– И как мы намерены прятать оного молодца? – вопрошал Флоренций уже следующим утром, глядя в прозрачные сердобольные глаза своей опекунши. По дозволению он заявился до завтрака в будуар и теперь сыпал задачками одна похлеще другой. – Разве не твердил я, тетенька, что ни минуты не верю ни одной из ваших девок? Пожалуй, только самой Степаниде, да и то… Кирилл Потапыч такой гусь, что только видится простодушным да безобидным, а взаправду хитрец самого опасного толка – скрытного.

– И что же прикажешь? Выгнать их и самой полы мести?

– Извольте, тетенька, но боюсь, что оно у вас выйдет дурно.

– Насмешил, ага… Тогда препоручу сие занятие тебе, раз такой умник. А девки мои суть золотые. Кому другому бы столько ума! – Донцова многозначительно покосилась на его стриженую голову. – Поговорю с каждой. Ништо, стерпят.

– Стерпят – как оное понимать?

– Стерпят есть смолчат или соврут твоему Кириллу Потапычу купно с прочими.

– Капитан-исправник ваших Дуняшек так потрясет, что вместе с умом вылетит вся подноготная, тетенька вы моя драгоценная. Говорю вам, убирайте их подальше.

– Да легко ли? Что я скажу?

– Велите на барщину отправляться в иное место.

– А тут что? Голодовать станем?

– Мы и без того… хм… – начал в сердцах Листратов и тут же замялся, услышав за дверью стелющиеся шажки. Так умел ступать один Михайла Афанасьич. Ожидаемо раздался легонький стук, и приотворилась левая створка.

– А и верно я смекнул, где искать нашего разлюбезного Флоренций Аникеича. Туточки он как есть.

Господин Семушкин ночевал в крохотной комнатушке, где прежде обитала кормилица маленького Флора. Там отсутствовали какие-либо удобства. В доме имелись гостевые, и не одна, но умненький Михайла Афанасьич рассудил ровнехонько как молодой ваятель: девки залюбопытствуют, кому готовится постеля. Такой маскарад не сгодится и на одну ночь. Каморка же почитается челядью за отжившую и не удостаивается пригляду.

– Простите, Михайла Афанасьич, вы вчера вовсе не дивно придумали уложить Антона у себя. Его как пить дать сыщут, – попенял Флоренций после положенного поутру приветствия.

– А я и сам смикитил, – легко согласился тот. – Однако наша многоуважаемая Зинаида Евграфовна как есть настояла, а мне спорить с хозяйкой не предвиделось никаких вольностей.

– Так что есть? Вы заодно, выходит? – насупилась Зизи. – Давайте же определим его на постой к мужикам. За деньги определим. Они не выдадут.

– Выдадут, – в один голос заспорили с ней Листратов и Семушкин.

Крестьяне, безусловно, поклянутся не заикаться про молодого елизаровского барина, но через два дня уже все Полынное будет гудеть, и в том никаких сомнений. Дворовые тоже побожатся, что ни шепотком, ни даже подмигиванием, – и тоже не утерпят, чтобы не посудачить. Нет. Требовалось огородить Антона однозначно: запереть, замуровать, заточить. Иначе проще самим отвезти его в земскую управу.

Ваятель потер переносицу и произнес:

– Поступим так. Вы, тетенька, берите Михайлу Афанасьича и с собой кого-нибудь из слуг да поезжайте развеяться в Брянск. Там интересно, я слышал, приехал-де на гастроли театр. На хозяйстве пусть останется одна Степанида, я не велю ей ходить в мастерскую и поселю там Антона.

– Не есть путное дело. Нечего нам прогуливаться, пока у Семена голова на плахе. Никуда не поеду, – отрезала Зинаида Евграфовна.

– Мне станется вполне удобно укладываться в одной опочивальне с Антоном Семенычем, если это как-то споспешествует нашим целям, однако не вижу причин, почему бы попросту не препоручить сие как есть многополезное дело его батюшке. Наверняка в окрестностях Заусольского сыщутся заимки и лесничьи избушки, где о сю мечтательную летнюю пору премило проводить часы и дни.

Флоренций не мог не согласиться с ним. Какой-то кривой план зрел в их головах, проще бы сдать блудного сына на руки его семейству. О том следовало поувещевать самого Антона, который по сей час преспокойно дрых в комнате Михайлы Афанасьича.

Они втроем спустились к завтраку, так ни о чем и не договорившись. Стол не удивил разносолами: только овсяная каша и кисель. После трапезы ваятель удалился в мастерскую – не чтобы творить, а единственно ради уединения. Михайла Афанасьич вызвался самолично караулить, когда Антону Семенычу будет угодно пробудиться. Доброта и полезность Семушкина явно превосходили все возможные границы.

