На льняную скатерть с козликовым мережковым краем аккуратно опустилась фарфоровая супница, из-под крышки не парило, только доносился легкий квасный аромат. Там настаивалась мясная окрошка, посему кислинку щедро сдабривали запахи редиски, огурцов, петрушечки с укропчиком. Рядом примостились корзинка со ржаным, тарелка с недозрелым сыром, перечница и солонка. Супница выступала генералом, а половник – ее адъютантом. Более никаких чинов на поле битвы не наблюдалось.

Зинаида Евграфовна нахмурилась на сиротливо сервированный стол и покраснела от досады. Следовавший за ней Михайла Афанасьич притворился невнимательным и поспешил на помощь рачительной ключнице Степаниде – высокой, статной женщине без возраста, всегда в соку.

– Вот и славно, как есть хотелось перекусить легонько да по летнему-то времечку, – застрекотал он, отодвигая стул для хозяйки усадьбы.

Донцова недовольно пожевала губами, но промолчала. Лицо ее казалось помятым, вокруг серых глаз собралась усталость, мучнистые щеки невесело обвисли. Она и в юности не славилась красотой, знала о том и потому не старалась прихорашиваться. Бессемейность и бездетность сделали ее нерасторопной, склонной к пустым мечтаниям и совершенно непригодной для хозяйничанья. Между тем дела в поместье шли вовсе не в гору, скорее наоборот, а ей отчего-то втемяшилось накрывать по семь блюд зараз и чтобы никогда не съедалось больше трети. Кубышка без того расхворалась, а от подобного расточительства грозила не поправиться в скором времени или вообще никогда, посему Михайла Афанасьич Семушкин со своей бесцеремонной скупостью пришелся как нельзя кстати. Со стола потихоньку убрались севрюга и осетры, изюм и трюфели. Утки и гуси стали вольготнее гулять по двору без страха преждевременно угодить в печку. Блины теперь пеклись дважды в неделю, а не ежедневно, свиные окорока припасались на зиму, телят растили на продажу, овец – на шерсть, ягоду – на варенье. Оставались только яйца со сметаной и капустка с морквой, посему в последние дни рьяная бережливость Михайлы Афанасьича уже не столь радовала.

Сей яйцеголовый господин объявился в Полынном сразу после самого Листратова. Один прибыл с Апеннин, второй из Лифляндии, или Курляндии, или Бог весть откуда. Прежде Зизи, невзирая на разменянный шестой десяток, проходила по разряду балованных единственных дочек, а намедни стала во главе семейства из двух взрослых персон мужеского сословья. Что до Флоренция, его история известна с младенчества, с Семушкиным же запутанностей поболее… Что и говорить, незаурядно он обставился…

У покойного барина Евграфа Карпыча Донцова имелась сестрица Авдотья, кою отличала склонность к бунтарству нехорошего толка: она ушла из мира в монастырь, потом передумала и бежала под венец с овдовевшим о ту пору Афанасием Иванычем Семушкиным. То ли промеж них поселилась сердечная привязанность допрежь, когда молодые Афанасий Иваныч и Евграф Карпыч служили в одном полку и первый гостил у второго в отпуску, то ли сложилась после и под тайными покровами. Донцовы опечалились подобным афронтом, отвернулись, отказались знаться с дочерью-отщепенкой вкупе с новой родней и прожили так – в неведении о судьбе, да и вообще о наличии на белом свете Михайлы Афанасьича. Флоренций, к примеру, пребывал в уверенности, что сестра Евграфа Карпыча благополучно отцвела и скончалась в обители, сама же Зизи даже с тетушкой не встречалась ни разу в жизни, не то что с кузеном.

И вот он свалился шишкой в лоб: неприкаян, тщедушен, вдов, без средств, смешная голова с заметной проплешиной, бесцветные глаза, совершенно плоский рот.

Вылупление оного сударя из небытия вызвало смуту в душе ваятеля. Во-первых, тот был заподозрен в корыстолюбии, во-вторых, наводила тень причастность его к оскандалившейся особе.

Что до Зинаиды Евграфовны, то она сразу приняла родственника с радушием. Появление Михайлы Афанасьича заметно усовершенствовало ее взаимоотношения с внешним миром, и за это Флоренций соглашался простить тому некоторое лукавство и недомолвки. Впрочем, яйцеголовый сударь показал себя недурным сожителем, и вообще он явно тяготел сердцем к барыне, а она к нему. Присущую господину Семушкину хозяйственную ретивость следовало восхвалять неимоверно, но привычка везде совать нос и мнить себя самым сведущим во всех материях, от садоводства до богословия, несколько досаждала и побуждала к остротам в его адрес. Оные вольности Зизи считала недопустимыми, но удержаться бывало очень трудно, даже невозможно, и самым лучшим решением для ваятеля виделось предельно сократить часы совместного досуга.

