-автоматов. Просто розовая катастрофа, преступление против стиля! Якко не удержал смешка.

– Пойдем со мной. Мы уведем тебя в безопасное место, где большой и надежный Дайкоку-сан обязательно даст тебе немного паштета. У него много паштета! Ну давай же, крошечка, идем!

Якко двинулся спиной к покосившимся дверям. Выбравшись в проход, предмет передвигался на полусогнутых, держась от Якко в нескольких шагах. Едва Якко добрался до дверей, он просунул в них голову и зашипел:

– Муко! Муко-чан! Где тебя носит, чтоб…

Муко тотчас же выглянул, отчего у Якко сердце ушло в пятки. Ну что это за манеры, а?! Он пошуршал пакетом еще немного, а после просунул его через створки и протянул Муко.

– Быстро порви его на части и привяжи к своим ниткам.

– Привязать к ниткам? – Муко с сомнением смотрел на пакет в руках.

– Сделай бантики! Понял? У меня тут кошечка, давай не спорь!

Он просунул голову назад. Предмет подобрался близко: он присел, подтянув колени к подбородку, и смотрел, повесив когтистые руки, на Якко. Тот улыбнулся, не обнажая зубов, – широко-широко.

– Да, у Дайкоку-сана есть паштет. Ладно?

В проем между дверей просунулось несколько нитей; Якко посторонился, и на пол упало три маленьких бумажных бантика. Предмет склонил голову набок.

– Честно говоря, я не знаю, что такое паштет. – Он улыбнулся, и Якко задохнулся от возмущения.

– Так ты разумный! А зачем строил из себя зверье?! Я тут из кожи вон лезу, чтобы… а он!..

– Ты забавный. – Предмет перевел взгляд на Муко, заглянувшего в вагон.

– Я не забавный. Ну, то есть я, бесспорно, восхитительно смешной классный парень, но дело не в этом! Тут… тут опасно, так что давай, шевели булками, и пошли сдадим тебя туда, где никто не угрожает твоей дурной голове.

– Голове? – Предмет шевельнул ушами: его милое львиное лицо теперь выглядело лукаво, будто он украл что-то вкусное с чьей-то кухни.

– Как тебя зовут? – спросил Муко. Его слабый голос ничего не выражал. Якко скуксился – надо бы научить его значению слова «интонация».

– Кэхаку. Кажется.

Его губы сложились в улыбку, и с покрытой легким пушком кожи сорвалась волна пыльцы.

– Это Муко, я Якко, вставай и пошли. – Якко бросился к нему, быстро цепляя под локоть. Кэхаку прыснул в кулак. Якко поволок его наружу.

– Постой. – Кэхаку втянул носом. – Там дождь? Я не пойду.

Якко закатил глаза:

– Ничего с тобой не будет. Ты же не сахарный! – Он потянул Кэхаку с силой, но тот уперся.

– Ты сам говорил, что мне нельзя туда, где опасно…

– Ладно! – Якко отпустил его и обрушил кратковременную вспышку ярости на дверь. Хоть бы хны. Никакой солидарности. – Муко! Муко-чан, забирайся внутрь и посиди с ним, ладно? Когда дождь кончится, выведи его отсюда куда-нибудь, где безопасно. Я вас найду. Ну, как-нибудь. Просто присмотри за ним, хорошо?

Якко выбрался сквозь шатающиеся двери и отогнул одну для Муко. Он не спорил. Хотя бы тут было чему радоваться!

Якко спрыгнул на землю, едва не споткнувшись о собственные ноги, и с грацией тряпичной куклы направился назад, туда, где Эйхо в одиночку держал оборону. Ну или не в одиночку – Муко-то притащился. Значит, и остальные примчались, куда не звали. Спасибо им, конечно, но не от всего сердца. Погруженный в свои мысли, Якко завернул за вагон, выбираясь из клубка гадюк-поездов, и столкнулся с Овечкой.

Он весь был влажным. Дождь мелко моросил, почти неощутимо, пока не увидишь того, кто провел под ним много времени.

Якко отскочил, размахивая руками на манер карате. Овечка выпрямился и отряхнул слипшиеся волосы. За его спиной, бледный, как собственная тень, стоял Рофутонин: он был совсем безжизненным, обескровленным, почтенно удрученным, точно священник, приготовившийся читать панихиду. Якко тут же улыбнулся – нелепо, совсем глупенько – и загородил собой проход к Муко и Кэхаку.

– Ой, ребята… И вы тут… Ха-ха… Какими судьбами?

– Послушай. – Голос Овечки – такой весь из себя серьезный – заставил Якко поморщиться. – Ты говорил тогда… Можешь повторить?

Якко изогнул бровь:

– Букими тебе врет. Ты об этом?

Овечка вздохнул, тяжело и тоскливо – он был лицом разбитых сердец и медленно разлагающихся надежд; был восковой фигурой в память о тех, кто погиб без всякого смысла, с последней неизреченной фразой о любви на губах. Он выражал все то, что Якко отрицал, был оборотной стороной мира веселья и исступленного жара творчества.

Якко ступил вперед и взял Овечку за плечи; тот не стал сопротивляться, напротив, его огромные глаза уперлись в Якко, будто стремясь разложить его на слои и ощупать каждый.

– Я не знаю, что там у тебя в голове происходит, – произнес Якко, – но как тот, кто привык полагаться на свои способности и однажды потерял их, скажу: иногда с задачей ты должен справиться сам.

Взгляд Овечки переменился. Его лицо, вечно хмуро-унылое, просветлело и вытянулось.