Сегодняшнее солнышко обещало наподдать не хуже вчерашнего, но из сада еще не выветрилась ночная прохлада, поэтому окна остались отворенными. В них заглядывали самые приятственные запахи – скошенной травы, мокрой земли, распустившихся клумб. На подставке дожидался предназначенный для фигуры чурбак – осокоревый пень. Скоро из него получится отличная пестрая змея, она обовьется хвостом вокруг вазы, куда Зизи поставит сухой рогоз. Чтобы начать работу, надо сперва ободрать черствую кожуру, под ней может обнаружиться трещина или гниль, так что пока неясно, выйдет та змея большой или маленькой, толстой или худой. Над тем он и принялся корпеть. За простым трудом хорошо передумывать всякое другое. Вчера ночью Антон живописал Алихана злодейскими красками, но Флоренций спросонья не мог разложить все по нужным местам, отшелушить клевету и вылущить зерна правды. Теперь надлежало этим обдосужиться.

Во-первых, степняк и в самом деле проявлял приязнь к белокурой прелестнице Тине. Он ведь из краев, где барышни смуглы и чернооки, посему нельзя обвинять в пристрастии к необычному, по крайней мере необычному для него. И это приметил не один Антон, иначе могло бы сойти за ревность. Помнится, Скучный Василь обмолвился перед воротами Заусольского, уже сидючи в седле, мол, восточный принц не так тверд с изнанки, как извне, диковинная броня-де не спасает от дамских стрел. Ему тогда Петруша Корсаков ответил что-то насмешливое в тон, впрочем без толики осуждения. Что до Алевтины Васильны, ей вовсе не по душе приходился подобный интерес с восточными специями – гнушалась. Возможно ли, чтобы небрежение стало толчком для расправы? Лютой расправы? Флоренций надолго задумался. Вроде бы Алихан отнюдь не варвар, между тем неосновательно судить по наружности, по манерам. Может статься, он внутри истинный домостроевец. Или в их азиатских декорациях не принято прилюдно отвергать гордых джигитов, а нарушение смертоубийством карательно? Поговаривали-де, женопоклонство там не в чести. Ведь недаром магометанам разрешено по многу жен. Можно запирать их в гаремах, не выпускать на люди, прятать очарование лиц под покрывалами. Каково у них, за Волгой и Уралом: так или подобрее? Не исключено, что именно так, и тогда взаправду наличествовал резон.

Во-вторых, Алевтина Васильна имела несчастье прилюдно оскорбить Алихана. «Дикарь» – вполне обидное слово, но русские за это не казнят, вернее, не вызывают на дуэль слабый пол, только сильный. Что же до азиатов, у них свои обычаи: могут и наказывать. Спору нет: напрасно мадемуазель Колюга так неприкрыто продемонстрировала брезгливость в отношении родича дома Елизаровых, оно не по канонам и православного гостеприимства в том числе, но по законам степным могло повлечь вовсе неладное. Тогда, после ее выпада, Алихан потемнел лицом и закусил губу. Могла ли его горечь засесть столь глубоко, что вылилась в преступление? Между тем тот прибыл издалека, и потому следует опять возвращаться к предыдущему пункту, означенному «во-первых». Притом сложенные вместе оные «во-первых» и «во-вторых» становились много весомее.

Существовало еще и «в-третьих» – треклятая легенда про Енли и Кебека. Злодеяние ощутимо пахло степными ковылями. Там убиение супругов произошло точь-в-точь как здесь. Случайно ли?

И наконец, самое любопытное – в-четвертых. Где Алихан проводил время, когда случилась трагедия? Отчего скрытничал перед лицом капитан-исправника?

Чурбак облезал с неохотой, в одном месте кожа приросла намертво, в другом отодралась с куском мяса. Не зря осокорь называли капризным. Зато он твердостью почти с дуб. Но с тем легко договориться, а этот непокладист, все норовит отчебучить что-нибудь свое.

Снаружи уже припекало, так что художник плотно закрыл окна и решил наведаться в столовую за квасом. Он снял рабочий передник, старательно отряхнул от стружки колени просторных домотканых штанов, на всякий случай обмахнул тряпицей локти, плечи и ворот полотняной рубахи, подошел к внутренней двери, оставил подле нее кожаные тапки и ступил в дом босиком. Гладкие паркетины приятно холодили ступни, из кухни пахло блинами – не иначе Михайла Афанасьич расщедрился и не иначе как по причине незваного гостя.

Отсутствие Зизи и Семушкина в нижнем ярусе именья подсказало, что Антон изволил проснуться и потчуют его прямо в постели. Соблазн присоединиться к допросу оказался необоримым, к тому же и поспела кое-какая полезная мыслишка. Флоренций поднялся по лестнице к опочивальням. Догадка не обманула его: из-за единственной плотно закрытой двери доносился бубнеж. Художник осторожно коснулся дубового полотна костяшками пальцев и, не дожидаясь приглашения, вошел. Все трое повернули к нему испуганные лица.

– Погодите тревожиться, – поспешил он успокоить. – Я придумал, где пересидеть кручину. За пазухой у матушки Ефросиньи – самое оно.

Ответом ему стал вздох облегчения.

