Изготовление рисовального угля – дело пустяковое. Нужно побродить окрест и подобрать подходящих березовых веточек, чтобы не сильно толще или тоньше полувершка, без сучков и кривизны. Лучше припасти с избытком. Некоторые умельцы вдобавок снимали с прутков кожицу, почитали, что таким инструментом рисуется сподручнее, линии ложатся ровнее, изящнее, но Флоренций Листратов с ними не соглашался. Надеяться надлежит на талант, на поставленную руку, многочасовые экзерсисы, натуру, удачный свет и еще многая-многая. От уголька в оном непростом ремесле зависит совсем малость.

Веточки же, как назло, попадались корявые, с пустотами, из таких не выйдет достойного стержня – плотного. Флоренций набрал нужное количество за целую неделю, потом сушил, не единожды перебирал, многие нещадно отбраковывал. Нынче он тоже хотел пособирательствовать, купно с бревном для беседочной царевны, но потом случилась Неждана, и все планы порушились. Впрочем, никогда не поздно…

Завершив дневную трапезу позже положенного, оттого в скуке одиночества, он приготовил дрова в дальнем конце, где дворовые палили птицу и смолили бочки. Запахи там парили невоодушевляющие, но неурочно зацветшая липа обещала все поправить. Ваятель сложил принесенные чурбачки под треногой, сдобрил хворостом и вдругорядь отправился к поленнице. Вскоре у него образовался солидный запас топлива. На треногу он водрузил чугунок, заполнил по горлышко просеянным речным песком. В мягкое, прогретое солнцем песчаное нутро он аккуратно, по одной уложил отобранные прутики, тщательно утрамбовал, следя, чтобы промеж них оставались зазоры. Слои будущих углей разделились железными пластинами, что некогда служили кухонной утварью, а нынче вышли в отставку. Эти расплющенные и пролуженные круги – ценная вещь в работе, когда надо обжигать глину или смешивать краски на огне.

При делании углей главное – чтобы воздух не попал внутрь чугунка, иначе все выгорит. Флоренций плотно закрыл посудину очередной железякой, но не плоской, а слегка вогнутой, подавил на нее, постучал по днищу. Готово. Теперь только жечь и ждать. Песок раскалится, дерево обуглится. Березовый уголек – лучший помощник рисовальщику. Каменный уголь происхождение имеет точно такое же, только лежит под гнетом земляных недр не дни, а столетия, чем твердеет сверх меры, посему рисовать им нельзя.

Котелок умял все припасенное, не привыкшие лениться руки сноровисто расправились с делом и разожгли костер. Дрова загудели застоявшимся войском, услышавшим наконец боевой клич предводителя. Справа тянулись длинной шеренгой скотники и птичники, слева начинался барский сад, сзади нависал дуб, а за ним уже и ограда; впереди, за аккуратными клумбами и песчаной подъездной дорожкой виднелась усадьба. Раньше Флоренций почитал ее милым гнездышком, а теперь и сам не знал чем: берлогой или тюрьмой.

Молодой ваятель сидел у костра, бездумно перебирал в голове замыслы. Маэстро Джованни всегда находил ученикам задания, и о сю пору непривычно остаться предоставленным самому себе.

Днем он твердо знал, что подпорка в беседке будет царевной, а к вечеру – нет, днесь русалка виделась лучшим, правильным решением. Если судьба расщедрится и доведет дело до фонтана, в нем воссядет сам царь Нептун и никто иной. Но про это еще бабка надвое и вилами по воде, понеже для хрустальных извержений нужна сложная и дорогая инженерия, чтобы вода устремлялась вверх вопреки земной тяге и чтобы не подмывала грунт. В Италии всяких бьющих ключей и водяных каскадов не счесть, но туда не захаживают лютые холода. А в здешних местах зима имеет привычку злобствовать, сиречь может переморозить все многомудрости и вообще расколоть фонтан на части ледяным своим топором. Надлежало крепко думать, паче того – набивать кошель монетой и списываться с мастерами. Сам Листратов не той масти гений, ему не под силу. С деньгами же пока не достигнуто никакого взаимопонимания.

Он знал, что все эти рассуждения – сущая ложь. Душу щекотало желание изваять Неждану – и всего-то! Поэтому царевну и сменила русалка. Между тем сие дурно, достойно порицания. Все-таки славно было иметь урок от маэстро и не пыхтеть собственными мыслями вроде перегруженной дровами печи. Что и говорить – славно, но то прелестное время минуло безвозвратно…

