– Я вовсе не желал быть понятым столь превратно… Однако вы очевидно и жестоко насмехаетесь надо всем, что есть в моей жизни ценного, достойного и… и… – Антон Семеныч Елизаров во время объяснений изрядно запинался, теребил длинными пальцами край дорогого офицерского шарфа, сучил вычищенным до блеска сапогом. Он сидел в наглухо зашторенной фамильной бричке – довольно несвежей. В другом случае блестящий молодой поручик, любимец дам и особенно их заботливых мамаш, предпочел бы модную открытую коляску или будничные дрожки, но сегодняшний случай выдался не для завистливых взоров сельской публики.

В экипаже находились двое и не наблюдалось кучера. В дороге не прозвучало ни слова, только ласковое понукание в адрес лошадей – пары чудесных елизаровских скакунов. Вороные красавцы с белой полосой, что начиналась звездочкой между ушами и заканчивалась тоненькой прядкой седины в хвосте, – новая порода, долгие годы пестуемая Семеном Северинычем. Статью его питомцы не уступали орловским: шея длинная, спина сухая, ноги крепкие. Пока еще ни один красавец не покинул конюшни в родном Заусольском поместье, но их уже ждали на выставках, а потом и на ярмарках. В этих конях состояло главное богатство дома, хотя любившие пошушукаться соседи думали несколько иначе.

В дороге Антон Семеныч саморучно правил на передке, старательно, но безуспешно выбирая неизрытую колею. Пароконная бричка под черным кожаным колпаком колыхалась, будто баба с ведрами без коромысла. Ее бока шептались с ветками, издавая шершавые звуки, иногда цеплялись за буйствующий чертополох, потом умолкали, прислушивались к стрекоту кузнечиков и опять начинали шепелявить под нежными березовыми пальчиками. Лес припас с избытком звуков, отчасти поэтому Елизаров-младший всю дорогу молчал. Когда они отдалились равно от всех прилепившихся к берегу деревень и даже хуторов с пустошами, возница спрыгнул наземь и повел коней в поводу. Они углубились в чащу и замерли на полянке. Тогда он и пересел к своей спутнице, а следом уж завязался этот тяжелый и совершенно некрасивый, даже отвратительный разговор.

– Вы не должны думать, будто я… будто мне стало бы… вышло бы удачнее, умри вы на самом деле. Ни в коей степени так даже помыслить не могу. И вы должны понимать, что дороги мне и все, что было и есть между нами – лепшие, драгоценнейшие минуты и часы. Между тем… между тем мое положение тоже отнюдь не завидное, несвободное. Я в плену у своего сыновнего долга, и мне велено исполнять его безукоснительно. Манкировав же им, я опорочу себя в глазах общества и дорогих мне людей.

Его визави молчала, ее щеки и губы побледнели до мраморности, опущенные долу глаза пребывали в бездвижности. Она надела шляпку с густой вуалью, но, оказавшись в бричке, сняла ее и положила на сиденье. Теперь та вольготно развалилась между собеседниками и мешала.

Антон Семеныч продолжал косноязычить и чем дальше, тем сильнее становился противен сам себе. К тому же он ужасно хотел облегчиться, притом давно. Наверное, это от нервов. Хотя, возможно, что жбан кваса и кувшин домашней браги для храбрости сыграли не последнюю роль.

– Мне не по душе напоминать в который раз одно и то же, но ведь причиной наших… наших сегодняшних недоразумений стали ложные факты и следом за ними ложные выводы. – Он вытер со лба пот, платок сразу вымок. Все же не следовало так много пить перед долгой прогулкой и важным разговором. – Опять же, если я могу чем-то помочь, то ничуть не отказываюсь и постараюсь сделать все, что в моих силах, однако отнюдь не то, к чему вы… о чем вы… думаете.

– Вы желали сказать, к чему я вас принуждаю? – медленно проговорила она. – Пожалуй, да, принуждаю. И вам придется все же это сделать, а прочим поступиться.