* * *

Терем старой попадьи один-одинешенек стоял за погостом. Более никто там не селился, предположительно из суеверия. С годами крайние кладбищенские елки отъели толстые бока, огородили жилище колючей стеной. Изначально оно возводилось обычной избой, каких в Полынном с полсотни, в тучные же времена отрастило себе флигелек и второй ярус. Покойная барыня Аглая Тихоновна сильно уважала батюшку Иону, жаловала деньгами, тот же к старости стал жадноват, откусывал и откусывал земли у леса, не желал соседства с простолюдинами и вообще ни с кем. Так получилось, что вдовица уже без малого полвека обитала в сказочном залесье, впрочем, сия обособленность никоим образом не повлияла на ее нрав.

Бревенчатый сруб сродни сухой уютной норке, а дворянская усадьба – неухоженному двору почтовой станции. В первой всегда вымыты полы, выбиты половики, накрахмалены накидки на подушках и пахнет свежеиспеченным хлебом. Во второй извечно натоптано, пыль собирает по чуланам могучее войско, печам невмоготу согреть длинные, полные сквозняков анфилады и в любое время избыток чужих глаз.

Так думал Листратов, инспектируя доживающий век поповский дом, где предстояло прятать Антона Семеныча. В детстве по наущению Аглаи Тихоновны он навещал вдовую попадью в ее одиночестве, относил лакомства с барского стола, внимал сказкам. Матушка Ефросинья прожила долгую интересную жизнь, и ее горница напоминала любовно ухоженный приют старой доброй ведуньи, где вольготно расселились уединение и покой. С тех пор все прочие крестьянские избы представлялись Флоренцию такими же – обособленными от шумноватой улицы. Именье же, где он рос и мужал, будто бы непосредственно продолжало сельскую площадь, куда любой норовил засунуть нос по делу или из праздности. Раньше это привычное многолюдье досаждало не особо, но нынче все изменилось.

Пережившая свой век попадья не ослепла и не оглохла, наверное, оттого, что все дни напролет проводила в молитвах – отмолила себе здоровьица на сотню годков. При этом нрав ее все сквернел и сквернел, сельские обходили ее плетень стороной, а на крылечко не поднимался даже причетник. К тому же старуха загордилась сверх положенного, так что теперь почитала ровней себе одну лишь помещицу Донцову. Этим обстоятельством следовало воспользоваться с толком. Флоренций принес богатые дары из кладовых барской усадьбы и пожаловал деньгой, хотя и не разумел, куда старой их тратить. Историю он сплел кривую, но многажды упомянул в ней Спасителя и пожертвования Елизаровых на богоугодные начинания. Ефросинья важно надулась, помолчала. Листратов присовокупил, что благодарность Семена Севериныча воспоследует непременно и покроет в разы то, с чем заявился он сам. Она снова не проронила ни слова. Отчаявшись, он пообещал: будет-де сам ежедневно приходить на чай, чтобы послушать рассказы, как в детстве. Паче того, секрет доверить нельзя никому, кроме нее, матушки Ефросиньи, все прочие – несносные болтуны, лишь она одна крепкая, как столетний дуб. И тут старая ожидаемо согласилась пустить на постой Антона, тем самым оценив подношение и уговоры с поклонами. Все сплеталось неплохо: одна докука нашла себе разрешение.

Хозяйка выделила гостю комнату, где прежде хранил свои облачения покойный батюшка Иона. Помещение прокоптилось ладаном и воском, на стенах сохранились образа, под ними лавка, сундук, с противуположной стороны кровать под пологом и обширный стол без признаков жизни. Внутри имелась еще одна дверь – в молельню. Два узких оконца выходили на изрядно ухоженный огород. Сама же попадья обитала в просторном жилье с распахнутыми на реку глазами. Внизу хранили землистую прохладу горница и еще одна пустовавшая комната, наверх вела лесенка, там тоже не просто чердак, а светелка, даже две. Чисто, пусто, тихо. Оставалось только загадать, чтобы к Ефросинье не пожаловали дети или внуки, но те наезжали нечасто, бабка и их умудрилась отвадить испорченным характером.

Антон разместился не без удобств, хоть и без привычных излишеств. От кушаний он отказался.

– Вот тут покамест пообвыкнешься, потом видно будет. – Флоренций развел руками, не находя правильных слов.

– Покамест… А после?

– Погоди… Даст Бог, сыщется злодей или нарисуется некий натюрморт…

Неопределенность грядущего смущала не одного Елизарова. Оба не знали, чего ждать и к чему готовиться. Не прятаться же всю жизнь! Хотя…

– Флорка! Тебе надлежит вывести Алихана на чистую воду.

– Мне? Отчего же? Разве власти так уж никчемны?

– А то! Вспомни историю с наученной свахой! – Антон кисло ухмыльнулся. – Им завиноватить меня – что репку выдернуть. Одна надежда на тебя.

– Ишь… Труднехонько… Но правда твоя: долго оное затворничество продолжаться не может. Что ж… Надо поближе сойтись с ним. И еще молиться, чтобы Господь надоумил на что-нибудь путное. Однако покамест не чую за собой способности к подвигам. Так что не обессудь.