Уже вполне стемнело, над оградой ненадежно вещала кукушка, за усадьбой глухо шумела река. Из конюшни едва-едва доносились вздохи и редкое всхрапывание, птичник погрузился в безмолвие. Окрест кружили животные запахи, смешивались с березовым дымком, уводили мечты за околицу. Такими тихими, безмятежными вечерами совсем не хотелось спать, а только грезить. Мрак густел поодаль, а возле костерка резвились розовые и оранжевые мотыльки от прогоревших дров. Невдалеке хрустнула ветка под чьей-то ногой, из-за угла полетел маленький камешек. Флоренций удивленно покосился в ту сторону и притворился, что ему нет дела, – небось молодые дворовые всласть обжимаются, пока старшие дремлют. Стало томно и немножко завидно. Постукивание камешка по дорожке повторилось вместе с легким посвистыванием, и он со вздохом, не спеша поднялся, побрел-таки проверить, ибо на подступах к родной усадьбе не пристало пастись чужакам. Листратов смело шагнул в тень бревенчатой стены и вздрогнул, потому что чья-то рука протянулась и крепко взяла за локоть:

– Не кри-чи, – по слогам сказал Антон Елизаров.

– Тогда не хватайся в темняках, с испугу любой возопит.

– Ты же не возопил.

– Я тебя давно приметил, у меня глаз не как у оных, – соврал Флоренций и тихонько рассмеялся.

– Проведи меня к себе, – потребовал Антон. – На дворе безотрадно.

– Так проходи же как гость, что ж ты мешкаешь да скрытничаешь?

– Не как гостя, а тишком проведи. Чтобы ни одна мышь не учуяла.

– Изволь. Обогни все скотники и выходи к реке, оттуда по-над обрывом крадись к торцевой двери в мастерскую. Я затушу огонь и отворю. – Его весьма озадачила просьба, но расспросы и в самом деле лучше проводить не на дворе.

Антон исчез без слов, а Флоренций направился к колодцу, набрал ведро, вернулся к костру и щедро полил угли. Те сердито зашипели и прикусили кровавые язычки. От ограды отделился сторож, захромал в его сторону и тут же был отправлен проверить замок на дальнем сарае. В спину ему ниспослался окрик – спокойной ночи-де, побегу в мастерскую, там имеется некая нужда. Еще несколько минут ушло на второе ведро и окончательные разбирательства с кострищем.

Когда Листратов с нарочитым шумом распахнул торцевую дверь, тихая тень уже поднималась от обрыва и через минуту приникла к углу усадьбы. Ваятель помялся, якобы отряхивая пыль и золу, пропустил Антона внутрь под прикрытием собственной возни. Затворив, он пожелал оживить пару свечей, но гость остановил:

– Сначала послушай, а потом уж твори иллюминации.

Флоренций не любил беседы в темноте. Чтобы понимать собеседника, ему требовалось видеть лицо, мимику, глаза. Еще лучше – зарисовывать. Пока рука чертала, думалось не в пример лучше. Но в этот раз пришлось послушаться Антона, ощупью добраться до кушетки, усадить того и самому устроиться на соседней. Он замер в опасливом предвкушении, прошептал:

– Ну? Что стряслось?

– Стряслось, Флорка. Жуткая напасть стряслась.

– И что же?

– Я сильно виноват. – В темноте сверкнули, как будто вскрикнули белки его глаз.

– Пред кем?

– Пред… пред всеми.

Ночной посетитель путано и косноязычно пересказал сюжет, начав совсем издалека – как он в санях прибыл перед Рождеством домой и еще два месяца не мог вставать, ходить, тяготился костылями и нескончаемой скукой. С единственной целью переждать свою неудачу и дабы уменьшить вероятность сойти с ума, Антон собирал у себя приятелей из числа соседей, они играли, развлекались музыкой и чтениями. Алихан тогда еще не приехал, Георгий Кортнев с сестрой проводили зиму в Москве, так что не наблюдалось большой компании, все одни и те же лица. Среди прочих Алексей и Алевтина Колюги сильно прониклись страданиями молодого офицера и навещали Заусольское чаще прочих, особенно сестра. Она как-то незаметно сдружилась с Александрой, и обе красавицы, темноволосая и белокурая, проводили много часов, развлекая Антона в его вынужденном затворничестве.

Нога понемногу срасталась, к весне уже позволяла выезжать в санях, и соскучившийся поручик много путешествовал по округе, а Сашенька с Тиной да кто-нибудь из конюхов сопровождали их верхом, или они втроем запахивались тяжелыми полостями и хохотали до упаду от попавшей в глаз снежинки, а дворовые весело катили за ними в розвальнях. Потом они пили в усадьбе чай, вели умные беседы про Наполеона и земельные реформы, про Вольтера и недосягаемый императорский двор, но все равно все заканчивалось разговорами про любовь, пересказами соседских драм и исполнением слезливых романсов. Барышня Колюга при ближайшем рассмотрении явила живой ум и образованность, тонкий вкус и небесталанность, умеренную мечтательность и совершенно прогрессивные взгляды на природу человеческого общества. То ли по причине своих незаурядных достоинств, то ли просто оттого, что рядом не наблюдалось иных обольстительниц, но она пленила Антона Семеныча. Ее общество с каждым днем становилось все более и более желанным, пока не обратилось в предмет неукротимого восторга и самого страстного вожделения.