– Встретишь Будду – убей Будду, – сказал он.

Якко замер на мгновение, а после осторожно убрал руки – ну его, сумасшедших трогать, вдруг оно заразно? Риск оправдан только тогда, когда оправдан, понимаете?

Овечка повернулся к Рофутонину. Тот смотрел на него с плохо скрываемой нежностью, как смотрят родители на первые шаги любимого чада. Взгляд Овечки скользнул ниже, он взглянул на собственные ладони и сжал их, будто взвешивая тяжесть рукояти.

– Я понял. – Овечка развернулся. – Окадзаки-сан говорил об этом. Отринь привычные способы.

Он шагнул с уверенностью. Рофутонин, в последний раз мазнув взглядом по Якко, двинулся следом. Ну и Якко увязался тоже. Что бы Овечка ни задумал, у него самого остался один невозвращенный должок.

Должок к Букими.

На севере от станции Матаги дождя не было. Солнце еще палило изо всех сил, и оттого смуглая кожа Джа наливалась жаром. Он шел, экономя движения: вся его прошлая ярость сошла вместе с потом. Вокруг него кружились, как стая воронов, вечно голодные мальчишки, которых они за глаза называли «крысами»: Нэ-чан то и дело припадал на колени, чтобы втянуть носом у канализационных литников, Дзу-чан, едва не спотыкаясь о него, берег драгоценные капли лимонада с айвой. Ми-чан, держа обоих малышей – О-чана и У-чана – за руки, двигался с самым непроницаемым на свете лицом – бессловесной молитвой к богам о терпении.

Все они, даже не будучи уже вечно кричащими капризными детьми (воспитание Дайкоку-сана – это вам не шутки), создавали ореол из постоянного шума. Гомон, с которым они пищали, шептали, переругивались, сливался с сухими и ломкими звуками улиц: шуршанием покрышек и подошв; музыкой, звучащей из кафе и магазинов; шелестом бумаги, билетов, журналов и денег.

Несмотря на внешность, Джа не привлекал столько внимания, сколько другие особые вещи: в просторном черном одеянии, сокрытым по пальцы рук, ему стоило только набросить на голову капюшон, чтобы раствориться в толпе. Мальчишки же… Мальчишки вполне сходили за неформальную молодежь.

Джа остановился у высокого бетонного ограждения. Его прерывала лестница с широкими чистыми ступенями – путь на станцию. Поезда отсюда двигались на север, к столице префектуры и ее знаменитым паромам, и еще – на восток для пересадки. Люди сновали туда-сюда, и сначала Джа не придал этому никакого значения – в человеческой природе было заложено постоянное движение. Оттого наблюдать за потугами Якко было порой так неудержимо забавно – он и сам никак не мог замереть на месте, а над людьми потешался. Будто юла, смеющаяся над другими юлами. Однако вскоре что-то в беспрестанном беге его насторожило.

– Ми-чан, пригляди, – бросил он не терпящим возражений голосом и торопливо взбежал вверх по ступеням.

Платформа, на которую он вышел сразу как миновал кассы, была полупустой. Прямо напротив тянулась вторая – точно такая же, куда приходили поезда, идущие в противоположном направлении. Она была полностью укрыта тесно утрамбовавшейся толпой. Джа попытался разглядеть табло, но отсюда этого сделать не удалось; тогда он схватил за плечо ближайшего офисного клерка.

– Прошу прощения. Не подскажете, что случилось с поездами?

Оторвавшись от чтения, мужчина деловито сложил газету втрое и сунул ее в портфель.

– Добрый день. Прислушайтесь, юноша. Третий поезд не пришел по расписанию.

Джа бросило в дрожь. Этот жук… которого он называл лучшим другом! Послал его к северному узлу, в то время как все действие происходило…

Где?

Джа поклонился клерку и торопливо добежал до края платформы. Отсюда ничего не было видно: железная дорога тянулась не больше чем на полмили, а затем заворачивала и терялась где-то между жилых зданий и пышной зелени спальных районов. Ему показалось – он не мог сказать наверняка, не обманывали ли его глаза, – но к низким облакам льнул белый дымок.

– Не переживайте, – сказал ему тот же мужчина, и Джа взглянул на него с удивлением – в его мировосприятии он рассосался, когда закончился разговор. Но нет. – Наша сторона не задета. К тому же по громкоговорителю (он поднял палец) объявили выезд бригады для решения проблемы. Скоро все наладится.

– Спасибо вам. – Джа схватил мужчину за руку и крепко ее сжал, а после бросился назад.

Сэншу порой был раздражающим – таким, каким бывает только самый близкий человек. Такие люди всегда цепляют тайные, скрытые в глубине крючки, которых не видит случайный прохожий, приятель, коллега по работе или даже надежный товарищ. Лишь истинный друг знает все закоулки наших душ, и оттого их действия возносят нас на вершину счастья – или низвергают в недра горести. Таким был Сэншу для Джа – он всегда знал наперед, все его решения были до обидного оправданными, и оттого злиться на него было больно – это разъедало сердце. Ни одна первая влюбленность, ни одна первая написанная строчка стихов не сравнилась бы с тем, сколь крепко прирастают к нашей плоти родственные души. Друзья.

Джа остановился и уткнулся в ладони. Сэншу знал его – знал слишком хорошо, чтобы просто оставить его в стороне от происходящего. Джа издал короткий всхлип. Его сердце знало – именно здесь он нужен больше всего.