Он вышел от матушки Ефросиньи усталым от уговоров и недовольным поручениями Антона – одним словом, скисшим, как недельное молоко. Легко же тому отлеживаться за бревенчатой стеной… Эх… И тем не менее Флоренций собрался назавтра навестить Заусольское, прощупать Алихана. Пока же, шагая берегом реки, он снова загрустил о своем: заказов нет, ехать никуда невозможно, работа валится из рук, вся его будущность – дурашливые рисуночки без смысла и без цели. Чепуховая будущность, надо заметить.

Темнота на кладбище отличалась от прочей. Эта густела вязкой брагой. Кресты не тонули в ней, а торчали напоминаниями. Полнолуние минуло, тонкий серп золотился едва-едва, как девичий профиль под вуалью. Наверное, на небе облака без прорех, вот и звезд не видно. Для вящей скрытности Флоренций привез Антона в дрожках под чекменем, теперь приходилось ехать на передке, медленно, и от этого почему-то портилось настроение. Совсем неподалеку тренькала балалайка, неумело, зато с душой. Он повернул голову в ту сторону и вздрогнул: на крайней могиле вместо креста белел череп, притом не человечий, а собачий либо волчий – с вытянутой треугольником мордой. Вокруг него зримо сгущался и шевелился мрак, крутились светлые прядки шерсти. Пространство за ним изгибалось и приплясывало, поблизости же раздавались клацанье зубов и скулеж. Художник поневоле придержал лошадь, начал вглядываться, ругая себя за забытый фонарь. Опять у него только нож за голенищем, да потертый кнут валяется без дела где-то под скамейкой. Главное его орудие, зоркий глаз, в темноте служил скверно, оттого сделалось неуютно, и сердце почему-то забилось чаще, громче.

Он напряг зрение до предела, и мертвая голова переместилась ниже, повернулась, воплотившись в невнятное собрание штрихов. В этот миг усилился и скулеж, перерос в рычание. Пришло время все-таки остановить дрожки и лезть под лавку за кнутом, но холод сковал шею и не находилось сил оторваться от ночного морока. Лошадь тоже почувствовала, что они не одни, застыла без команды, фыркнула куда-то под ноги себе. А капризная луна все не торопилась снять вуаль, не подсвечивала вверенный ее заботам мир. Флоренций вытащил из кармана футляр с кремнем и кресалом, чиркнул. Искры родились, а пламя – нет.

– Добрый вечер вам, Флоренций Аникеич, – пробасил череп и спрятался.

– И вам, добрые люди… – Листратов постарался не допустить в голос тревожности.

– Не спужали вас? – все так же басом спросили из тьмы.

– Нисколько. Простите, лица не разберу.

– И то, месяц-то не вылупился. Это я, Матюша. – Светлые нити на миг схлопнулись и возникли снова.

Флоренций догадался, что парень поклонился ему во мраке, белесые прядки – это прошивка на рубахе, череп – девичья косынка, а скулила собака у ног. Когда череп провалился во мрак, стесняшка затаилась за своим ухажером.

– А я матушке Ефросинье гостинцев доставлял, да и припозднился, – легкомысленно и нарочито громко оповестил Флоренций. – Ну если помешал, простите великодушно. С тем доброго вам вечера, и, пожалуй, я трону.

Он проехал кладбищенским полукружьем, не оглядываясь и не поспешая, но твердо решил более не соваться во мглу без надежного оружия. Зизи с ее кузеном уже поужинали, ему же Степанида принесла горшочек бобов с луком и половину ржаного калача. После простой сытной пищи сразу потянуло в сон, не захотелось думать про скрытного Алихана, легкомысленного Антона и несчастную заблудшую Алевтину Васильну. Флоренций провалился в блаженную дрему, едва коснувшись перинки, его аквамариновый амулет недовольно поворочался, и тогда сонная рука освободила его, оставила до утра на подоконнике питаться лунным светом.

Поутру ваятеля разбудил уличный гомон: вроде скрипели колеса, ржал чужой конь, кто-то приветствовал гостей. Он подскочил к окну, не глядя сгреб свою Фирро и засунул на привычное место, глазами же оценил диспозицию. Она представлялась любопытной. Во дворе стоял тарантас Кирилла Потапыча, сам он прохаживался вдоль крыльца, конюх суетился вокруг рыжего мерина, зачем-то распрягал, на откидной ступеньке экипажа застыла тоненьким стебелечком девичья фигурка в желтом платьице с алым пояском. Шляпка того же цвета горела огнем, лицо пряталось в ее отсветах, между тем не приходилось сомневаться, что это не кто иной, как исправникова дочка Анастасия Кирилловна. В такую-то рань!

К удивлению примешивались досада и – неожиданно! – удовлетворение. Первую порождала неуемная подозрительность господина Шуляпина, вторую – его же проницательность. Листратов наскоро ополоснул лицо, надел приличествующее утреннему приему платье и вприпрыжку столь резво ринулся навстречу гостям, что едва не скатился с лестницы. Зинаида Евграфовна изволили почивать, но Семушкин уже сиял редковласой макушкой и сыпал любезностями:

– А и как вы замечательно придумали, досточтимый Кирилл Потапыч, проехаться по холодку, дабы навестить сей цветущий уголок – отраду для глаз и как есть упокоение для мятежных дум. В иных местах сыщутся ли столь пользительные для здоровья тишина и благолепие?