Алевтина Васильна уподобилась нежному белокрылому ангелу, под патронажем которого заживала его нога, но начинало саднить сердце. Это не значило ровным счетом ничего: молодой дворянин знал свое место – вернее, место, предуготовленное ему отцом, – и не собирался разменивать судьбу на мезальянс.

В этом абзаце своей повести Елизаров-младший кинулся в оправдания, совершенно надуманные, так что Флоренций попросил опустить излишки чувствительного толка и излагать по существу.

В краткой выжимке сердечных перипетий выходило, что неодолимое влечение к белокурой красавице все не оставляло Антона Семеныча, хотя здоровье его уже позволяло делать визиты, развлекаться и даже споспешествовать в многочисленных коневодческих хлопотах Семена Севериныча. Саша, добрая и понятливая сестрица, едва не каждодневно зазывала к себе подругу, но не имела досуга проводить с ней много времени, поэтому поручик и барышня часто оказывались в гостиной вдвоем, если не считать глухую старуху-кормилицу. Во время прогулок чуткая Александра тоже умудрялась отвлекаться беседами со встречными крестьянскими девушками или бабушками, лечила лошадей и собак, ласкала кошек, дарила сладости и куличи. Ее брат и наперсница опять предоставлялись друг другу, хоть и на виду, но все равно что наедине. С каждым днем он лишался покоя, а она все грустнела, томилась и истаивала ожиданием. Эта история грозила так ничем и не закончиться, оба это понимали со всей обстоятельностью добропорядочных провинциалов. Однажды, когда щемящее мартовское беспокойство совершенно не давало уснуть, Антон попробовал заикнуться отцу, дескать, ему по душе кое-кто из небогатых местных барышень, на что получил жесточайшую отповедь. После этого Александра Семенна и Алевтина Васильна продолжили приятельствовать, но уже без выздоравливающего офицера. Разлука сделала печаль роковой, и тот стал искать встреч запретным путем, что, разумеется, сам же признавал непростительным.

Примерно в апреле, когда все в природе отогревалось, пробуждалось и зарождалось, между молодыми людьми состоялось объяснение: она плакала, он просил прощения, если дал повод обмануться. Нет, переступать через родительскую волю Антон считал для себя невозможным и никаких тому сообразных планов не строил. Он полагал сердечную занозу всего лишь занозой – не смертельной раной, – и намеревался залечить ее, как ногу или другой рядовой вывих. Притом Алевтина ему нравилась, и он этого не скрывал, но никаких клятв не произносил и обещаниями не крестился.

После того как приятель трижды повторил фразу про несказанные обещания, Флоренций догадался, что дела обстоят совсем худо.

Следующее скрытное рандеву, отнюдь не рядовое, даже скандальное, рассказчик живописал в деталях и приглушенным шепотом. В тот раз они свиделись обстоятельно. Алевтине удалось улизнуть из дома якобы стряпать к Пасхе, на самом же деле – в летний павильон над прудом. На ней темнела простая шаль, скрывая господское платье и старательно завитые локоны, глаза мерцали глубокими омутами, губы пахли нежно и ванильно. Вызванный запиской Антон боялся, что их застанут вдвоем, ее же, казалось, не страшило совсем ничего. Он отдал ей свой плащ и, накидывая на плечи, почувствовал ее дрожь. Тонкая, но сильная кисть обхватила его запястье, приглушенный голос зазвучал совсем рядом:

– Так вы не намерены свататься?

– Простите, ваша прямота делает вам честь, однако…

За окном ухнул филин, отрезая эту минуту от всего радостного, от всего безопасного – навеки. Они не зажигали свечей, а павильон недавно убрали к празднику и разложили весенние цветы с таким головокружительным запахом, что все настоящее казалось уже ненастоящим, а несбыточное – сбывшимся.

Тогда несчастная Тина открыла потрясшую его тайну: она страдала неизлечимым недугом и готовилась в скором времени очутиться пред Престолом Господа нашего. Юная безвинная дева не желала уйти, не познав самого главного – счастия любви. Антон пошатнулся, но устоял.

– Вы ведь думаете обрести названное счастие, предварительно обвенчавшись? – спросил он с некоей долей коварства.

– А как же можно иначе?

– Поверьте, можно. Любовь и счастие не зависят от клятв или окропления церковной водой.

– Счастие не зависит, но зависит несчастие.

– Тогда нужно понимать, что мы ищем здесь в эту минуту.

– Я ищу едино лишь вас, вы же, по всей вероятности, спасения от скуки или… или простого минутного наслаждения. – Она выпалила эти невозможные слова, как будто плеснула на собеседника кипятком.

Он отпрянул, порадовался темноте, что скрывала испуг и покрасневшее лицо, повторил их про себя, боясь неверного истолкования. Время шло, барышня ждала ответа, а нужные фразы все не шли на ум.