А как сам Джа поступил с Сэншу? Заперев его как можно дальше от событий, эгоистично до позора воспользовавшись его беспомощностью, чтобы уменьшить свой собственный страх потери. Стыд накрыл Джа с головой: кровь застучала, будто он находился в эпицентре смертельного боя. Он едва мог дышать; уголки глаз свело до боли. Джа растер сухие, крепко сжатые губы. Ему, пожалуй, тоже было что искупать.

Джа шагнул к питьевому фонтанчику у зоны ожидания и плеснул воды себе в лицо. Холодные капли привели его в чувство – в удушающем коконе жары так просто было запутаться в повторяющихся, тягучих, точно лакрица, мыслях. В собственных чувствах.

Джа спустился по лестнице и махнул крысам: они тотчас же собрались вокруг него галдящим комком.

– План такой. – Джа вытащил из кармана кошелек и вложил по купюре в каждую пару рук. – Нужно найти карту района, где была бы указана станция быстрого реагирования, инженерный пункт или что-то подобное. Все, что останется от покупки, можете промотать. У вас пять минут. Время пошло.

Крысы бросились врассыпную; Джа пришлось приложить немало усилий, чтобы не упустить их из виду. Детский энтузиазм, поощренный подкупом, дал свои плоды – О-чан вскинул руку и громко возопил:

– А пожарная станция подойдет?

Джа усмехнулся.

– Более чем. Закругляйтесь с покупками. Нас ждет одно дельце.

У Джа не было четкого понимания, что именно он должен делать; впрочем, с планами Сэншу так было всегда. Главное, что он держал в голове, – не упустить момент. Найти его и сжать обеими руками, сделать все, что зависит от него самого, и даже больше. Оправдать ожидания лучшего друга.

Пожарную станцию они нашли в половине квартала к северу. Даже издалека Джа сумел различить царящий там переполох: короткие красные пожарные машины заняли почти всю улицу; здесь же стояли, ожидая выезда, и черно-белые полицейские автомобили. Джа притормозил на возвышении, прижимаясь к придомовой территории какого-то низкого кружка двухэтажных домиков. Ми-чан громко зашипел, и крысы всей толпой приклеились к его спине.

Джа прищурился – беспощадное июньское солнце слепило его. Низкие облака, которые он видел с юго-восточной стороны, ползли слишком медленно. Он обернулся к крысам:

– Есть у кого-нибудь солнечные очки?

– Джа-сама. – Ми-чан, протискиваясь мимо остальных, указал пальцем куда-то на смежную улочку.

Джа обернулся. Несколько долгих секунд он всматривался в высокие ветки отцветшей акации, скользил взглядом по низким деревянным заборам, всматривался в тени домов.

Именно там он и обнаружил ее.

Ренаи, сестра Букими, передвигалась крадучись от одного сортировочного бака к другому. Она на корточках шла мимо заборов. Вытягивалась, чтобы скрыться за стволами деревьев. Джа нахмурился. Это больше походило на пантомиму, чем на настоящую попытку остаться незамеченной. Впрочем, от Якко он слышал, что у нее пара шестеренок в голове поломалась.

– Ведите себя тихо. Ми-чан, отведи их дальше и попробуйте спуститься к пожарной станции. Нельзя дать этой женщине добраться туда раньше нас. Все поняли?

Ребята разрозненно закивали. Джа тяжело вздохнул. Оставлять их без присмотра было… рискованно, если сказать мягко, но другого выбора у него не оставалось. Он должен был остановить ее сам – раз уж выполнить указание и добыть Дайкоку он не смог.

Крысы бросились через дорогу и вскоре исчезли где-то между домами. Джа прокрался по прямой вниз. Его мозг судорожно соображал: ни боевых способностей, ни особых умений у него не было. Что ему оставалось делать? Он пригляделся к ближайшей полицейской машине. Офицер стоял, привалившись к багажнику, спиной к тротуару. Джа присел и осторожно, стараясь не издавать ни звука, прокрался мимо капота. Пассажирское сиденье было пусто. Дело было за малым – открыть дверь и пошариться внутри. Должно же там быть хоть что-нибудь! Дубинка? Огнетушитель, в конце концов? Что-нибудь, что он мог бы использовать как оружие?

Джа нащупал пальцами ручку двери; она была гладкой и прохладной. Он надавил на нее – самую малость. Она поддалась, а после застопорилась. Джа закрыл глаза, одними губами произнося никому не известные мольбы хоть кому-нибудь – богу, удаче, здравому смыслу – да хоть самому себе! Препятствие, которое встретили его пальцы, сдалось. Послышался тихий щелчок. Легкая вибрация прошла по металлу. Джа замер. Затаил дыхание. Со стороны багажника послышалось какое-то движение.

– Шусей-кун! – Звонкий мужской голос едва не заставил Джа подпрыгнуть. У багажника завозились.

– Погоди, захвачу рацию! – откликнулся водитель. Его ботинки развернулись с той стороны автомобиля. Джа пригнулся так низко, как только мог. Зажмурился, повинуясь детскому убеждению, что с закрытыми глазами ты становишься невидимым, но сразу же открыл снова. Дыхание стало судорожным. Офицер порылся в бардачке и захлопнул водительскую дверцу. Его шаги отдалились. Выдохнув, Джа дернул дверцу на себя и забрался в салон.

Дубинки и огнетушителя не оказалось. Джа взвесил в руке черный мешочек; внутри было что-то гладкое, скорее всего из кожи, насколько он сумел понять на ощупь. Оно было твердым, но немного проминалось пальцами, и еще…

Краем глаза Джа заметил, что офицер остановился. Он махнул рукой и развернулся. Джа сунул мешочек за пазуху и торопливо выпал из автомобиля. Прикрыв дверь, он прополз по тротуару до придомовой территории и затерялся в заградительных кустах барбариса.