…Нынче такого случая не представилось. Листратов с Шуляпиным торчали посреди гостиной двумя неудачными пнями, отвечали невпопад хозяйке и не встречались глазами друг с другом. Вернее, именно Флоренций убегал взглядом от капитан-исправника.

– Прошу, отведайте наших небогатых угощений, они суть для похудания и соблюдения лекарских наставлений. – Донцова хотела оправдаться за бедный стол, притом не желала, чтобы ее слова звучали виновато. Она несколько превосходила своего кузена ростом и особенно тучностью, оттого не надевала каблуков, затягивалась, даже сутулилась.

Господин Семушкин дождался, пока хозяйка займет приличествующее ей главное место за столом, и засеменил к противуположному концу, не переставая бубнить что-то про урожай и амбары. Он держал грудь колесом, что мало добавляло представительности при небогатырском сложении.

Кирилл Потапыч наконец оторвал ноги от ковра и вразвалку прошел к третьему стулу, Флоренций тоже уселся перед последним прибором, и, по несчастью, они с исправником оказались аккурат друг напротив друга. Всю дорогу к Полынному ваятель вел себя как деревенский дурачок, лишь бы не тащить Шуляпина прямиком в норку, где засел Антон. Один раз умудрился даже упасть с лошади. Ничего не получилось. Хуже того: конвоир обо всем догадался и прищучил, дескать, неважнецкий из вас актер, господин Листратов. И что же далее? Они прибыли в усадьбу, причем полицейский чин едва не тащил хозяйского воспитанника на закорках, мельком поздоровались с обитателями, не промолвили ничего о происшествиях в Заусольском и сразу отправились инспектировать все помещения, опять же едва не под ручку. Перво-наперво, конечно, осмотру подверглись покои самого художника. Как ни странно, двери в них стояли нараспашку, внутри чистота идеальная, без крошечного излома застеленная кровать, взбитые подушки, в гардеробной ни пылинки, платье сложено стопочкой, сапоги начищены. Увидев этот разгул радения, Флоренций не удержался от удивленного вздоха, чем едва не выдал себя, однако Кирилл Потапыч спешил осмотреть прочие комнаты, так что эдакая неуместная растерянность упустилась им из виду. Ни в одном закутке, паче в мастерской и надворных постройках, не обнаружилось ни самого Антона, ни его следов. Зинаида Евграфовна с Михайлой Афанасьичем держались будто на великокняжеском приеме или на сцене, где всем актерам раздали маски.

И вот они все сидели за столом, хлебали окрошку, хвалили. Капитан-исправник живописал жуткое происшествие с барышней Колюгой и тем смирился с разочарованием, не нашедши Елизарова-младшего. Он вытирал усы от белых капелек и несколько раз кряду отказался от знаменитой Степанидиной наливки.

– Нет уж, сударыня моя. – Он снова накрыл пухлой ладошкой рюмочку. – В жару не пристало причащаться горячительным напитком ни для аппетиту, ни для удовольствия. Тем паче нам с Флоренцием Аникеичем предстоит дорога.

– Нам? – удивился Листратов.

– А как же вы думали, тьфу-ты ну-ты? Всяко требуется осмотреть покойницу.

– Так… так при чем же…

– А как же ваш знаменитый глаз? – Кирилл Потапыч утробно хихикнул.

– Как прикажете, – скис Флоренций.

Донцова же, напротив, горделиво подобралась, дескать, вот какого воспитала приметливого и годного ко всяким неожиданным нуждам.

– Часто ли в вашем ведомстве приключаются происшествия сродни кражам, досточтимый Кирилл Потапыч? – Не умевший долго молчать Семушкин наконец запряг беседу в иную, правильную упряжь, уведя от Антона. – Я подразумеваю не грабежи и не разбой (Господи сохрани и упаси от злодейской руки!), а именно тайные похищения. Ведь кругом как есть леса, а в них непонятные люди. Как вы намерены оберегать местных господ от покушения на их достаток?

– Да разве ж кто покушался? – крякнул Шуляпин. – Если и случались покражи, то помещики разбираются самодеятельно.

– Вот в этом и кроется корень зла, что власти как есть попущают кражам, не почитая их за дельное зло. Между тем от краж скудеет не один дом, а многое население, потому как мужик становится привычен добывать добро без труда и послания, едино хитростью и дерзостию своей. Вам, к примеру, доносят ли о подобных проступках? Полагаю, что нет.

– Доносят? Не припомню, чтобы по мелочи доносили, а по серьезным проступкам, конечно, доносят.

– Серьезные – это уже запущенная сухотка, она как есть произрастает из мелочи. Про мелочное же, смею полагать, вовсе не припомнится. Помещики наши привычны все решать самосудом, и в том нет пути к общественному просвещению и законности.

– Когда донесут, тьфу-ты ну-ты, стану разбираться. Если не доносят, что же мне, допрос чинить?

– Именно так.