– Я не так порочен и не так черств, я в смятении, но мысли мои чисты, – наконец в задумчивости процедил он. Да, в этот момент наследник Елизаровых стоял так близко к аналою, как никогда раньше. Всего один шаг – и зазвучали бы венчальные гимны.

Но Алевтина поспешила:

– Разве перед ликом смерти не должны мы слушаться заповедей Господа нашего?

– Слушаться? Пожалуй что должны. И не только пред смертью, но и всегда. Однако, зная про вашу хворь, я тем более не могу пойти на этот шаг. Сие ведь будет ложью, притворством. А вы достойны лучшего.

– Но я могу так и угаснуть без причащения таинств любви… – разочарованно прошептала она и крепко обняла его, попирая все правила благопристойности.

Он почувствовал ее дыхание, ее стремительное сердцебиение, его горячие губы против воли нашли ее холодные и трепещущие, соединились с ними поцелуем и долго не имели сил отпустить назад в темноту.

– Это значит, что вы желаете объясниться? – спросила после долгой паузы Тина.

Теперь или никогда надлежало проявить твердость, и Антон ответил ей сквозь крепко сжатые зубы:

– Это не значит ровным счетом ничего, кроме того, что вы обворожительны, а я наглец и мне нет прощения. Пожалуй, мне лучше покинуть вас без промедления.

– Постойте!

– Простите, у меня нет сил это терпеть.

– И у меня… у меня тоже нет на это сил… Если вам угодно стать моим тайным амантом – что ж, я готова. Только прошу: не оставляйте меня так.

– Что? – Он не поверил своим ушам. Ситуация представлялась в высшей степени эпатажной.

– Я хочу испробовать, что… что означает быть любимой на самом деле.

– На самом деле? – непонимающе пробормотал Антон, отступая назад. Ясно, что Тина сошла с ума, она в горячке, в ознобе, так и не отпустившие его руки подрагивают, голос срывается, а в словах своих она не отдает себе отчета.

– Ну, что же вы медлите? Я вовсе не спятила!

Вот как: утверждает, что не спятила, когда на самом деле все предельно ясно. Именно что спятила. Или таковы последние шаги ее страшного недуга – корежить рассудок? Неужто уж скоро?..

– Вам лучше остановиться, Тина. Вы будете после непередаваемо сожалеть о сказанном…

Она разразилась хриплым истерическим смехом:

– Не буду я ни о чем сожалеть! Я и без того уже сожалею, дальше некуда!

– И тем не менее… Вы не отдаете себе отчета в своих словах…

Против воли его тянула к ней могучая, необоримая сила. Сам велел прекратить, и сам же не имел воли отпустить… Не дурак ли? Хотя кто отвернется от постучавшей в дверь сказки? И все же…

– Да, именно так. Вы не ослышались. Сожалею о своей невинности более, нежели о скорой кончине!.. – дерзко выпалила она. – Или я вам неприятна, или вы не желаете моих объятий?

– Что вы, Господь с вами! Безусловно, желаю. Да и кто может не желать подобного! Однако вы явно спешите.

– Нет, я непростительно медлила. Выйди я замуж два года назад – все равно за кого! – у меня уже появилось бы дитя. Теперь же осталось только сожалеть…

– Но… ваша болезнь может оказаться вовсе не смертельной! Отчаяние ваше мне вполне понятно, и я сам готов рыдать вместе с вами, бесценная, бесподобная Алевтина Васильна, однако пристало ли терять голову?

– Увы, пристало. Потерять голову лучше, чем быть похороненной с несчастной головой. Так что: готовы вы или нет?

Она призывно распахнула и скинула наброшенный на плечи офицерский плащ, затем шаль, шагнула прямо в его сами собой раскрывшиеся руки. Антону ничего не оставалось, как осыпать поцелуями тонкие запястья, лицо, шею, ее всю. Он прижимал к груди трогательную, умопомрачительно прелестную обреченную деву, а она дрожащими пальцами расстегивала на нем мундир.

Их грех случился там же – в летнем павильоне над прудом. Тина оказалась в чем-то мягком и ускользающем, как надежда. Он плохо понимал, где ее тело, а где ткань – все одинаково струящееся и манкое. Она стонала и заходилась слезами вперемешку со смехом, он просто потерял голову и едва-едва не предложил бежать, чтобы обвенчаться тайком в какой-нибудь придорожной церкви. У нее светлым облаком распустились власы, у него от нежности сжалась грудь и с трудом пропускала внутрь короткие вздохи. Ее ноги светились белизной в продолжении лунного луча, его страсть распалялась раз за разом, никак не желала утомиться и заснуть.

Так они исполняли эту безумную ночь почти до петухов, а потом Алевтине все же удалось попасть на куличи. Никто не заметил, как горели ее щеки, потому что от печного жара раскраснелись все девки и бабы, даже сильные и загорелые, не то что бледная нездоровая барышня.