Он в отчаянии опустил голову на скрещенные руки, бричка наполнилась глухим стоном. Шляпа его давно покоилась на передке, он загодя снял ее. Темные кудри ложились на лоб изящными завитками, добавляя в образ демоничности и порочности. Она поневоле залюбовалась его дерзким профилем, вздохнула и тихо заплакала.

– Что вы… что вы делаете? – вскинулся он. – Не время для слез, это не нужно. Вы этим лишь усугубляете мою… мое нервическое возбуждение и общую… общую неуверенность, неустойчивость всей этой… Нам надо просто поговорить, очень серьезно поговорить. А вы… вы вынуждаете меня утешать вас, когда я сам… сам являюсь причиной ваших слез. Полноте! Вам угодно делать меня еще худшим подлецом, нежели на самом деле.

Она поняла, что слезы – самое верное оружие, и расплакалась еще пуще, еще жалостливей.

– Вы не подлец, вы… мы оба просто очень несчастные люди. Вы не хотите причинить мне зла, вы… вы не понимаете меня, я же понимаю вас.

Ей и в самом деле со всей неприглядностью открывалась истинная картина: молодой господин в нее влюблен, но папаша намерен женить его на титуле с завидным приданым. Неудачницам вроде нее самой дорога в содержанки, в монастырь или казармы, где кумушки одалживают друг у друга горстку мучицы. Вечная непролазная нищета, залатанные юбки, чужие комковатые тюфяки и заискивающий взгляд станут ее спутниками до самой старости, еще вернее – до погоста. Смириться с такой судьбой можно уродине или печальной серенькой мещаночке, но не украшению любого собрания, не острой на язык образованной барышне хорошей фамилии, не красавице.

Подобный камуфлет случался с ней, увы, не впервые. Будучи совсем юной, она имела несчастье обольститься красноречием блестящего генеральского сынка, и все у них шло к тому самому, но на ближних подступах развернулось вспять и истаяло вместе с дымчато-пыльным хвостом его кареты. После молоденький князь при беззаботном непросыхающем родителе одаривал ее беспримерными любезностями, записками и конфектами, однако вскорости сбежал под венец с другой – толстой и безобразной дочкой какого-то богатенького вельможи. И еще некто такой же, и еще… Всех уж не упомнить, да и нет в том никакой нужды.

Прозревая, что приспело время меняться, она объявила себя просвещенной и приняла решение не выпускать повода жизнеустройства из собственных рук. Перво-наперво был проведен смотр: пересортированы титулы, имения и сановная родня; затем исследованы всякие летописные фолианты и паче них записные книжки с коллекциями пикантных сплетен. Стратегия вырисовывалась безотказная: выудить немолодого, неказистого, небедного, замутить голову, одурманить улыбками, пленить умными речами, возбудить жажду видеть себя ежечасно и ежеминутно, чтобы в очах поклонника плескались восторг и готовность отвести ее к алтарю.

Изрядно вооружившись, она предприняла первый штурм. Увы, итогом стали лишь стоптанные бальные туфельки и усталость от дежурных острот. Поиски приличного жениха не желали увенчиваться успехом. Но сие вовсе не означало, что надо смириться и не мечтать более о выездах и балах, украшениях и сервизах, шелках и шалях, садовниках и кучерах.

Она поразмышляла над своими неудачами, но без слез, лишь стиснув крепко зубы. Результатом стало решение принизить собственные ожидания. Теперь уже в прицеле ее лорнета пребывали не титулы и миллионные капиталы, а простая достойная усадьба в глуши, с землей и сотней-другой душ, с пирогами по будням и проповедями по воскресеньям. И никакого высокомерия, боже упаси, никаких возвышенных надежд!

Увы, и здесь успех шел будто соседней просекой, не скрещивался с ее собственной. И вот она вернулась туда, где все начиналось, – совсем снизошла до сугубой земляной плоти, следующий шаг вел уже в самую грязь. И тут воз наконец тронулся с места, правда для этого пришлось отринуть гордость насовсем и вытягивать объяснение едва не арканом, точно таким же, какой висел сейчас толстым плетеным обручем на стойке брички. Сцена с признанием удалась и вроде бы уже пора шить подвенечное платье, но судьба опять увязла в трясине. Не иначе колеса у нее с грыжами или кони не подкованы!