Он огляделся: Ренаи пропала из виду. Времени оставалось мало. Он обогнул полицейские автомобили по широкой дуге и перебежал дорогу.

Ренаи выскочила на него, как клоун на пружинке, вытянув руки, она бухнулась сверху; влажные ладони прижались к плечам. Джа почувствовал болезненный жар: ткань кардигана с шипением разошлась. Джа пнул Ренаи, как смог, коленом; та сложилась в три погибели и скатилась с него на каменную плитку. Джа отшатнулся; путаясь в рукавах, он торопливо стянул с себя кардиган, за ним и футболку, но это не помогло. Символы и цифры бросились врассыпную от зачинающихся ожоговых ран, что расползлись симметрично по его коже, обнажая красное кровянистое мясо. Они не были большими, но боль растеклась по всей груди, будто кислота, которой Ренаи прожгла его, забралась глубже, под кожу.

Он попытался встать, но она, развернувшись, ухватила его за ногу. Повинуясь инстинкту, он пнул ее еще раз, сильнее, однако она лишь зашлась смехом. Он был гаркающим, ввинчивался в уши, как неверно взятая нота. Она откатилась; с кожи поднялась полупрозрачная пленка. Сорвались первые пузыри. Джа отступил. Он подхватил сброшенные тряпки мыском ботинка и, сжав кулак на вороте, разбил ближайшие пузыри. Влага зашипела на каменной плитке.

Джа сделал осторожный шаг назад. Мир вокруг стал плотным до невозможности вдохнуть. Линии, которыми начерталась реальность, стали невероятно четкими. Сердце билось где-то в ушах; его заглушало собственное тяжелое дыхание. Джа судорожно соображал, что делать. Его способности… не шли в сравнение с ее, точно не в боевом смысле.

Он сделал еще один шаг, готовясь вновь сбить подступающие пузыри, как вдруг его нога наткнулась на что-то. Мешочек! Который он украл из полицейского автомобиля. Он выпал, когда Джа сбросил одежду. Джа развернулся. Он чувствовал нутром, как секунды утекают сквозь пальцы. Так жил Сэншу? С этим постоянным ощущением исчезающего времени?

Джа присел и протянул руку. Когда пальцы сомкнулись на грубой синтетической ткани, внутренние часы ударили двенадцатый раз. Он отчетливо понял: время вышло. Он не успел. По резной в виде квадратов каменной плитке поползли хрупкие, едва ощутимые тени. Они были круглыми и переливались, точно солнце смотрело на землю сквозь стеклянную линзу.

В нем вдруг окрепло решение не сдаваться. Пальцы сдернули мешок, и глаза обнаружили треугольник из рыжей кожи. С острого угла смотрело черное дуло пистолета. Вот оно. Джа отстегнул крышку кобуры; она была плотной, и замок притерся накрепко. На ходу вынимая пистолет, Джа рванулся. Вперед, почти ровно. Куда-нибудь. Подальше отсюда. Пузыри лопнули с едва слышным хлопком – он потонул в обычном гуле города. Кислота, расплескавшись, задела забор и несколько веток барбариса.

Послышался хрип. Джа развернулся, ощущая, что не может обогнать секунды. Это было не в его силах. Оттого он лишь крепче сжал пистолет в руке. Черт бы его побрал, он же совсем не умеет стрелять! А что, если он на предохранителе?

Джа проглотил эти мысли. На них больше не было времени. Он шел ва-банк.

Он развернулся и вскинул руку. Ренаи заволокло сплошной полупрозрачной стеной; она двигалась, будто нечто трепыхалось с той стороны завесы, перетекая и меняя форму, отбрасывая человеческие черты. За полупрозрачной стеной роилось и другое движение: это было множество черных или почти черных фигур. Джа озадаченно взглянул на пистолет. Стена росла вширь и истончалась, становясь похожей на перепонку. Джа подергал рычажки, пока затвор не сдвинулся с места. Тогда он вскинул руку и нажал на спусковой крючок.

Прозрачная стена рухнула. На той стороне обнаружились крысы: один из них, У-чан, лежал разъеденным кислотой, полуобъеденным трупом. Трое других, вгрызшись в плоть Ренаи, рвали ее на куски; пуля угодила ей прямо в грудь. Ми-чан стоял поодаль, хмуро глядя на происходящее, сложив руки и плотно сжав губы. Он походил на Джа так сильно – тот будто видел себя со стороны воочию. Следом за удивлением пришла тошнота: он отвернулся и зажал рот, стремясь удержать подступивший к горлу ком.

Ренаи выкрикивала проклятия, а затем, когда лишилась шеи, продолжала хрипеть. Ее тело бессильно упало на землю и забилось в агонии; голова продолжала бешено вращать глазами и то и дело теряла тонус в отвисшей челюсти. Ее грызли три голодных рта, острые зубы впивались в плоть и рвали ее на куски.

– Достаточно, – сказал Ми-чан и с силой вырвал голову из рук Нэ-чана.

Стремясь не глядеть на месиво, в которое превратилась Ренаи, Джа подошел ближе и обогнул Ми-чана. Рука опустилась на его плечо.

– Уходим, быстро. Выстрел привлечет внимание.

– Все слышали? Врассыпную!