Что до Антона, он чувствовал себя тайным вестовым на передовой или полководцем после грандиозной победы. Если бы на следующее утро кто-нибудь удосужился спросить, отчего его взор сияет неприкрытым довольством, то мог бы и ненароком услышать правду, но никто не полюбопытствовал. Впрочем, домашние полагали, что их Антошке пристало радостное выражение по любому поводу. Через неделю любовники снова увиделись – на этот раз он попросту залез к ней в окно. Так и пошло. Главное – не приезжать на крикливом елизаровском скакуне, а брать неприметного рыжего или гнедого, чтобы погулял стреноженным по берегу, пока за кисейной занавеской творилась феерия. В мае прибыл Флоренций, в июне Алихан. Свидания с Тиной стали реже и оттого острее, сладострастнее. Антон окончательно выздоровел и в скором времени собирался вернуться в полк.

– Постой! – Листратов прервал его рассказ. – А чем именно страдает Алевтина Васильна?

– Чем? Я не спрашивал. Разве можно усомниться, когда человек сообщает, что смертельно болен и вскорости предстоит его отпевать?

Антон продолжил и повествовал еще не меньше часа. Он скупо описывал их свидания и весьма многоречиво свои сомнительные доводы в пользу спасения обреченной, умирающей. Это все Флоренций пропустил мимо ушей и уже заметно устал, когда речь зашла о последних событиях.

– И теперь она заявила, что ждет младенца, а мне все-таки надлежит посвататься.

– Вот так натюрморт! – вскричал художник, забыв о просьбе своего гостя сохранять его визит в тайне. – Что ж?.. Как оно?..

– Вот именно.

– А что же по поводу недуга?

– Недужит, но не ведает, когда придет старуха с косой. А до того времени надеется произвести на свет и оставить мне младенца.

– Уму непостижимо!

В мастерской на некоторое время повисла тягостная тишина. Мгла стала прозрачной, не смазывала силуэтов – наверное, заступила на караул луна. Хотелось отворить окно и подышать ночными ароматами, но тайна сей исповеди не допускала вольностей.

Жизнеописание самого Листратова, сиречь история чудесного появления в Полынном, заставляла его с неодобрением взирать на сюжеты с брошенными младенцами и умирающими родителями. В оных присутствовало что-то запрещенное.

Приятели долго помолчали об одном и том же, потом художник ответил на так и не прозвучавший вопрос Елизарова:

– Так что же теперь? Придется идти каяться к Семену Северинычу, а потом под венец.

Проговаривая это, он ждал вспыльчивости, необузданной риторики, но услышал нечто невообразимое:

– Не придется. Сегодня бедняжка Тина погибла, и меня в том обвинят со всеми надлежащими основаниями.

Антон начал бестолково вываливать все неприятности минувшего дня, Флоренций недоверчиво мычал, тер заросший щетиной подбородок и все порывался запалить-таки хоть единую маленькую свечечку.

На утомленное дневными хлопотами Полынное опустился долгожданный покой под ручку с животворной прохладой. Замолчали песенные девичьи голоса, утихомирились бессонные сторожа, уговорились обождать до рассвета дворовые псы. Верная ключница Степанида торкнулась в мастерскую, мол, не оставить ли на ночь пирожка или еще чего сдобненького, а если он отправится пожелать спокойной ночи барыне, заодно и снес бы травной настойки. Художник сначала ответил ей невразумительным отказом через дверь, но после решил обставить все честь по чести: запер Антона, пошел на кухню и набрал полное лукошко снеди, несообразно наврав про ночное вдохновение. Об оном не могло идти речи, потому как по темени не можно ни рисовать, ни ваять. Потом он зашел к Зизи с самой легкомысленной улыбкой и какой-то едва живой шуткой, поблагодарил невесть за какие услуги Михайлу Афанасьича Семушкина, который гостил тут на правах дальнего родственника, но все уже смекнули, что тот по душе хозяйке, а она – ему. После сих бесталанных фокусов для отвода глаз Флоренций снова спустился на кухню: он запамятовал присовокупить к закускам деревянные кружки и корчагу с квасом. Вообще-то с учетом нерядовых событий в жизни Елизарова, а может статься и всего уезда, не помешало бы запастись чем-нибудь покрепче. От приблудившейся удачной задумки пришлось отказаться не без сожаления: Степанида зорко пасла поставец с наливками. Вся экспедиция заняла не менее получаса, и он тихонько отворил внутреннюю дверь мастерской, когда Антон уже запаниковал и приготовился бежать через окно.

В мастерской наличествовало два входа – из дома и снаружи, с торца усадьбы. Первый никогда не запирался, потому что по сути это помещение не более чем левое крыло. Пожалуй, сегодняшним вечером случилось впервые опустить на нее засов. Уличная дверь в новеньком, с едва обсохшими откосами проеме, конечно же, запиралась, но больше от холода и скотины. Сейчас на ней тоже покоился основательный засов, однако Антон попеременно искал глазами во тьме то ее, то супротивную.