– Увольте. – Шуляпин недовольно отложил ложку и воззрился на Флоренция, требуя поспешать с отъездом. Ему совсем не хотелось углубляться в тему мелких краж, в ней предвиделся подвох.

Листратов же очередной раз порадовался сметливости Михайлы Афанасьича и понял завуалированный намек: надо увозить отсюда земского исправника подобру-поздорову. Он быстро дохлебал свою окрошку, сунул в рот остаток ржаного, жестом отказался от чая.

– Если вам угодно иметь меня в сопровождающих, то, пожалуй, нам пора, – обратился он к Кириллу Потапычу. – Иначе света недостанет, а без оного мой глаз не сдюжит.

Они поблагодарили Зинаиду Евграфовну за угощение и покинули столовую, а затем и усадьбу. Снежить уже приуныла под седлом и била копытом, казенный мерин лихо поглощал угощенье и не спешил назад в хомут. Исправник пригласил Флоренция к себе в тарантас, но попутчик предусмотрел подобный поворот и решительно отказался заранее заготовленными словами. Его не прельщали беседы, а также возвращение обратно в Полынное вместе с добродушным домовым.

На пыльной, стосковавшейся по дождику дороге уже разлеглись утомленные тени ближних сосен. Прочие еще топтались в подножье леса, но вытянули макушки в ту же противузакатную сторону. Еще немного, и весь путь покроется их нежной паутиной, угостит путников прохладой. Пока же побеждали солнечные пятна, не разноцветные, как поутру, а густо-желтые, маслянистые, сытые. Их стаи вольготно нежились, как бывает с борзыми, тем паче с ощенившимися суками, о которых хозяин заботится чутко и с избытком доброты. Такие почитают себя главными и рычат уже не по делу, а из одного озорства, из прихоти. Могут и укусить – не всерьез, конечно, только чтобы напугать, но им все одно прощается, и потому клочья шерсти копнами посредь двора вместе с обглоданными костями и даже кусками протухающего мяса.

Глухим, вечно сырым лесам доставалось мало знойных дней – пусть досаждающих, но притом никто не смел роптать. И Флоренций с Кириллом Потапычем тоже не смели, а первому жара вообще не казалась сердитой: после средиземноморского солнца домашнее вроде и не пекло, только ласково гладило.

Миновав Козырево, Шуляпин снова пригласил своего спутника внутрь повозки, но тот опять отказался. Художник шествовал верхом впереди тарантаса, дабы затруднить исправничьи расспросы. Шуляпин несколько раз порывался завести разговор на ходу, но дорога узкая, а с седла нагибаться несподручно. Озирая места, где напуганному Антону мнились волки и медведи, Флоренций удивлялся непрозорливости своего дружка. Вот он сам на красавице Снежити без завалящего ружьишка, только нож в седельной суме, а закричит во всю глотку – сразу послышится ответ с какого-нибудь недалекого поля или просеки. Днесь лето, всюду послеполуденный свет и люд под открытым небом, зверье же до темноты отсыпается в овражьих норах. Будь зима лютая, еще поверилось бы, но сейчас разве что под ближними кустами нет глаз, подале уж точно сыщутся.

Эти мысли крутились в голове, крутились и нечаянно привели к печальному заключению: зря Антон думает, что их с Тиной свидания остались конфидентными. В округе обитают приметливые, кто доложит, едва нагрянут сюда губернские чины, затеют расспросы, начнут стращать. Ничего не скрыть в таком медвежатнике, где дворов наперечет, а деревеньки и пустоши сидят друг у дружки на закорках. Пожалуй, Алевтина об этом догадывалась, если не такая же безголовая, как ее закулисный амант. Предвидя неминуемые слухи и разоблачения, безоговорочное попрание репутации и вообще крест на всей будущности, она тем не менее упорствовала в потакании греховным страстям. Неизлечимой болезнью здесь оправдаться невозможно, понеже жизнь и смерть едино в руцех Божьих, а злые языки не молкнут и по кончине. Так еще хуже, ведь из могилы не по силам что-либо поправить. Знала – и шла на поругание. Несвойственная нежному полу решимость! Оно должно свидетельствовать совсем об ином – у нее давно имелся план, коему огласка не помеха. Эх, дуралей Антошка, вляпался по уши да еще замазал свое семейство, ну попутно и Флоренция. Притом друга следовало выручать, хоть надежды совсем мало, можно сказать вовсе нет.

Они прибыли в Беловольское все так же гуськом: впереди Листратов верхом, за ним Шуляпин в тарантасе. Сначала, как водится, зашли в церковь перекреститься и заодно поговорить с батюшкой, раз уж тот присутствовал при явлении убиенной девицы. Поп как раз переоделся после крестин, где новенький раб Божий основательно намочил облачение, так что вышел к ним в заношенной, уже вышедшей в отставку рясе. Прибывшие коротко помолились, испросили благословения, после чего Кирилл Потапыч велел рассказать еще раз и подробно про все случившееся накануне. Поп отнесся к задаче понятливо, изложил факты без ненужной велеречивости.