Что ж… Если опять сдаться, то отступать уже некуда, все засеки сожжены, дальше только ров с помоями. Настал час нырять в него с головой, сиречь разыгрывать подлинную трагедию. Самое горькое, что кроме заградительных сооружений иссякали годы, а это ущерб вредоносный до крайности, поистине невосполнимый. Она согласилась и со рвом, все одно что положила на плаху голову. Днесь уж не царевна, не погубительница сердец и судеб, а обреченная, побиваемая, трепещущая и алчущая защиты.

Жертвенная роль вполне ей удалась, сыгралась с вдохновением, не хуже любой другой, не без таланта и даже не без удовольствия. Об эту пору избранная мишень прибита к ограде коваными гвоздями и не соскочит, не убежит. И казалось, легкомысленному Антону Семенычу уж некуда деваться. Но вот он здесь, унылый и растерянный, мнет в руках ни в чем не повинный шарф, лопочет бессвязное, желает избавиться от нее, а жениться вовсе не помышляет. Ей и самой теперь стало противно, и самой хотелось разорвать их мужицкий, повидавший тягот аркан, но слишком много вплетено в него, ниточки – как жилы души, кожа – будто содранная с ее собственной спины.

– Да, я понимаю вас, – повторила она в задумчивости, вытирая слезы не платком, а заблаговременно снятой перчаткой. По замыслу, ему надлежало осыпать ее кисть поцелуями.

– Понимаете?! – воскликнул он в удивлении. – Понимаете?! С какой же целью тогда мучите так нещадно?

– Я не мучаю… я люблю. – Она потянулась к нему, не обращая больше внимания ни на шляпку, ни на вуаль.

Ему страшно захотелось прижаться губами к влажному, прелестному лицу, обо всем забыть. Но еще сильнее, просто до последней невыносимости, гнала наружу потребность облегчиться. И тем не менее он не устоял, их губы соединились с трепетом и надолго. Пожалуй, слишком долго для полновесного жбана с квасом и кувшина домашней браги для храбрости.

– Любовь наша… наша любовь самая… она достойна… достойна стать воспетой в поэме, но разве… разве не велит нам долг послушания родительскому завету остановиться прямо сейчас и не множить бед? – шептал он.

– Ах, беды неизбежны! Вся наша жизнь – сплошная череда бед. Однако вы желаете, чтобы все беды целиком пали на мою голову, не на вашу?

– Это подло, я сущий подлец. Притом вы не даете мне времени что-нибудь придумать, как-то…

Между тем Антон Семенович совершенно не чувствовал за собой вины. Все завязалось по ее желанию и требовалось в первую очередь ей самой. Он же послужил орудием, не более того. Надо просто все объяснить, вспомнить с мелочами, с подробностями. Это свидание должно стать последним. Но прежде всего ему непременно и немедленно следует облегчиться, и сие деликатное дело более не ждет.

Уже не сиделось, только ерзалось, слова выползали через зубовный скрежет, кисть самопроизвольно сжималась и разжималась. Сначала вон из коляски – и в кусты, потом уже долгие увещевания и утешения. И притом он не мог втиснуться в страдательные речи со своим простым житейским казусом.

– Все это можно и нужно исправить, – продолжала она тихим задушевным полушепотом. – Мы не обречены, наша любовь не обречена. Сколь мало ни осталось мне на этом свете, я не смею роптать. Ах, лучшего конца трудно себе представить! А вы – вы все одно скоро освободитесь от меня и станете снова волочиться за девицами.

От ее кощунственного предположения по его спине побежали толпами мураши.

– Зачем… Зачем вы так! Я буду скорбеть, безусловно буду.

Она подняла ресницы, на них хрусталились крупные капли – такие крупные, что хотелось в них искупаться. Голос ее стал шепотом и совсем потерялся в шелесте ветерка:

– Не стоит оно того. Просто помогите мне.

– Батюшка не смилостивится, я уже толковал вам.