– Да… И то… Тьфу-ты ну-ты… – Заявившись спозаранку, капитан-исправник выглядел смущенным. – А что, обитатели ваши досель почивать изволят?

– Чу… Мне с моим отнюдь не безукоризненным слухом почудилось, что у Флоренция Аникеича хлопнула рама. Знать, скоро спустится сей молодой и образованнейший господин – как есть заслуженная гордость Зинаиды Евграфовны. Про саму же госпожу не осмелюсь докладывать. Однако мы вас примем и без хозяйки, по-свойски, так сказать. Ежели, разумеется, не побрезгуете.

– Кхм… Ведите ж тогда. Настенька моя, ранняя пташка, пожелала прокатиться по росе, вот мы и здесь.

Застывший в гостиной Флоренций прикинул, что Шуляпину пришлось выезжать из Трубежа задолго до зари. Не иначе торопился взять тепленьким Антона Семеныча, прямо-таки поднести ему кофей в постелю. Вот ведь оно каково – дознавательное любопытство. В этот миг ожидаемо заскрипела дверь и в опочивальне Донцовой. Помещице потребовалось поболее времени привести себя в порядок, тем не менее она не позволила себе манкировать хозяйским долгом.

Зизи пригласила всех в гостиную, но подавать велела в саду. Михайла Афанасьич старательно укрывал компанию многословием, как любимого коня попоной, тараторил про все новости разом: про несушек и возводимый новый храм, про Наполеона и банные веники. Анастасия Кирилловна со дня последней встречи изменилась мало, но все же показалась приятственнее – скорее всего, из-за показного дружелюбия. Совершенно обычная малокровная девица – голубоглазая, пухлогубая, с остреньким подбородком и несоразмерно высоким лбом. Присущая всем юным барышням милота тронула ее личико, но сразу предупредила, что это ненадолго. Скрывая природное любопытство, курносый носик глядел вбок, но все равно игриво. Не красавица.

– Вы отменно похорошели за то время, что я не имел удовольствия лицезреть вашу удивительную улыбку, Анастасия Кирилловна. – Листратов с разбегу начал подлизываться. – Рад приветствовать! Вы удивительно здорово придумали… покамест все вокруг поистине… поистине дивно и… пасторально.

Услышав комплимент, барышня покраснела, присела в книксене и протянула ручку для поцелуя.

– Об эту пору самый чудесный луговой аромат, – прошептала она. – Одуванчик – ни дать ни взять!

Папенька же ее явил солдафонскую бесцеремонность и, с горячностью отбоярившись от провожатых, прогулялся по дому, якобы желая насладиться чудным видом с балкона второго яруса. Сия конструкция и в самом деле заслуживала лести: широкая терраса за дубовыми балясинами стыковала два флигеля и растекалась по ним узкой балюстрадой. Все ограждения кудрявились вьюнами, рядом с деревянными креслицами и столом для душевных чаепитий стояли кадки с крупнолистными заморскими растениями. Не такие ухоженные и благоухающие, как у госпожи исправницы, но тоже достойные похвалы. По террасе надлежало прогуливаться либо восседать под приглядом реки, что в значительной мере добавляло шарма зодческому нововведению. Хозяйские покои и две гостевые комнаты выходили на ту сторону, а опочивальня Флоренция и еще одна, пустовавшая, – на двор. Растревоженные ранним визитом девки как раз прибирали постели, так что исправник возымел случай понаблюдать, где они разобраны, а где ночевал только лунный свет. Видя закрытую дверь, он сразу бесцеремонно отворял ее, якобы заплутал и искал выхода. Разведка не дала плодов, и пришлось огорченному Кириллу Потапычу спускаться вниз. Там он обошел желтую столовую и бордовый хозяйкин кабинет, будто нечаянно сунулся в кладовку и на кухню, прошел наскрозь в мастерскую, потом в людскую. Что ж, Антона Елизарова не наблюдалось ни в одном помещении…

Вернувшись в гостиную, капитан-исправник узрел, что Настеньку его отсутствие не интересовало нисколечки, даже на самую малую толику. Вскоре все уже сидели на лужайке в предвкушении самовара, а из кухни доносилось шипенье оладий.

– Я вообще приучена маменькой рано вставать и люблю кататься по этому времени. А вы, Флоренций Аникеич? – щебетала барышня.

– Предпочитаю проводить утренние часы за рисовальными экзерсисами. Пока голова не занята и хлопоты не докучают.

– Ах, как замечательно проводите вы время! Все с пользой, творя красоты среди красот!

– Искусство воссоздает не красоту, но правду. Любая правда прекрасна, понеже есть творение Господа нашего. Ему же не пристало созидать ничего иного, кроме прекрасного.

– По-вашему, и ворона красива? – Она притворно рассмеялась, ресницы мелко задрожали.