– С какой стороны выпала барышня? – полюбопытствовал Флоренций, когда отец Феоктист покончил с живописанием.

– Слева, – последовал незамедлительный ответ. – Именно что с левой дверцы.

– Но ведь с оной стороны как раз река.

– Именно что река. Да она далече.

– Тем не менее как раз туда сподручнее толкать человека, надеясь, что он скатится с обрыва.

– Верно.

– А лес, выходит, с правой?

– Именно что с правой. И в сторону леса сподручнее бежать.

Флоренций кивнул, но подумал свое: если Алевтина хотела позвать Антона, то ей правильнее бы высовываться справа, в сторону зарослей, а не дороги. Раз вывалилась с левой, по другую руку уже кто-то сидел. Вслух же он только похвалил отца Феоктиста за наблюдательность.

– А что, никаких лиходейных пересудов здесь не случалось ли? Может, беглые какие? Или пришлые люди? Ляхи там… – поинтересовался капитан-исправник.

– Ни единого словца о том не слыхал, не буду сочинять, – отрезал поп.

– Вот и я не слыхал. – Кирилл Потапыч приосанился: отсутствие окрест разбойников прекрасным образом характеризовало его службу и делало отменным стражем порядка.

Священник кликнул пономаря и отправил проводить гостей к мельнику, точнее, к его приютившему покойницу леднику. Призванный Конон повел их тенистой стороной, и уже на подходе обнаружились десятские с крытым возком. Они прибыли из Трубежска загодя, еще до полудня. Ни одного из трех мужиков Флоренций прежде не встречал, знакомство заняло некоторое время.

Вход в ледяной подвал находился сбоку, под зерновой. Там пахло солнечным и сдобным, совершенно мирным, праздным, радостным. Тяжелую, обитую старым тюфяком дверь отпирать пришлось вдвоем, и из отверстия сразу потянуло нежитью. Вниз вела крутая лестница, две или три ступени белели свежим деревом, прочие чернели гнилыми зубами, на них не следовало наступать без опаски. Один из десятских зажег лампу, ринулся крушить ею мглу, художник последовал за ним. Впереди него качался отчетливо различаемый картуз, пшеничные завитки, шея, желтое пламя, но по окружности все одно царила темень. Они вдвоем достигли дна. Помещение оказалось неожиданно глубоким, с высоченным потолком, тесным, зато по-настоящему холодным. После знойного дня сразу пробрала дрожь. У земляной стены обнаруживались невнятные очертания вроде стола, на нем голубоватые колотые бруски, поверх что-то фигуристое. По догадкам – она, больше некому, а для определенности слишком мало света. Лампа продолжала воевать с чернотой, но тела разглядеть не удавалось все равно. Наверху заскрипели доски: кто-то, судя по кряхтению капитан-исправник, устремился вниз.

– Вы прежде позвольте мне возвратиться наружу, а потом уж спускайтесь! – крикнул Флоренций, задрав голову. – Тут втроем не разминуться.

Кирилл Потапыч послушался его и велел поднимать покойницу. Листратов выбрался на свет, а второй десятский отправился на помощь первому. Из отворенной пещеры ледника несло мертвецкой стылостью, снизу слышались возня и переругивание. Наконец в проеме показался вылущенный затылок первого десятского. Немолодой, но крепенький мужичок сторожко пятился по ступенькам. Кирилл Потапыч посторонился и увлек за собой художника. Вскоре появился серый рогожный куль, на вид совсем не тяжелый, за ним, пыхтя, вывалился и второй десятский, помоложе, но какой-то рыхлый, ненадежно сколоченный. Оба они повлекли ношу к возку. Все прочие потянулись туда же.

На улице застыло хрустальное преддверье вечера, которое разобьет или разбудит первый же из закатных лучей. Но пока оно спало с открытыми глазами, замерло в хрупком и недолговечном покое под стражей раскидистых осокорей и корявых дубов. Не слышалось комариного писка, но и мухи, наевшись, не тревожили густую патоку прелестного безветренного и безоблачного дня. Птицы утомились утренним щебетаньем и спрятались в гостеприимных кронах, скотина сквозь дрему жевала челюстями. Все вокруг выглядело в высшей степени мирным, беспечным, довольным.

Рогожу развернули уже внутри возка, причем Флоренций попросил, чтобы у того откинули верх. Алевтина Васильна обнаружилась трудноузнаваемой: вся в струпьях запекшейся крови, почерневших ссадинах и порезах, синяках, в грязных лохмотьях. Присутствующие перекрестились, помолчали, потом Кирилл Потапыч задал художнику никчемный, но непременный вопрос:

– Что, узнаете?

– Бесспорно. Впрочем, вам и допрежь доложили. Однако позвольте поинтересоваться, – обратился он к одному из беловольских мужиков, что мялся все время возле десятских, очевидно здешнему старшине, – отчего у нее ноги спутаны арканом? Оное так и было или тутошние закрепили для удобства?