Антон почувствовал, что негодная жидкость в его чреве опрометчиво ломится наружу, прорывает все преграды организма и благочестия. Надо как-то выскользнуть, чтобы потом вернуться, но слова застряли в горле, и момент самый что ни на есть неподходящий.

– Ах, вы так говорите, оттого что я сирота! За меня некому заступиться!

– Вовсе нет. Я только говорю, что мне потребно время свыкнуться и посоветоваться с семейством.

– У меня нет друзей, все кругом враги. Я вынуждена сама себя оборонять. И себя, и имя свое. Но у меня нет на то сил, а вы, вместо того чтобы протянуть руку, желаете оттолкнуть! – Она уронила голову ему на грудь и невзначай позволила обнять себя, Антон почувствовал, что сия минута грозит непоправимым.

– Простите меня, бога ради. Я не должен, но более не могу, – прохрипел он, высвобождаясь из ее лебедино-кисейных рук.

– Я тоже. – Она еще сильнее подалась к нему.

– Нет. Вы должны меня простить, но я не в силах больше терпеть… терпеть муку.

– О, эта мука меня просто уничтожает. И вы разделяете ее. Но отчего же вы тогда так жестоки со мной? И отчего вы побледнели?

– Я должен немедленно оставить вас для отправления… отправления природных потребностей. Прошу извинить. Я сей же миг вернусь.

Он выпорхнул из брички ретивым воробышком, что едва не угодил в силки, да чудом выпутался. С той же прытью помчался в чащу, но, зайдя за первый ряд деревьев, узрел, что они вовсе не такие уж плотные и густые для сокрытия его несвоевременных физиологических намерений. А в бричке она – нежное, бесподобное создание, которому невозможно видеть простой и постыдный акт облегчения мужской особи.

Антон Семеныч, скрежеща зубами, стал пробираться дальше и дальше, поминутно оглядывался на черневший на лужайке экипаж, чертыхался. Только совершенно потеряв ее из виду, он решил, что довольно, что расстояние вполне годится. Между ними стояли стеной березы, в их праздничной листве терялись звуки и время. На всякий случай ему пришлось выбрать ствол потолще, спрятаться за ним и довериться его бело-черной добропорядочности, дескать, не разболтает белкам и те не засмеют. Когда удалось разобраться с панталонами и тугая веселая струя ударила в лежавшую без дела корягу, он почувствовал себя хоть и сиюминутно, но по-настоящему счастливым. Извергаемая им лента золотилась и играла на ветру, он поневоле любовался ею и наслаждался кратким мигом освобождения. Вместе с убыванием жидкости прибывала уверенность в себе. Все казалось вовсе не безнадежным, больше придуманным от нервов и от скуки, как у барышень заведено.

Неожиданно сквозь веселую песню его облегчения донеслись другие звуки: ржание, рокот колес, крик. Что могло произойти? Внутри зародилось и быстро выросло до неприличных размеров беспокойство. Антон Семеныч постарался побыстрее развязаться со своим важным делом, и теперь оно не казалось таким уж приятным. Тревожные шумы все множились и крепли, послышался хруст ломаемых веток, новый крик – страшнее первого, отчаянный хрип коренного жеребца и рев, который тут же сменил топот копыт. Едва вернув на место панталоны, Елизаров заторопился назад, где осталась его упряжка, но успел увидеть только край дороги и на ней удалявшийся зад брички. Он побежал, царапаясь и цепляя ветки, через несколько мгновений уже выпрыгнул на просеку, тут же споткнулся о кочку, полетел кубарем, вывалялся в пыли, но все это уже не имело смысла: кони понесли. Они рвали отчаянно и зло, будто напуганные волками.

Антон схватился за голову. Попробовал встать, хоть оно уже и ни к чему. Поврежденная нога тут же дала знать о себе, и он снова опал срезанным колоском. Дорога в этом месте описывала плавную дугу, на ней коляске не должно перевернуться, однако дальше будет резкий поворот и аккурат над обрывом. Вот там самая опасность. Оставалось только надеяться, что кони успокоятся прежде. Экипаж тем временем уже входил на полукружье, показал бочину, и Елизаров ахнул: на передке кто-то сидел, хлестал лошадей, не давая им сбавить ход. Глаз прищурился, тщась разглядеть получше, и спина тут же похолодела: за упряжкой волочился удлиненный тряпичный сверток, в коем угадывалось тело.