– Отменно хороша. Поглядите на иссиня-черный глянец ее оперенья. Чистый обсидиан! А клюв? Где еще сыскать оное совершенство твердости и хищности?

Лицо Анастасии Кирилловны подернулось сомнением ненатурального свойства. Она спросила с излишней серьезностью:

– Разве хищность тоже хороша?

– А как же иначе? Чем, по-вашему, нехорош грациозный тигр или лев, гибкая змея или могучий волк? Они пугающе прекрасны.

– Возможно. Однако они и страшны.

– Так и небеса страшны в грозу, и тем не менее очей не отвести. А как ослепительно великолепны молнии! Меч огненный, рассекающий универсум… И человек бывает страшен, если в сражении оскал и кровавое копье, а из глаз едва не брызжут искры. И тем не менее он так прекрасен, что залюбуешься, и оный страх делается сладок. Сила красива по-своему, а уродлива лишь жестокость. Оттого воин-победитель пленителен и на многих полотнах либо изваяниях запечатлен, увечья же и отвратительные предсмертные агонии – оборотную сторону его промысла – с глаз долой и не вспоминать о них.

– Как чудесно вы сказали, – томно пропела Анастасия Кирилловна. Весь ее вид выражал желание подольститься, а еще лучше – поумничать, дабы не отставать от собеседника. – А и я сейчас думаю, что лев удивительно сложен и многим тварям четвероногим на зависть. Притом он страшен, но завораживающе страшен. Однако имеются среди зверья и вовсе неприглядные.

– Кто же оные, позвольте полюбопытствовать?

– К примеру, черепаха.

– Что-о-о?! – возмущенно вскрикнул Листратов. – Черепаха – наипрекраснейшее созданье из Господних. Она сама прочность и незыблемость, оплот. Недаром трем слонам, кои удерживают землю, служит опорой именно черепаха. А каков ее панцирь?! Дорогущий материал, да будет вам известно. Благородный, выкованный изощренным мастером орнамент, резьба, безупречная огранка. Монументальная, медленная и царственная – вот какова черепаха.

– Ежели позволено будет мне вставить замечание, – кхекнула с другого конца стола Зинаида Евграфовна, – то черепаха есть одно из совершенств земных. Она есть не подвержена порче и гниению. Оно неспроста так устроено Господом.

– Ах, я сглупила, – расстроилась Настенька.

Флоренций поспешил загладить свою суровость и перевел разговор на пернатых. Он бегло перебрал достоинства цапель, кенарей, зябликов, даже кур. Восхвалять всяких павлинов, фазанов или лебедей не имело смысла, тут спорить не о чем. Барышня согласно кивала, хотя ее потухшие глазки предательски выдавали неискренность тех кивков. Кирилл Потапыч отмолчался, у него хватало предметов для обсуждения и помимо зверушек.

Четвертью часа беседа истончилась и грозила кануть в прореху молчания. Тогда уж капитан-исправник взялся ее штопать:

– Помнится, Флоренций Аникеич обещался нарисовать мою Настеньку на картоне или на чем там еще пристало. На память о светлых девических годах, как говорится. А почему бы не парсуну? Разноцветную, в раме, со всей лепотой?

– Прошу прощения, Кирилл Потапыч. Для оного дела вам потребен живописец.

– Разве то не одинаково художник? Как и вы?

– Вовсе нет. Живопись – искусство плоское, призванное увести зрителя внутрь полотна мастерством наложения красок. Скульптура же демонстрирует жизнь в полном ее проявлении.

– А в чем же тогда красота, если все как есть? – удивился Шуляпин.

– В совершенно точной передаче, более ни в чем. Повторюсь: у Господа нет уродств, все прекрасно в оном подлунном мире. О том сиюминутно тут же и говорено. Воссоздать и увековечить красоту – оно и есть предназначение.

На столе появились чашки и розетки с вареньем, а Флоренций успел проголодаться, что случалось с ним в возбужденном состоянии всякий раз. Уже начало подвывать под ребрами, в животе заурчал кто-то насмешливый. Интересно, принесет ли Степанида вчерашних лепешек вдобавок к оладьям? Глазунью бы… Эх, и остатки пирога с бузиной ключница постесняется выставлять перед гостями. Сбегать ли на кухню и своровать что-нибудь поплотнее одних ароматов да сластей?.. Нет, это невоспитанно, да и вызовет подозрения…

Разговор тем часом прочно встал в колею его профессии.

– Выходит, парсуны-то рисовать посложнее будет, – огорчился Кирилл Потапыч.

– Может статься, и так. Однако мне мое ремесло дается ой как нелегко, так что не берусь судить.

– А если обмазать скуделью некий предмет, потом высушить ее, расколоть и после создать подобный из той же скудели? Еще и обжечь, как горшок? Что тогда получится? Не точно ли такое изваяние?

– Хм… Получиться-то оно получится. Керамика так и изготовляется, красота ее бесподобна, воодушевляюща и вообще… Однако просто обмазать и отформовать – оно толку не принесет. Если горшок – одно дело, но предмет с душой – нет.

– Что-то недомыслю, тьфу-ты ну-ты. Как это не принесет толку?