– С чего бы тратить добро? – удивился тот. – Знамо, так и было.

– Хм, у барышни ноги спутаны, будто кто нарочно препятствовал.

– Я тоже не слепой, тьфу-ты ну-ты, вижу без вас, сударь мой, – огрызнулся исправник.

На виске покойницы зияла рана – первая из явных причин смерти. Кроме того, на шее скрутился шарф или пелерина, охватил жестоким обручем. Это могло послужить для удушения, и тогда уже неясно, живой ли она вывалилась наружу. Однако и аркан на ноги – верный путь на тот свет, зачем же множить способы убийства, если только не поиздеваться?

– Надо бы обмыть ее и после уж поглядеть, – тихо произнес Флоренций. – Если лицо посинело, если следы на шее, то вовсе не разбилась, а прежде была задушена.

– Это верно, но разве имеет какое-то значение?

– А как же? Разве вам не любопытно воссоздать всю картину по штрихам?

– Отнюдь. Мне бы сыскать злодея…

– Разве обнаружение способа не ведет к злодеятелю? – Флоренций пожал плечами и отошел. Он уже все запомнил и теперь боялся, чтобы опять мертвое тело не начало являться по ночам, лишая сна.

Тем временем Кирилл Потапыч осторожно двинулся следом, подобрался к правому локтю и коварно укусил из-за плеча:

– Так что, при себе ли у вас рисовальные вещицы?

– Увольте, Кирилл Потапыч. – Флоренций решительно мотнул головой. Он всегда носил с собой альбомчик и дорожный чехол для рисовальных углей, это и сыграло с ним дурную игру. Прошлый раз ему приспичило запечатлеть неположенное, теперь приходилось отбывать наказание за проступок. Посему он ответствовал резко, даже грубо: – Мне одного урока вполне довольно, благодарствую… Вы, знаете ли… лучше велите снять с ее шеи оное… оную… и тогда уж разглядим, что возможно. Я более всего пекусь об удушении, – поспешил он поправиться, чтобы исправник не счел скандальным предложение рассматривать обнаженные стати девицы.

– Это можно. – Исправник велел десятским размотать тряпичный жгут, сам же не прикоснулся к телу и не допустил Флоренция.

Заскорузлые мужицкие руки осторожно потянули за край размохраченный лоскут тафтяной пелеринки, ответно пошевелилась несчастная, нежная, изуродованная голова. Первый лохмут не давался долго, крепенький десятский даже спросил, не лучше ли употребить в дело нож. Земский исправник сурово нахмурился, что означало отказ. Дело медленно продвигалось дальше, и запутаница понемногу поддалась. Вскоре обнаружилась бело-серая, совсем не поврежденная шейка барышни. Нет, никто ее не душил, просто так сложился узел судьбы. Под пыльной и окровавленной тканью неожиданно нашлось украшение – тонкое, составленное из пяти цепочек. Староста ойкнул, мужики отступили, давая дорогу начальству.

Кирилл Потапыч приблизился, заинтересовался, велел одному приподнять голову, второму снять подвеску, взял ту в руки, расправил. Она оказалась серебряной, линии струились и складывались в симметричные трапеции. Наверное, при движениях они покачивались и завораживали. На трех срединных нитях чернела жемчужина – настоящее перламутровое совершенство, – верхняя и нижняя служили обрамлением. Все пять удерживались с двух сторон тонкими пластинами с черненым узором: вроде ничего мудреного, а красиво. Так всегда – прекрасное в простоте. Три центральных звена складывались в соцветие с пестиком-жемчужинкой, узоры на планочках отвлекали, ассамблировали с тоном. Подобного Листратов прежде не встречал, а вот жемчужинку один в один еще как встречал и сразу узнал ее – родную сестрицу той, найденной в навозе и хранившейся в его собственной тумбочке в углу мастерской. Он на секунду опустил взор, но тут же поднял и совершенно равнодушным тоном предложил:

– А оное украшение, пожалуй, не мешало бы и зарисовать.

Тут же был извлечен альбомчик, угольки, и художник погрузился в излюбленное свое занятие. Более всего интересовал узор – как правило, такие совершались мастерами не без умысла: они несли зашифрованное в завитках клеймо. И тут читалось нечто навроде: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, очень мелко, не для простых зениц. Рядом какая-то кудрявость. Ниже овал, но пустой, а внизу частые запятые по дуге. Художник уделил паттерну особенное внимание, зарисовал на отдельных трех страницах, укрупнил, повторил каждую деталь в отдельности. Десятские тем временем зачем-то разули Алевтину Васильну и разглядывали чистые, совершенно живые ступни. Очевидно, и нижняя часть тулова мало пострадала, защищенная толстой юбкой и вдобавок обмотанная внахлест кожаным арканом. После мужики снова спустились в подвал, принесли несколько брусков льда, чтобы оберечь тело в дороге. Как раз уже и солнце отправилось в прощальный танец по небосводу, так что не следовало опасаться стойкого дневного зноя.