* * *

Тот час молодой небездарный ваятель Флоренций Листратов тоже проводил в лесу: бродил в поисках вдохновения – иными словами, подходящего бревна. Оное требовалось для беседочной подпорки в виде женской фигуры, предположительно сказочной царевны. У него не имелось заказчиков и не имелось возможности охотиться на них вне пределов Трубежского уезда, пока не истечет срок домашнего ареста, а это три бесконечных года. Чтобы не разленились руки и не закис дух, художник решил по мере сил украшать усадьбу своей опекунши. Беседка с красавицами – только первый пропил на будущем шедевре, потом появятся лавочки с лешими и кикиморами, фонарные вешалки с женоголовыми птицами, а самое заветное желание – собственноручно изготовить фонтан с русалками или нимфами, он еще не решил, с кем именно. Леса вокруг – не объять взором, пустого времени тоже, надо только перестать хандрить и грезить о несбывшемся. Даже не несбывшемся, а просто отложенном. В конце концов, удача его покамест не подводила и сетовать на нее непозволительно.

Он попал в заботливые руки Зинаиды Евграфовны весьма прихотливым образом. В ранней юности та проявляла склонность к прекрасным искусствам и горела желанием заниматься живописью. Судьба даровала ей учителя – некоего Аникея Вороватова, много старше своей питомицы, не больно пригожего, плешивого, неопрятного. И тем не менее все эти неказистости не помешали барышне Донцовой безоглядно в него влюбиться. Между ними не случилось греха и не прозвучали клятвы, потому как Аникей, увы, оказался обвенчан. Он расстался с супругой при туманных обстоятельствах и даже потерял ее след. От этого сделалось невозможным узнать, числилась ли та еще в живых, чтобы затем просить развода. Но он обещал юной Зиночке непременно уладить эту досаду, а она верила, верила до тех самых пор, пока мудрой матушке – барыне Аглае Тихоновне – не удалось разоблачить их недозволенные взаимности, а суровому батюшке – барину Евграфу Карпычу – выгнать вероломного учителишку взашей из усадьбы. Тогда еще девица хотела бежать с ним, но вовремя была остановлена и водворена в постылую горницу.

Однако печали на сем не закончились: бедненькое сердце оказалось разбито вдребезги, и ни один из местных женихов не сумел собрать воедино его осколки, чтобы забрать себе вместе с приданым. Как ни грустно, Зиночка осталась в старых девах при маменьке и папеньке.

Через пять или шесть лет после всей этой несимпатичной истории в имение Донцовых прибыла посылочка – корзина из-под яиц. В ней лежал и посасывал пальчик младенец мужеского пола, плод последней страсти или просто забавы вероломного Аникея и актерки бродячего театра Анастасии Листратовой. Вместе с малышом сыскалось и слезливое письмецо, в котором неразумный папаша сообщал о своей тяжкой болезни, уверял, что в самом непродолжительном времени воспоследует его кончина, и умолял Зинаиду Евграфовну воспитать маленького Флоренция – его кровиночку, единственное о себе напоминание, безгрешный след на грешной земле и многая-многая в том же духе.

К младенчику прилагался также амулетик – аквамариновая фигурка, по поводу коей в семействе неоднократно возникали споры. Боголюбивая Аглая Тихоновна видела в ней ангела, жуир Евграф Карпыч – красотку из языческого пантеона, Зинаида Евграфовна – старинный фамильный герб, из чего, в свою очередь, следовала принадлежность Анастасии Листратовой к дворянству. Прочая родня Донцовых умудрялась разглядеть то зайчика, то гордого льва наподобие египетских сфинксов, то просто законченный кусочек орнамента или родовую тамгу – половецкую печать.