– Я недостаточно полновесно обрисовал вам труд художника. Кроме воссоздания изображаемого предмета, сему труженику предписано вложить в оный душу. Только чистая идея, направленная на раскрытие той идеи композиция и верный ракурс вдохнут жизнь в любое произведение, хоть живописное, хоть скульптурное.

– Неправда ваша, – вдруг выпалила Анастасия Кирилловна. – Дабы вдохнуть жизнь, нужен талант. Без него останется все мертвечиной.

Барышня не притронулась к своей чашке, ее щеки пылали и без горячего. Она хотела явить просвещенность и склонность к прекрасным материям – превосходное стремление у юных дев! Лишь бы не заели его провинциальный быт и стоеросовый батюшка.

Есть хотелось все сильнее, Степанида уже принесла ватрушки и печенья, Флоренций схватил одну, но, прежде нежели откусить, следовало ответить на важную реплику Анастасии Кирилловны:

– И оно верно, хоть и прозвучало из ваших уст весьма прямолинейно. – Он сурово посмотрел на исправничью дочку, та потупилась. – Таланту ведь нет определения. И учиться ему невозможно, оный есть величайший дар от Господа. Но опять же талант без учебы останется доморощенным поросенком, а вырастет только с правильной и усердной учебой.

– Ага, – поддела Донцова, которой надоело слушать без едких комментариев. – Вырастет и превратится в свинью.

– Не в свинью, а в породистого скакуна, даже крылатого. Пегасуса.

– Нет уж, Флорка, сколь ни корми порося, он не есть превратится в лошадь, только в кабанчика, – развеселилась помещица, а за ней и все присутствующие. Она же добавила сквозь смех: – Надобно изначально брать жеребеночка.

Пользуясь заминкой в разговорах, Листратов споро слопал ватрушку, залпом вылил в себя чашку чая, схватил печенье. Все же яичница, пуще того – кусок мясного пирога – сделали бы утро намного милее, но всему манкому и вкуснющему отведено место после дурацкого утреннего визита капитан-исправника, глупых реплик его дочки-одуванчика, скрипа его старомодного тарантаса.

– И как же, сударь мой? – вил свою веревочку Кирилл Потапыч, нисколько не озадачиваясь натужным радушием хозяев. – Будете ли рисовать мою Анастасию Кирилловну? Уж больно хочется потрафить Аннушке свет Мартемьянне, сиречь матушке.

– Ах, батюшка! Зачем вы так прямо? – взвилась Настюша. – Не ровен час, Флоренций Аникеич вовсе не желает меня в образец? Того гляди, его таланту потребны иные! Вы же… вы же его, часом, конфузите.

После ее слов художнику не оставалось прочих ходов, кроме как предложить свои услуги.

– Отчего ж вы так говорите, Анастасия Кирилловна? Я с превеликим моим удовольствием берусь зарисовать вас во всей несомненной привлекательности, если хватит на оное умения. О том и батюшке вашему толковал третьего дня. Взялся бы и изваять, да материал дорог, к тому же надо много потратить времени, а вам ездить неблизкий конец.

Отнекивания придумывались на ходу, поэтому звучали коряво. В самом деле, что за разговор про материал, коли вокруг леса видимо-невидимо? Хитрый Кирилл Потапыч сразу уцепился за это своим языком, что рыболовным крючком.

– Раз дело едино в материале, то я велю вам деревьев-то напилить да натаскать. Не сумлевайтесь, сударь мой, десятские наши хоть не семи пядей, но на такое дело, тьфу-ты ну-ты, сподобятся.

– Не в ту сторону правите, любезный Кирилл Потапыч. – Флоренций огорчился и принялся суетливо шарить в голове, отыскивая худо-бедно пригодную отговорку, и, как не единожды с ним случалось, она тут же выплыла на поверхность и облеклась словесами на языке: – В дереве оных бестелесных девиц кто же ваяет? Дерево любит корпулентность и стати, оно же древнерусский промысел, наподобие ложек и гуслей. Анастасии Кирилловне подобает быть только в бронзе, иначе потеряется сущность. Она барышня утонченная, хрупкая, ее и лепить страшно, один мазок – и рассыплется весь образ. Только прочный металл удержит на весу головку на такой тоненькой шее.

– Ишь как! Бронза… – только и мог протянуть господин Шуляпин.

– Именно что бронза. Тончайшему лику тончайшее литье. В нашем медвежатнике о бронзовом литье слыхом не слыхивали: ни печей, ни руды, ни мастеров. Я здесь обделен новшествами, так что и от науки уже никакого проку.

Его внезапно обуяла мысль, что можно таким чудесным образом отменить домашний арест. От перспектив троекратно усилился голод, и казалось, урчанье в животе сроднилось с волчьим воем на зимних болотах. Однако никого тот шум не донимал, кроме самого художника, исправник же быстро смекнул, к чему клонится беседа.

– Вы не утруждайтесь сверх меры, сударь мой. Настюше пока достаточно и простого рисунка. Все одно денег нет у нас, чтобы платить.