– А вдруг кто зайдет? – Он принял из рук Флоренция лукошко, нащупал две кружки и калач, под ними крутые яйца, редис, мешочек соли, жидкую связку вяленой плотвички.

– Пустое. Кому оно надо?

– А все же? Я бы не желал сделаться замеченным. – Гость повторно обшарил покрытое соломой дно лукошка и спросил со вздохом: – Более ничего? Есть охота – жуть!

– На кухне можно разжиться, однако ты не желаешь быть замеченным, – подначил его Листратов, передразнивая интонацию.

На маленьком столике затлела-таки свечечка, масляную плошку, с коей совершал вылазку, хозяин бережливо затушил. Неверное мерцание едва обозначило заготовки для будущих изваяний, в сумраке, как в воображении, они казались уже готовыми работами. Пока приятели закусывали, Антон продолжал поочередно кручиниться и оправдывать свою мужескую природу. Художник его не слушал, он пробовал представить картину трагедии, та же никак не желала складываться. Он тщательно собрал в ладонь яичную скорлупу, высыпал в плошку, где обычно держал деревянное масло, отряхнул руки и поинтересовался:

– Позволь, зачем ты вышел наружу и ушел прочь от брички?

– Я… я страшно захотел облегчиться. Не имел мочи терпеть.

– Понятно.

От стола к углу полетел тяжкий вздох. Вот из подобных мелочей обычно и ткались судьбоносные драмы. Он уже прозревал, о чем попросит тайный посетитель, и примерял, как половчее все устроить. На всякий случай уточнил:

– Ты намереваешься нынче заночевать тут?

– Конечно, тут. У тебя. Только тетеньке не говори. – Антон приблизил напуганные глаза, совсем круглые и черные, что колодезный зев. – А завтра поутру, умоляю тебя, скачи к моим и разузнай все доподлинно. Там и будем решать.

– Погоди. А ты будешь прятаться в усадьбе? Как же мы скроем оное от тетеньки? Да и Михайла Афанасьич сует нос повсюду.

– Нет-нет. Спрячь меня на сеновале, в конюшне, где угодно. Я в твоей гардеробной посижу. Или здесь, в мастерской.

– Так ты ж опять испражниться захочешь! – Флоренций не выдержал и тихонько рассмеялся.

– Ништо! Потерплю. И не надо смеяться, умоляю тебя.

В голосе Елизарова плескалось целое море отчаяния, его требовалось пожалеть, но почему-то хотелось как следует отстегать. Флоренций пока не поверил в смертоубийство, хотя история, конечно, скандальная сверх всяких допустимостей. Но какова же Тина! Она совсем глупенькая, выходит? Ведь все простые ходы давно разыграны, теперь не прошлый век: во Франции революция, в Американских Штатах независимое государство, российским самодержцем подписан закон о вольных хлебопашцах, в гостиных не смолкают разговоры о земельной реформе, что положит конец крепостничеству и всему старому укладу. В такие времена впору задуматься совсем о другом – большом и важном, а тут… Но все-таки Елизаров сидел напротив и мял в руках грязный шарф – значит, вечная мишень для дамских стрел еще вполне могла служить поставленным целям.

От долгого шептания у обоих приятелей пересохло в горле, ваятель разлил квас по кружкам, они пригубили, помолчали.

– Как я понимаю, теперь уже все тайное станет явным? – осторожно спросил хозяин.

– Еще как!

– Давай сверим все детали твоего натюрморта: мнимая болезнь – дерзкое соблазнение – порочная страсть – нежданное дитя. Очень четкий и смелый расчет. Ты просто обязан был проиграть, но пока не изъявил желания признать собственное поражение. Тогда возможная диспозиция такова… – Флоренций решил проговорить все с начала и до конца, потому что его гость от нервического возбуждения перепрыгивал с одного эпизода на другой и грозил вовсе потеряться на тропинках своих невнятных рассуждений. – Алевтина Васильна вознамерилась тебя заарканить, и, увы, ее стараниями оное свершилось со всей определенностью. Ввиду твоей неподатливости ей открылось, что сватов ожидать не приходится, и тогда сия предприимчивая особа решила устроить грандиозное разоблачение. Когда ты вышел из коляски, она попросту удрала и о сю пору готовит артиллерийский удар. Надо его как-то упредить, и пока я не вижу иного хода, кроме сватовства.

– Не готовит и не свершилось! Ничего не свершилось! Говорю же тебе: Тина разбилась, возможно насмерть, – зашипел Антон.

– Оного мы не знаем.

– Я видел своими глазами. Ты моим глазам не веришь?

– Прости, но я привык доверяться только своим.

– Эх, зря ты! Мы попросту теряем время. Разбилась – говорю тебе со всей определенностью. Кони понесли как очумелые, небось волки там рядышком или иной зверь. Так понесли, что никому не выжить.