– Ну что, сударь мой, закончили? – обратился Кирилл Потапыч к Флоренцию.

– Вполне. – Ваятель показал домовому не узор, но два аккуратных изображения вещицы целиком. Такие он не постыдился бы вывешивать в витринах: блестящая жемчужина и тонкие качающиеся цепочки.

– Как это у вас так выходит, тьфу-ты ну-ты? Прямо загляденьице.

– Благодарствую. Я же оному учился много лет.

– М-да… Вот бы Настеньку мою нарисовали как-нибудь. А то выйдет замуж, уедет, а нам с женой останется рисуночек.

Перескок вышел лихим, сродни кавалерийской атаке: не ровен час, затопчет домовой несчастного, сбитого с толку Флоренция. Ясно ведь, что желает повод и причину рыть носом окрест Полынного, что же еще? А деваться некуда: сабля у самого горла.

– Я с великой охотой, – промямлил ваятель, – только оные рисунки не одно и то же, что живописный портрет. Вам бы лучше заказать парсуну маслом, чтобы осталась навсегда.

– Маслом дорого. Я ведь, сударь мой, подвизаюсь на службе не от скуки и не от великих прибылей.

Намек прозвучал слишком прозрачно, не просительно, но требовательно и не без доли ехидства. И не выйдет ставить ему препоны, разве что собственную руку сломать или лучше уж сразу голову. Флоренций постарался вдохнуть в голос предельную расположенность и ответил с улыбкой:

– Тогда буду рад видеть Анастасию Кирилловну и супругу вашу, конечно же. Давайте сговоримся о времени.

– Так что тянуть? Я сам послезавтра с ней пожалую.

В такой торопливости капитан-исправника проглядывала уже назойливость, но все равно не отбояриться. Ничего, в запасе имелся еще завтрашний день, что-нибудь образуется. Пока же зародилась шальная мысль, о которой прежде Флоренций и думать побоялся бы.

– Знаете ли, Кирилл Потапыч, каково размышленье внезапно родилось у меня при виде сей печальной картины? – Он понизил голос и кивнул на тело, которое десятские снова заворачивали в рогожу и подкладывали с боков лед.

– Давно тщусь у вас спросить, вы у нас знатный разгадыватель, тьфу-ты ну-ты, – оживился капитан-исправник.

– Тс-с… Размышление имеется таковое, что барышня могла оказаться… в общем, даже не знаю, как поведать…

– О чем поведать? Говорите уж как есть, сударь мой.

– Боязно даже помыслить, но притом нейдет из головы… – Ваятель опустил глаза, его ресницы подрагивали и на солнечном ветру становились золотыми.

– Ах ты ж! Да в чем же дело? – вскипал с неминуемостью трудолюбивого самовара Кирилл Потапыч.

– Тс-с… Нет, пожалуй, забудьте. Я сглупил, оно морок какой-то и чепуха…

– Ну уж нет, теперь вы непременно должны со мной поделиться!

– Оно все равно ни к чему: проверить не получится, так что и не стоит впустую.

– Извольте отвечать, сударь мой. Немедленно! – Капитан-исправник уже не походил на домового, он кричал, и командирские ноты его голоса вполне соответствовали присужденному самоварному чину.

– Извольте тогда… раз настаиваете… Я просто вдруг подумал, не могло ли так быть, чтобы Алевтина Васильна вдруг оказалась… пребывала в тяжести? – еле слышно прошептал Листратов.

– В тя-яжести? Как так, тьфу-ты ну-ты?.. И с чего это такое соображение?

Флоренций пожал плечами:

– Я по-русски ловко не сумею… просто в голову пришло внезапно… Есть в покойнице нечто… некое… оное… Нет, не сумею. Но ежели бы лекарь все же осмотрел, разве будет худо?.. Впрочем, забудьте.

Десятские уже закончили с погрузкой тела, обвязали его веревками, примотали к скамейке и ледяным брускам, закрыли кожух печального возка. Краснота заходящего солнца легла на дерюгу и напитала ее кровью, в складках собирались вылезшие из подземелья демоны, что не желали отпустить свою добычу, а желали продолжать ею лакомиться.

– Ну вы, однако ж… – Кирилл Потапыч неодобрительно покачал головой. – Кто ж позволит? Притом мне тоже в един миг стало любопытно. Так ведь совсем по-иному все…

– То-то и оно, что по-иному, – заговорщицки произнес Флоренций. – Сами извольте судить… Впрочем, ваша служба – вам и решать.

Исправник зло притопнул каблуком, подняв небольшую пыльную тучку.

– Полноте! Нечего тут решать… Не будет дозволения, и помыслить о том невообразимо. А сейчас нечего тут долее тухнуть, – распорядился он, видя, что от него ждут приказания. – Я нынче же отпишу в губернию. Что прикажут тамошние, тому и быть. На этом простимся. – Полицейский чин махнул рукой десятникам, приведя их в движение.