Крысы, подорвавшись с места, бросились кто куда. О-чана Джа поймал за ворот и потащил за собой вниз по улице. Они вернулись к станции через четверть часа и, пробравшись сквозь дыру в заборе, отправились вдоль железнодорожных путей.

Вместе с головой Ренаи.

Лицо Сэншу просветлело; Якко изогнул бровь, наблюдая, как он шагает навстречу Овечке. Пф. Ну просто ходячее дружелюбие, о котором никто не просил! Овечка не стал задерживаться: его ноги прибавили шагу, и следом за ним Рофутонин попытался вырваться из-под чужого взгляда.

– Постой, – мягко сказал Сэншу.

– Мне должно нести свою службу. – Рофутонин смотрел на землю, ползущую трещинками; его глаза были блестящими, точно стеклянные камушки в аквариумах торговых центров. Вокруг них тоже была вода.

– Хорошо. – Сэншу улыбнулся. – Тогда я поговорю с твоим хозяином.

Брови Рофутонина дрогнули, губы разомкнулись. Порой, когда лицо его становилось непроницаемой маской – безликим, усталым, – он походил на настоящего самурая, совершенного слугу своего господина: но, когда маска слетала, под ней, как под крышкой, обнаруживался маленький ребенок. Ему неведомы были думы взрослых, и оттого их поступки вызывали в нем чистейшее беззлобное удивление, вроде того, как впервые обнаруживаешь, что птицы умеют петь.

Он смотрел на Сэншу, уверенно приближающегося к Овечке, точно на призрака, будто нечто детское внутри него отказывалось признавать, что с его господином можно поступить так просто: просто подойти, просто дотронуться, просто возразить. Для того, на что ему пришлось собирать силы добрый месяц, другому понадобилось лишь сделать шаг.

Сэншу обогнул Овечку и выставил вперед руки; кончики невесомого кружева мазнули по верхней фаланге пальцев. Овечка остановился.

За спиной Сэншу, чье тело ореолом обрамлял тусклый металлический блеск, клубилась тьма. Овечка скорее ощущал это, чем видел, будто гладкая кожа, в которую он был закован, как кукольная душа в фарфор, отражала истину. Истина простирала руки: он весь обратился в зрение и слух, он стремился к ней всем существом, обнаружив в себе опаленную собственным жаром страсть, о которой прежде не имел понятия.

Сэншу улыбался – плевать ему было на всякую там тьму. Им руководила страсть другого рода – он едва успел разомкнуть губы, а Овечка уже услышал ее. Овечка, дитя леса, вышел из его колыбели; его путь был объят бесконечными пальцами-травами самой земли. Там, вдалеке, в буреломах, в первозданных от рождения самой Идзанами дождях, в свежем запахе болотных лилий – его дух жил и множился, распространялся широко и вольготно.

Сэншу был иным: его ноги истоптали сотни камешков, впаянных в асфальт; его лицо собирало ветер, протискивающий свои объемные телеса сквозь крошечные щели меж домов. Он был краской, нанесенной на афиши, улыбками детей и стариков, пением, гулом и шепотом за опущенными шторами. Он нес в себе иную жизнь – жизнь города, хаотичную, роящуюся, существующую крошечными вечно подвижными точками. Слишком… человеческую.

Что он должен был сказать? Давайте решим все миром? Что тут можно решить миром? Тьма, клубившаяся за его спиной, – подвижное тело искалеченного Букими, объятое оскорбительной ложью.

Кому, как не Овечке, рассеивать ложь?

Губы Сэншу вдруг замерли. Его лицо – обветренное, улыбчивое, несмотря ни на что, – вдруг приобрело черты серьезности. С Овечкой всегда было просто – он был тем, чем казался, и решимость, читаемая сейчас в движениях его плеч и холодном яростном взгляде, была подлинной. Собиралась в груди вокруг самого сердца.

– Овечка, не нужно…

– Достаточно. Теперь я здесь босс.

Сэншу вскинул брови: и давно Овечка так заговорил? Что это вообще за лексика? Тот оттеснил его плечом и шагнул вперед – навстречу заливающемуся смехом Букими.

– Наконец-то прибыл, малыш! Я уже устал хохотать над этими чучелами. Это так выматывает, знаешь ли. Слезы обходятся дешевле.

Овечка остановился. Рофутонин едва не столкнулся с ним грудью – он присел, тормозя по сухой земле, и скрестил руки.

– Впрочем, ты и сам теперь какой-то… чучельный. Чучеловый? – Букими раскрыл широко рот, а после сомкнул зубы на тыльной стороне ладони. Его голова, двигаясь по одной ей видимой рельсе, вдруг вздрогнула и опала на грудь.

– Хватит, Букими. Ты должен…

– Я должен? Я должен?! Ты, маленькая, малю-сенькая крыска, тут не распоряжаешься. Босс. Босс! Он сказал «босс», вы слышали? – Букими обернулся и довольно кивнул – пустота ответила ему смехом зрителей, аплодисментами и бог еще знает чем – это касалось только его ушей.

Эту пустоту занимали ползущие по земле тела. Не в силах подняться, они сливались воедино и вновь распадались, но все же двигались, теряя кровь и плоть. Лишенные голов. Лишенные рук и ног. Огромная мясистая масса в чумазых дизайнерских тряпках.

Якко отделился от Овечки, перебрался через переезд, перекатился через рельсы и перебежал на другую сторону. Букими вальяжно расхаживал по крыше вагона и премерзко хохотал. Откуда вообще эти манеры? Мрачным пологом на него спустилось осознание: Букими, которого он когда-то знал, Букими, которого он теперь почти ненавидел, здесь не было.