– Понесли… Волки… А что ж те волки тебя не потревожили? Ты-то один да слабосильный, а лошади с бричкой – оная задачка посерьезнее.

– Меня не тронули… Да, меня не тронули, потому что не волки, а медведи. Медведь летом не нападает, да еще и ягоды в лесу с избытком.

– А волк, по-твоему, нападает?

– Ты разве забыл про наших белых волков? – Антон понизил голос. В темноте его глаза блестели пьяно и сердито. – То же не волки, а оборотни.

– Хорошо, пусть по-твоему. Но оборотни тоже тебя не тронули, а коней вспугнули. Отчего так?

– Они могли и не пугать, и медведь мог не пугать. Кони сами почуяли и понесли.

Флоренций задумался. Он не относил себя к знатокам звериных повадок, но что-то явно не сходилось. Когда в округу забредали волки или медведи, про них сразу начинали говорить в нескольких деревнях, остерегали девок, чтобы не частили по грибы, пугали недолетков, не пуская в ночное. На то имелись охотники и прочие сведущие, кто мог опознать отметки волчьих клыков на найденной в кустах заячьей тушке или следы на сырой земле. Мужики привыкли соседствовать со зверьем, посему их зоркому глазу стоило доверять. Откуда же взяться хищности, если о том не пробегало и слушка?

– Ну пусть волки или медведи. Однако отчего же Алевтина Васильна не осталась внутри, коли лошади понесли?

– Она небось вывалилась.

– Как… как оное возможно? Для того бричка должна перевернуться или разбиться. Из колесного экипажа на ходу седоки не вываливаются.

– А она вывалилась! Наверное, хотела меня позвать, крикнуть, привстала, высунулась да не удержалась.

– Вот так натюрморт! Оно просто какое-то непостижимое трюкачество. Ранее подобного не встречал, особливо у барышень с их нарядами.

– Да мне и самому не до конца понятно… Особенно когда ты говоришь, твоими словами… в общем, как так могло получиться.

– Не только про оное идет речь. Ты сказал, что тряпье волоклось за бричкой. А если Алевтина Васильна выпала наружу, ей положено лежать смирненько. Зачем бы ей волочтись за понесшими конями?

– Правда… – согласился Антон. – Кто выпал, тот смирненько лежит… Но как бы то ни было, а я видел, что тряпье тянулось по дороге, именно тянулось, трепыхалось по кочкам. Я не бражничал и не сошел с ума, ты должен мне верить.

– Может, то и вправду волоклось некое тряпье, ветошь? А барышня сидела в экипаже или того лучше – правила им?

– Нет! Тряпья там не было, только аркан висел на дверце. Кроме того, тряпье по причине легкости не волочится, а летит. Тут же именно что волочилось, и глаза меня не обманули.

– Порой бывает, что глаза обманывают против воли, – задумчиво прошелестел Флоренций.

Огарок свечи угасал, краснота от него стелилась над столом, не доставая до собеседников, в темноте плохо различались сущие очертания, зато хорошо воображалось придуманное. Перед внутренним взором ваятеля встала дорога. Тот сплошь поросший молодняком кусочек он прекрасно помнил и редко туда заходил, потому что там не произрастало добротного дерева. Монастырка тоже не жаловала того места, огибала широкой дугой в отдалении. По этой дуге и мчалась бричка, больше негде. Мог ли Антон, стоя в пролеске, разглядеть, что волочится позади экипажа? Выходило, что мог.

– Это все чепуха, Флорка! – Елизаров со стуком поставил пустую кружку и, испугавшись шума, тут же поднял, замер с нею на весу, заозирался. – Какая разница, как случилось, если уже случилось?

– Большая разница. Или тебе посвататься и все покрыть подвенечным убором, или готовиться к тяжелой битве.

– К битве. И вот еще, постой… Я про самое главное запамятовал… На передке брички будто кто-то был, хлестал коней. Я вроде узрел его, хоть и со спины, хоть и мельком: и кнут в руке, и мужескую кряжистость. Это здоровяк. Он захотел угнать экипаж, а она, бедняжка, выпрыгнула, да неудачно. Или он ее поймал, не отпускал.

– Совсем уж гимнастика… Поймал, не отпускал, а сам в то время хлестал коней. Семь рук у него, что ли?

– Верно… Это значит, что злыдней было двое.

– Или трое… Или четверо… Знаешь пословицу?

– Какую?

– Про страх, у коего глаза велики?

– Опять ты мне не веришь! – вспылил Антон.

Огарок последний раз плюнул искрой и потух. Флоренций потянулся к новой свечке, пощелкал кремнем, запалил. Антон не возражал. Ровный свет тронул сведенные брови на его красивом лице, скорбно сложенные губы, нервно подрагивающие пальцы.