Флоренций проводил взглядом возок, дождался, пока тот выкатит за мельничный двор, и в сопровождении старшины медленно пошел следом. Они простились у ворот, дорога до церкви по-хорошему занимала не более четверти часа, но Листратов умудрился растянуть ее вдвое, избегая повторной встречи с капитан-исправником. С деланым вниманием обозревал он вывешенные на плетни тулупы, тюфяки, подушки – всю выставленную на прожарку мягкую рухлядь крестьянских избенок. Кое-где встречались суконные половики и даже ковры цветного плетения, у одной старухи на поленнице сушились потертые шкуры. Людей встречалось мало – все в поле, малые детишки играли в лапту, старшие куда-то подевались, небось помогали тятькам с мамками. Мирный, благостный вечер неспешно выглядывал из-за леса, но вот-вот он спустится, принарядит все окрестное сумеречными шалями, причешет соломенные крыши, зажжет в оконцах огоньки. Все здесь добропорядочное, надежное и безыскусное. Не верится, чтобы за углом таилось зло. Но притом оно умудрялось наследить.

При взгляде на спутанные арканом ноги Алевтины Васильны отпадали всякие сомнения, чтобы оное могло сотвориться без чужого содействия. Не бывало такого! Вдобавок аркан кожаный, не копеечный сермяжный. Это вещь Семена Севериныча, око сразу опознало ее. Будь злодей из мужичья, позарился бы на дороговизну, пожалел. Значит, дело не в деньгах. Сверх того, и украшение осталось у барышни на шее, но то, положим, могли и не заметить. И главное – жемчужинка, точь-в-точь как он подобрал на лугу, выковырял из коровьего дерьма. Но теперь признаться в давней находке и сокрытии оной уже ни в какие ворота, так что придется молчать и далее. Все окончательно запуталось в этой истории и грозило затянуть в свою паутину. Хотелось запереться и подумать основательно, но в Полынном ждали ответов, и там потерялся Антон.

Наконец Флоренций приблизился к церковной коновязи, где скучала одинокая Снежить, крикнул пономарю несколько прощальных слов, забрался в седло и пустил кобылку рысью. Выбравшись за Беловольское и убедившись, что дорога пуста и по-вечернему тениста, позволил взять в галоп и прибыл в поместье своей опекунши, едва доиграли последние ноты заката.

Донцова и ее кузен сидели вдвоем за столиком на лужайке, причем без самовара, что следовало расценить как настораживающий, даже грозный знак. Зизи переоделась в легкое розовое и оттого посвежела лицом, ее спутник пренебрег сюртуком и даже жилеткой, сидел в белой бумазейной рубахе навыпуск, утратив субтильность. Они оба умиляли простотой, в глазах читалось порицание. Между тем ваятель не находил в себе сил снова месить опротивевшее за день. Тем паче Антон наверняка им налил в уши сиропу, еще бы знать, какого именно – рябинового или ежевичного…

Прибывший попробовал пробиться эскападой:

– Зинаида Евграфовна! Михайла Афанасьич! Прошу простить, но не имею чести составить вам компанию, так как грязен сверх приличий и спешу ополоснуться. – Обычно он называл свою опекуншу «Зизи» или «тетенька», а по отчеству только в чужом присутствии или при неблагоприятных обстоятельствах.

Услышав его обращение, Донцова нахмурилась суровей прежнего:

– Ну что есть там?

– Говорено ведь уже.

– Стой, Флорка, не сбежать тебе! Докладывай.

– Погодите… А где… куда…

– Вы, Флоренций Аникеич, желаете знать, где изволит пребывать Антон Семенович Елизаров? – с иудейской вежливостью поинтересовался Семушкин. – Для вящей надобности не угодно ли было вам нас о том упредить?

– Так… как… невдомек…

– Полноте! – сурово вымолвила Зизи. – Идешь на поводу у болвана и сам есть таков.

– Но позвольте… – Флоренций заикался не от испуга, а от усталости.

– Голодный? – догадалась Зинаида Евграфовна.

– Не описать словами! Умаялся – мочи нет. Не велите казнить, дайте привести себя в должный вид.

– Иди уж, спроси повечерять. – В ее голосе слышалось натянутое равнодушие с примесью обиды.

– Если вам интересно, то Антон Семенович изволит беседовать с козами близ сеновала, – сжалился Михайла Афанасьич. – Он утомился, целый день сидючи… Впрочем, неважно. Вы прескверно изволили его спрятать, даже не ожидал от вас такого как есть нерадения.

Листратов смекнул, что отыскал Антона именно Семушкин – сметливый и наблюдательный человече.

– А?.. – Вопрос не успел выпестоваться по-ладному, его следовало облечь в витиеватости, на кои недоставало сил.