Или как раз был?

– Что у вас? – Якко подпрыгнул, когда голос Джа достиг его ушей; он бросился к нему, прибывшему в одних штанах, и оттеснил его острым плечом, хаотично, испуганно, дергано – в лучших традициях марионеток с запутавшимися нитками.

– Тихо ты! Он же нас заметит!.. Ты что, голый?

Джа изогнул бровь, и в этом жесте было больше «и что?», чем в любых словах. Якко встал на носочки и взглянул ему за спину. Крысы плелись вразнобой, чумазые, сбитые, будто смазанные из одной большой и толстой крысы. Из черного пятна в форме крысы. Якко принялся было подбирать правильное слово, когда вдруг заметил голову в руках одного из мальчишек. Она щелкала челюстью; глаза покраснели, и зрачки разъехались к внешним уголкам глаз.

Это была Ренаи. Лицо Букими смотрело с этой неряшливой головы. Она вдруг щелкнула зубами – отчетливо и громко, и Якко отпрянул, на автопилоте закрываясь истерзанными металлом руками. Джа опустил тяжелую ладонь ему на плечо:

– Держись позади. Мы разберемся.

Якко открыл рот. Что? Что он сказал? Крысы протопотали мимо своими маленькими ножками. Вообще-то, не такими уж и маленькими – это были низкие, но вполне себе школьники своего типичного школьного роста. И все же мозг будто преуменьшал их, и глаз делал видимой вздыбленную на холке шерсть. Кто бы ни любил эту вещь – ту, которой они сообща являлись, – он был сущим безумцем.

Прямо как Букими.

– Эй, наверху! Я с тобой говорю, придурок! – Мощный бас Джа разлетелся по площадке. Его перебил стук капель по металлу. Букими развернулся со всей неуемной театральностью, будто он был стихоплетом, складывающим строчки нарочито длинные и нелепые. – Держи!

Джа дал знак, и Ми-чан, раскрутив голову за волосы, бросил ее прямо в Букими. Она ударилась в живот. Букими пошатнулся, но устоял на ногах и поймал ее. Перчатки оросились темной кровью, она быстро впиталась в белую ткань, отвоевывая территорию бордовому. Букими застыл на пару мгновений; его пустые глаза и изуродованное лицо не отражали ни единой мысли. Ни образа. Ни порыва.

– У тебя никого не осталось, – сказал Овечка. – Слезай и прими новый порядок.

– Новый порядок? – спросил Букими. Он смотрел на голову в руках – на голову со своим собственным лицом. Таким удачным. Совершенным. Точно сами боги, собравшись на консилиум, лепили его с лучших образцов искусства. Надо же. Надо же. Оно досталось такой идиотке. Сущей идиотке, можно даже сказать, двум половинам идиотки, потому что на целую идиотку она не тянула. В конце концов, у нее даже не было тела. Да. Без тела она не полная идиотка. Она круглая. Круглая идиотка с лицом, списанным с первых звучаний увертюр, вырезанных с картин – белым, ладным, круглым.

Таким, какое у него отобрали. Букими фыркнул.

Разве он разрешал?

Разве он разрешал отбирать?

Разве он разрешал оспаривать закон?

Букими опустился на колени. Голова уютно приткнулась между ними. Она продолжала открывать и закрывать свой поганый рот, портя такие недурные зубки. Дура. Набитая. Букими ощупью нашел карман, а в кармане нашел нож. Не самая удобная приблуда, но хоть не ножницы. Ножницы забавные – два ножа и два кольца. Прямо как они с круглой идиоткой! Два кольца, знающих, что такое разрушительное пламя.

Острие обвело щеку и подбородок; развернувшись, оно проделало ровную ложбинку до самых волос. Рот кричал, но без голосовых связок у него не было права голоса. Или просто голоса? Права точно не было. Букими подцепил край кожи, оттягивая его, быстро подрубил тонкий слой мяса. Еще. И еще. На щеке будет проще, нужно лишь немного попотеть.

Когда он поднялся на ноги, отшвырнув голову Ренаи прочь, на Овечку вновь взглянул красавец. Его лицо вернулось – он с силой прижал отрезанную половину лица к своему увечью. Ах, чем бы только закрепить? Не скотчем же терзать подобную красоту!

Рофутонин отшатнулся. Из горла Букими беспорядочно вырывался смех. Его манеры забыли знакомые способы. Букими весь обратился в сплошную сияющую случайность.

Якко толкнул Джа всем телом:

– Уводи отсюда Сэн-чана. Как хочешь тащи. Быстро.

Джа нахмурился:

– Что ты…

– Кретин, он себя вообще не контролирует! Как скоро, по-твоему, из него вместо оскорблений и позорных шуток вырвется искажение?

Джа весь подобрался. Он зашарил взглядом по вагону, на котором кривлялся Букими. Ему почудился сладковатый запах гнили – оттуда, откуда он пришел. Вдалеке послышались сирены.

Он бросился в обход. Якко покачал головой и нырнул под колеса. Ему пришлось поползти по шпалам – они болезненно врезались в живот прямо под ребрами. Он выкатился на другую сторону и, поднявшись, поплелся к остальным.

– Хватит на этом, – сказал Овечка. Его пальцы взмыли в воздух, точно пальцы пианиста перед решительным рывком к клавишам.

– Глупые маленькие зверьки склонны зарываться и забывать, кто их хозяин. – Букими усмехнулся одной половиной лица. Нижняя губа Ренаи то и дело отставала от его собственной. – Это ты моя игрушка, маленькая овечка. Такая же марионетка, как этот (он кивнул в пустоту) или этот (он ткнул в Якко). И если понадобится, я оставлю на твоем лице такую же метку.