– Я не могу верить в то, что плохо себе представляю. Давай сейчас ляжем спать, а поутру я поеду в Заусольское и все разведаю наверняка. В самое дурное же позволь пока не поверить. Красть твоих лошадей смысла мало, даже вовсе оного нет. Их ведь не продать. Оно может означать следующее: либо не было кряжистого мужика на передке, либо не было тела позади. Думаю, Алевтина Васильна сейчас попивает чаек.

– А коли все так, как я говорю?

– Тогда злоумышленник норовил поквитаться именно с ней, с Алевтиной Васильной… Ладно. – Хозяин мастерской рассудил, что все недосказанное лучше перенести на утро и приготовился встать. – Я покамест принесу потихоньку каких-нибудь одеял, устроим тебя тут.

– Нет! Я один не смогу. Погоди!

Это походило скорее на детский каприз, но Антон, по правде сказать, и являлся сущим ребенком: избалованный, без цели, без серьезного увлечения. Из двоих отпрысков Семена Севериныча и Аси Баторовны Александра казалась старше брата, хоть родилась на шесть лет позже него. Единственный сын – это плохо, совсем никудышнее дело, потому что некому по детству его лупить.

Флоренций попробовал вторично отправиться в дом за постелями, но снова был остановлен своим нервным ночным визитером.

– А если она и впрямь жива, то мне не избежать сватовства?

– Боюсь, не избежать. Но разве оно дурно? Разве ты не пребывал с нею счастливым? А теперь и ребеночек народится, все будет замечательно.

– Но батюшка… Он не простит, не дозволит…

– Поглядим. Тут я не в силах вспомоществовать.

– Все едино встанет вопрос, что я делал с ней наедине.

– Оный вопрос уже стоит, потому как кони твои и больше ничьи.

– А коли сказать, что Сашка позвала ее кататься, а потом одолжила Тине коляску добраться до дому?

– Не городи чушь, Антон. – Листратов начал закипать, тем паче уже пропели третьи петухи, непреодолимо клонило ко сну, так что слипались не глаза, а мозги. – Как оно – одолжила? По-твоему, все слепые и глухие? Тем паче Александра Семенна наверняка обреталась в оное время где-нибудь на виду. И сама идея твоя подлая, ты уж прости.

– Умоляю, лепший мой Флорка, не надо ругать… Ты не ругай меня! Я в безысходности! Моя жизнь окончена ничем, хуже, нежели ничем, – позором! Мне нужен дельный совет, а в том, что натворил по глупости делов, я и сам убежден не хуже твоего.

На протяжении всей этой ночи Антон без умолку болтал и не давал Флоренцию сосредоточиться, вдобавок убедил, что государева служба способна окончательно оглупить. Пожалуй, чем меньше давать веры его словам, тем лучше. Надо завтра все выяснить самому, а сейчас, пока еще не окончательно рассвело, все же умудриться поспать. Тихая робкая ночь безмятежно прилегла на карнизах, ее хотелось не тревожить, а уютно обнять и прикорнуть по соседству.

– Антон, – зевнул хозяин, – давай-ка укладываться, иначе завтра недостанет сил ни на что.

– Но… но у тебя здесь неуместно… несподручно… а вдруг кто зайдет? – запротестовал тот. – Пожалуйста, оставайся со мной.

– Нет, друже, коли я тут останусь, то как пить дать меня придут искать с самого утра. Давай-ка уж лучше прокрадемся тихонько в опочивальню. У меня в гардеробной имеется софа, а дверь туда на замке.

Гость снова возроптал, но Флоренций его уже не слушал. Он покормил масляную лампадку огоньком свечи, после чего ту задул, вытолкал Антона через внутреннюю дверь в дом, тихонько провел в свои покои, засунул в гардеробную и снабдил периной, подушкой, одеялом. После всей этой постельной возни сам Листратов остался с простынкой на набивном тюфяке, поэтому укрылся поддевкой, а под голову сунул свернутый старенький камзол. Тем не менее оставшиеся несколько часов прошли в упоительном сне без приключений, и назойливые рассветные лучи застали его посапывающим и беспричинно улыбающимся.

Наступившее утро выдалось в усадьбе Донцовой избыточно хлопотливым. Еще до завтрака прискакал с запросом взъерошенный гонец из Заусольского, дескать, не обретается ли здесь молодой барчук Антон Семеныч. Приметливая Степанида решила не отвечать за хозяев и отправила посыльного к барыне. Зинаида Евграфовна всполошилась неуместности вопроса и стала дознавать, что же там стряслось у Семена Севериныча с его непутевым сынком. Так и вышло, что Флоренция еще на лестнице без предуведомления атаковали множеством коварных суждений, и ему едва удалось сохранить беззаботное выражение лица. Не могло идти и речи, чтобы отнести Антону снеди или хотя бы чаю. Гонец был отправлен ни с чем, а художник, наскоро перекусив, собрался в Заусольское самолично выведать причины беспокойства. Впрочем, он уже предвидел, что слова ночного гостя заслуживали значительно больше веры, нежели им досталось в темной мастерской.