Все это время Зинаида Евграфовна сидела тихо, лишь изредка перемигивалась с Михайлой Афанасьичем. Услышав же про грядущий заказ, пусть даже и бесплатный, она ринулась в битву отдохнувшим в тылу полком:

– Отчего бы не керамика, Флорушка? Соорудим печку, добудем скудель. А после керамику можно пустить в тираж, выдавливать изразцы, статуэтки для каминов, канделябры или что еще.

– Бросьте, тетенька, – застонал Флоренций. – Еще скажите, расписывать горшки! Я что такое? Я скульптор, а не гончар.

– Так и что с того? Будешь брать заказы на изваяния в керамике. Люди здешние все сплошь суть утонченные, к искусствам льнут.

Анастасия Кирилловна сидела бледная, потерянная. Разговор уходил все дальше от ее персоны и будущего рисунка, сиречь долгих часов наедине с ваятелем. Для нее не имело разницы, керамика или дерево, уголь или краски, – лишь бы с ним. Юное девичье сердце верило, что достаточно провести вместе несколько приятных часов, позаниматься одним делом – и все, больше уж их не разлепить.

Листратов же не знал, от кого нынче обороняться: от Зизи или Шуляпина. Одна нападала, загоревшись идеей сделать из него ремесленника по свистулькам, второй атаковал совершенно ненужным портретом дочери. Рисовать – это ничего, это он любил и привык и вообще полезно всякому художнику. Даже изваять можно бы, пусть и даром. Но виделось сразу и без пряток, что все эти ухищрения нацелены на одно – почаще пастись в Полынном самому Кириллу Потапычу. А тут Антон…

– С превеликим удовольствием зачну сразу же после чаепития, – намаслив голос вроде праздничного блинчика, с избытком, ответствовал Флоренций. – Однако не позднее десяти мне должно быть у дядюшки Самсона Тихоныча. Он попросил помочь в обустройстве украшательств к свадьбе Софьи Самсонны. Мы нынче обсудим композицию и сделаем с полдюжины предварительных набросков, а следующим разом примемся уже всерьез.

– А что ж, тьфу-ты ну-ты, много ль нужно этих самых сеансов? У Анны моей Мартемьянны именины едва не через месяцок. Успеется ли?

Художник скрипнул зубами:

– Успеется, Кирилл Потапыч. Можем вдругорядь сеанс прямо на завтра назначить.

– Увольте. Завтра похороны Алевтины Васильны. Надо всем миром проводить ее, грешницу, Царствие ей Небесное.

– Как? Завтра? А что ж, разве из губернии не прибудут?

– Прибыть-то прибудут, да доктор уже все расписал. Что же грешную душу держать на леднике? Похороним честь по чести.

– Тогда да. Мы тоже непременно приедем проститься. – Флоренций скосил глаза на Зизи. – А рисовать начнем послезавтра, если вы не имеете ничего супротив.

Над крышей уже показался кусок спелого солнечного яблока, когда компания переместилась в мастерскую. Зизи с кузеном желали поприсутствовать, может статься чего-то присоветовать. Кирилл Потапыч тоже покатился вместе со всеми бодрым колобком, но через пять минут куда-то удрал. Впрочем, не куда-то, а рыскать по имению в поисках Антона, допрашивать и стращать. Из-за обилия подсказок Флоренцию никак не удавалось сосредоточиться на Анастасии Кирилловне, ухватить ее характер. Алая шляпка, которую барышня отказывалась снять, давила на несчастное личико, мелкие черты его то собирались в кучу у носика, то разбегались к скулам, то съезжали к подбородку. В конце концов художник узрел, что зрители и шляпы тут лишние, что время уже безнадежно вышло, все устали, и самого его покинуло пресловутое вдохновение. Тогда он демонстративно отложил уголек и завел пустую беседу. Та поплыла по погодам и огородам, подхватила своим течением многословного Михайлу Афанасьича, и в скором времени все снова оказались за столиком на лужайке. Вскоре обнаружился и раздосадованный Кирилл Потапыч, он походя обмолвился, пора-де бы ехать дальше, вроде их днесь ждали в Малаховке или где-то еще. Флоренций с настойчивостью обговорил час для следующего визита, после чего воодушевленная Настенька засияла очами, даже несколько раз удачно пошутила. На скатерти стояли уже новые недопитые чашки, обитателям Полынного оставалось потерпеть совсем чуть-чуть, когда капитан-исправник ни с того ни с сего нахмурился:

– Так, выходит, вы не разжились никакими вестями касательно Антона Семеныча, сударь мой? – обратился он к художнику без обиняков, тем самым сломав все очарование садового чаепития.

– Увы, – ответила Донцова вместо воспитанника.

– А между тем вы что-то не выглядите озабоченным, тьфу-ты ну-ты, понурым, что ли. Или не печалитесь о нем вовсе?

– К-как вы… с какой стати… Да мне воспитание велит не выявлять всуе внутренних тревог.

– Однако… А сами к свадьбе Софьи Самсонны готовитесь… – Шуляпин укоризненно покачал головой и тут же засобирался восвояси.