Якко с трудом добрался до Эйхо; тот полусидел на земле возле до нелепого неуместной тележки и тяжело дышал. Якко без слов схватил его за воротник и потянул за собой.

– Какого черта? – Эйхо дернулся назад.

– Уходим! – Якко попытался рявкнуть, но вышел тявк чихуахуа. Его тело израсходовало даже резерв и не справлялось с обыденными задачами. Идти ровно. Придумывать остроумные подколки, чтобы заставить Эйхо заткнуться и делать, как сказали. Невоспитанный маленький…

Земля мелко затряслась. Капли перестали стучать его по макушке. Якко настороженно огляделся. Разошедшийся дождь отстукивал там, выше – по тонкой полупрозрачной стеклянной пелене. Якко едва ли мог бы сказать, кому принадлежал этот чистейший воздух, чьи силы пустили побеги первоцветов из-под спрессованного с пылью песка. От кислорода закружило голову. Якко попытался потереть глаза.

Он наблюдал, как грим кусками отстает от его лица. Как Джа и Сэншу за пределами пузыря отдаляются. Отлично. Хотя бы с ними все будет как надо.

– Это… – едва слышно произнес Эйхо. Якко опустился на землю рядом с ним.

– Искажение. Какое прекрасное.

Губы тронула улыбка. Маленькая фигура Овечки стояла там, впереди; из его рукавов и горловины, из-под широких ученических шорт лился свет; он заполнял воздух, как белые пушинки заполняли снежный шар, когда слегка его потрясешь. Это было торжество чистейшего белого: даже тяжелые головки первоцвета потеряли фиолетовую краску и глядели теперь, как подснежники, тем же кристальным светом. Пространство заполнял едва слышный детский смех.

Руки Якко – непомерно тяжелые, зудящие беспрестанной болью – обняли Эйхо за плечи. Пушистый, точно забитый пуховыми перьями, воздух добрался до них. Как скипидар, он жегся, но и очищал. Очертания Овечки истончились. Якко видел, как Букими крутится на месте, как из него извергается черная жижа, как растворяется она в том же мягком свете.

Перья добрались и до Букими; они хлынули в его рот, забрались под рукава, облепили со всех сторон. Сколь он ни бился, ни рычал, он ничего не мог противопоставить. Его тело сдалось: он вдруг затрясся с силой и разлетелся на куски. Расщепился на блестящие перышки.

В стороне шевелилась глупая бледная палка – Рофутонин. Последнее, что Якко смог заметить, прежде чем свет разорвал пространство.

Автомобиль Бенни выскочил на трассу, едва не сбив подшипники. Шины засвистели по мокрому асфальту, и ее развернуло на повороте. Синий «Лансер» промчался мимо, окатив водой пассажирское окно. Бенни выругалась и вдавила педаль газа.

Уайтблад почти не говорил с ней в последние дни. Его лицо оставалось непроницаемым – за хорошо знакомой ей доброй маской роились мысли. Он лишь спросил однажды: «Почему?» Она ответила: «Я хорошо втираюсь в доверие». Отчего-то этот ответ ей самой не давал спать по ночам.

Она спрятала Хёураки в глубине своей квартиры. Оставила ей пару журнальчиков с кроссвордами и банку лимонада. Все время, что Бенни была разлучена с ней, нервы хилели и натягивались.

Однако ей нужно было работать.

Прогремевший взрыв парализовал движение на отрезке пути, ведущем в Хокуто. Бенни не видела сама, но краем уха слышала, что на складе химлаборатории исчез ящик нитроглицерина. Они передали это дело полиции. Знай подразделение Уайтблада об этом раньше, они могли бы…

Бенни закусила губу. Это «а что, если» вечно донимали ее. Вытягивали силы. Сейчас ей нужно было сосредоточиться. Она повернула руль и выехала на высокую точку шоссе по районной автомагистрали. Пожарные машины встряли на выходе из города; когда она прибыла, чтобы сопровождать их конвоем, на месте уже работали ребята из министерства. Асфальт был выжжен. Это явно походило на некую скрытую войну, где силы одной стороны противостоят второй.

Голова шла кругом. Бенни небрежно запарковалась возле «Лансера» Уайтблада и поспешила догнать его.

– Окружить с юга. – Рация в его руках зашипела, и он потряс ее, прежде чем продолжить. – Двое объектов с коляской. Задержать любой ценой.

Бенни подняла взгляд. Над их головами по потемневшему чистому небу разливалось северное сияние: переходя от бледного зеленого, росчерки добирались до глубокого синего, императорского цвета воды, маленьких сиреневых колокольчиков. Внизу, под их ногами, там, где поезда разбросало навзничь, как огромных металлических гусениц, сквозь прозрачный воздух виднелись блестящие шпалы. Тела людей лежали рядками; их одежда, светлая, выглаженная, без единой капли крови, походила на кукольную. Минуты тянулись бесконечно. Бенни открыла было рот, но крик Уайтблада перебил ее.

– Упустили? Да как вы могли их…

Бенни приметила что-то. Неуловимое движение, точно пара снежинок блеснула в воздухе. Она схватила Уайтблада за рукав; он тотчас же вырвал его в приступе ярости, а после – затих.

Он появился будто ниоткуда – его походка была слабой, он с трудом удерживался в прямом положении. Один. Предмет в рюшах.