– Ты сей же час не тащи его, Флорка, – отмахнулась Донцова. – Сперва сами обмозгуем. Это дело есть непростое. Коли прятать Антошку, как идола богопротивного, то…

– Пустое, Зинаида Евграфовна, – прервал ее Михайла Афанасьич, – не поминайте всуе имя Господа нашего. Антон Семеныч будет жить в предоставленной моей персоне комнате. Оттуда на молоденьких ноженьках как есть в два присеста добраться до чердака, дабы затаиться. Я же переберусь в соседнюю. – Этот монолог он произносил не столько для Донцовой, сколько для ее воспитанника. Очевидно, в отсутствие последнего все уже обговорили, и не раз.

Теперь вроде позволительно выдохнуть. Все вместе они придумают способ вызволить Антона из беды, хотя…

– А что вам сообщил наш… наш сокровенный гость? – поинтересовался Флоренций, уже повернувшись, чтобы идти в дом.

– Ничего толком, и посему мы с Зинаидой Евграфовной переполнены нетерпением, ожидаючи вас и ваших как есть небезынтересных умозаключений, – огорчил его Михайла Афанасьич.

Ваятель вприпрыжку понесся к крыльцу, старательно топоча по дорожке, чтобы не слышать, какие именно реплики летели вдогонку. На кухне ему на поверку удалось разжиться одной лишь лепешкой с простоквашей. Степанида поджимала губы. Будучи ловкой хозяйкой, она, равно как и Флоренций, не любила и не поощряла расточительство Зинаиды Евграфовны. Поначалу умеренность Михайлы Афанасьича обоих обнадеживала и доставляла искреннее удовлетворение, однако нынешняя неделя выдалась попросту голодной.

Сегодняшним вечером ваятель не имел сил сетовать на скудный харч. Он быстро разобрался с лепешкой, за покладистость получил еще одну наградную, слопал ее тоже и заел миской простокваши. Живот довольно поплотнел, тут же потянуло в сон. Флоренций не дал себя сморить и бегом побежал в предбанник смыть дорожную пыль и соленый пот. Он не стал топить и париться всерьез, хоть и хотелось, просто ополоснулся из корыта, поскреб шею и бока суровой мочалкой, согнал мыльную пену несколькими ковшами тепловатой воды. Пришла пора поухаживать за прической. Таз споро наполнился из бочки, рука привычно потянулась к полочке с сырыми яйцами. Пальцы нащупали шершавый брус, свечной огарок, запасную вихотку и пустое лукошко. Немало тревожившийся о своей золотой куафюре, Листратов не поверил в подобную неудачу, выпрямился и посмотрел сквозь водяную пелену. Никакой ошибки – яйца отсутствовали. Наверняка это новый шаг в бережливостях Михайлы Афанасьича. А чем же он прикажет мыть власа? Самому-то хорошо с плешью на макушке, а остальным как блюсти себя? Флоренций не стал огорчаться, легонько потер волосы тем же жестким мылом и прополоскал в тазу, хоть знал, что теперь станет сродни огородному пугалу. Не страшно, он не красна девица. Важнее другое – прежде допроса у Зизи привести в порядок мысли в прелестном одиночестве. Хотя бы четверть часа…

Чистый и сытый, в свежей, пахнущей хвоей рубахе, домашних коротких штанцах, босой и мокровласый, Листратов пробрался на конюшню и рухнул в душистое сено. Лежать на нем так мягко и сладко, так славно думается, так…

Он не заметил, как уснул. После целого дня странствований в седле, пугающих открытий, трудных бесед непросто удержать глаза открытыми. Он беседовал о чем-то с покойной Алевтиной Васильной, вроде расспрашивал, кто же ее приговорил, издали любовался Александрой, отчего-то не смея подойти поближе. Потом Зизи тащила его в церковь, там их ждал нарядный Семушкин… Неужто венчаться собрались? Следом объявился Семен Севериныч, подарил невесть за что превосходного елизаровского скакуна, сам же художник отнекивался и корил присутствующего там же Антона, причем тот ретиво сопротивлялся, вроде даже тряс его самого, призывал прийти в чувство.

– Проснись же, говорю тебе, – кричал Елизаров-младший в самое ухо, не обращая внимания на доводы товарища.

Каков наглец! Всех запутал коварными кознями и еще смеет повышать голос! Флоренций упорно доказывал, что хороших путей не осталось, надо готовиться к плохому, а тот все не унимался:

– Проснись! Я уж тебя обыскался!

Ваятель открыл глаза. Над ним навис Антон, в заменявшую окно прорезь меж бревнами глядела полная луна, лошади похрапывали, на дворе ни звука.

– Что стряслось? – не поднимая головы, прошептал он. – Где Семен Севериныч? Что ты ему наплел?

– Какой еще Семен Севериныч? Ты в себе ли?.. Впрочем, это вовсе неважно. Я знаю, кто совершил злодеяние. Это Алихан, он сидел на передке.