Бенни спустилась первой. Якко видел ее, пока воздух еще оставался прозрачным. Скоро его угрожал измазать дым. Эйхо, бегущий впереди, кряхтящий под тяжестью тележки, в которой вез потерявшего сознание Рофутонина, остановился.

– Что там?

Якко махнул ему, не глядя. По их следу шли – не могли не идти десятки агентов, которых этот поганый англичанишка науськал, как собак. Однако он не бежал.

– Они догонят нас. – Эйхо попробовал еще раз. Оглушительный свист ветра трепал ленты в его волосах.

Якко покачал головой. Им – с одной на двоих уцелевшей рукой – предстояло миновать заборы, подъемы и спуски, целые полосы шоссе и пройти незамеченными по улицам города, и все это с не желавшим просыпаться Рофутонином. Задачка. И тем не менее он оставался на месте.

Он и сам не знал, чего ждет. В его новом и старом мирах кое-что оставалось единым – доверие к своему чутью.

Эйхо поравнялся с ним. Он то и дело озирался, едва способный устоять на месте от напряжения нервов. Разве что на часы не поглядывал. Ха-ха. Прямо как Сэншу. Они с Джа, должно быть, были далеко, а может, поджидали их где-нибудь на пути. Это было на них похоже. Мамочка и папочка слишком беспокоятся, чтобы бросить деток одних.

– Постой. – Эйхо выступил на шаг вперед. Якко напрягся, затаив дыхание.

Уайтблад отгородил Бенни, и перед ней тотчас же выстроилась шеренга агентов. Двое человек в халатах подняли на носилках тело. Отсюда, издали, тяжело было понять, живо оно или нет, однако Якко показалось – он мог бы поклясться любимыми плюшевыми пуговицами на рубашке, – что одето оно было в легкую кружевную рубашку.

– Мы должны помочь ему! – воскликнул Эйхо. Он стал еще неугомоннее.

Ох, черт бы побрал этого Эйхо! То бежим отсюда скорее, то останемся и поможем Овечке! Определился бы уже. Якко фыркнул:

– Дай подумать.

– Не о чем тут думать! Они его уносят.

– И что ты сделаешь, а?! – крикнул Якко. – Ты несчастную тележку со склона спустить не можешь! (Эйхо застыл.) Хочешь вдвоем драться против армии агентов? Ты что, боевой рейнджер?

Эйхо сник. Якко перевел дыхание, прицелился и осторожно ткнул его в грудь:

– Давай, не раскисай. Доберемся до храма, а там решим, что делать.

– А как же… – Эйхо перевел взгляд на свернувшегося калачиком Рофутонина. Ну конечно. Все боялись огорчить малыша, души не чаявшего в своем сиятельном хозяине. Кроме Якко. Если бы его спросили, он бы сказал, что служение пованивает нарушением трудового законодательства. Так-то.

Якко пожал плечами:

– Не скажем ему. Или напоим и тогда скажем. Главное, что мы знаем – Овечка живой. Да и полицейская твоя вроде с ним.

Эйхо покивал, прикусив губу. Они двинулись дальше, сначала неуверенно, будто бы сомневались, не стоит ли все же остаться. Молчание между ними в кои-то веки стало пустым, лишенным напряжения. Они протолкнули тележку через поломанный забор. Впереди, сразу за неровными бороздами земли, ведущими к шоссе, им уже махал Джа.

Сэншу вошел в бар последним – Джа пришлось помочь ему волочить ноги. Никто не сказал ни слова, когда дверь захлопнулась. Все они – каждый – повалились где придется и провалились в тяжелый сон человека, настолько уставшего, что и снов-то не видишь.

Все, кроме самого Сэншу. Устроившись в кресле, он с усилием стянул с себя брючины. Его ноги дрожали – перенапрягшиеся мышцы отзывались жутким натяжением.

Это было ничем по сравнению с тем, что пережили остальные.

Пальцы двинулись по огрубевшей коже: потихоньку, по сантиметру, не торопясь, разминая каждую ложбинку, проходясь расслабляющим давлением по каждой мышце.

Затем – движение суставов. Наедине с собой, под симфонию дыхания членов семьи. Иногда, в моменты оглушающей тишины и слишком яркой реальности, когда завеса духовного мира будто сама собой приближалась к его ушам и колыхалась на июньском ветру, он думал: почему именно так? Почему так, а не иначе? Почему они смогли вернуть одного – но другого должны были потерять?

Сэншу поднял взгляд. Мир порой отвечал ему внезапным озарением, а порой – молчал, оставляя его в одиночестве искать ответы.

Новые ответы были крахом иллюзий. За темной ночью занимался рассвет, и им воспевались другие идеи: смирение и недеяние, невлияние на чужую волю, великое усилие – позволить другому реализоваться самому собой. В чужих ритмах жизни – торопливых или тягучих, звонких или приглушенных – была та истина, что он теперь исповедовал всем сердцем.

«Пожалуй, – подумал он на одну только секунду, – проходить сквозь боль и терять людей, быть отвергнутым и непонятым – это то, ради чего вообще стоит жить».

«Пожалуй, – ответил ему другой, внутренний Сэншу, податливый, уязвимый и честный, – то, что ты должен сделать, – это отказаться от всех своих лучших побуждений, всех собственных глубинных амбиций и позволить другим идти своим путем».

Сэншу улыбнулся. Тот внутренний Сэншу и еще тот далекий, что совершил множество самых ужасных ошибок, – те люди и вещи, что окружали его, что жили и дышали в своей неповторимой манере, – на каждого из них хватит его огромного сердца.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет любовь.