Любопытную вещицу оставили при подкидыше, а его самого почему-то не смогли определить ни в приют, ни на службу, ни в послушники, а растили, любя и балуя, как редкий помещик балует родное чадо. Флорушке нанимали учителей, в том числе и по части живописи, поскольку мальчик унаследовал от непутевого родителя одаренность и тягу к художествам. Его всегда кормили с серебряной ложечки, одевали в новенькие очаровательные костюмчики, предоставляли сначала смирных, а потом и норовистых лошадок, справные седла с чеканкой, украшенную самоцветами сбрую. Он вырос и возмужал, уверовав в свою удивительную звезду. Став же вполне взрослым и склонным к умозаключениям, молодой человек не мог не заметить, что история его отнюдь не рядовая. Отчасти он благодарил за это судьбу, отчасти – свой неразлучный амулет, коему дал имя Фирро.

По достижении осьмнадцати лет безродного Флорку Листратова отправили обучаться живописи под патронажем предприимчивого флорентийца маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, однако вместо искусства смешения красок тот обучился мастерству ваяния, от которого ныне не предвиделось большого проку. В тосканских землях он провел семь замечательных лет и, вернувшись в Полынное по призыву Зинаиды Евграфовны, не поспел, к вящей печали, к смертному одру ни Евграфа Карпыча, ни Аглаи Тихоновны.

Добираясь домой, он умудрился впутаться в жуткую историю с самоотвержением молодого помещика Обуховского. Оказавшись наедине с телом, художник не удержался и сделал несколько зарисовок, которые по неблагоприятному стечению обстоятельств попали в руки местного капитан-исправника Кирилла Потапыча Шуляпина. За подобное осквернение праха полагались суд и наказание, однако в благодарность за помощь в раскрытии лиходейства Кирилл Потапыч уломал земских судей ограничиться тремя годами домашнего ареста. Таково недлинное жизнеописание Флоренция Аникеича Листратова, мещанина двадцати пяти лет от роду, златовласого, кареглазого, ростом более двух с половиной аршин, в меру крепкокостного, но и в меру субтильного, не наделенного ни горбом, ни хвостом, ни шестипалой стопой, ни ведьминым пятном.

С бревнами тем днем не задавалось, попадались сплошь искривленные или трухлявые, сучковатые или уже покусанные чужими топорами. Сочленять и склеивать царевну-королевну из нескольких кусков представлялось плохой идеей. Любой клей рано или поздно искрошится и выветрится, любой шип треснет или истлеет, любой шов наполнится влагой и раздастся вширь. Собранное из частей недолговечно, а ему хотелось оставить память о себе в бесконечной будущности: сколько уготовано усадьбе, столько и будут ее обитатели любоваться беседками, лавочками и фонарными вешалками.

Лес давно не умывался и потому не надел ярких праздничных одежд. Солнце сердилось на него за это, наказывало жгучими оранжевыми побоями. Под деревьями собирались тусклые комья до срока полинявшей листвы, будто зверь терял комки шерсти, обрастая новой. Деревья устали просить у неба воды воздетыми руками и опустили их, теперь те свешивались безвольно, безнадежно. Сухостой оплетали змеями ползучие растения, их клубки съедали целиком пни и молодняк, но перед старейшинами отступали. Многочисленная их армия явно вела завоевательную войну. Вот уже и пойман в сети можжевельник – похудел, бедолага, пожух. И шиповник весь в паутине хвостов, ягод на нем – что монеток во вдовьем кошеле. А сосна на поляне неприступна тварям, под ней одна рыжина, она вроде змеелова, что расстелил вкруг себя покрывало и заманивает на него ядовитых тварей. Но те не глупы, не охочи до приключений, им вполне сытно вдали от сухих колючих иголок.

Флоренций послушал птиц, они рассказывали пугающую историю минувшей ночи, в которой хищности встречалось более, нежели могло соответствовать истине. Привирали. Все, кто склонен к творчеству, хоть музыкальному, хоть изобразительному, хоть литературному, любили присочинить, и он сам не исключение. Творить – это и означает создавать что-то новое, которое невозможно без вранья. И притом надо соразмерить его с сущностями таким хитрым образом, чтобы не перло вбок и сикось-накось, чтобы зритель ли, слушатель ли поверил, будто сие произведение – прекрасная правда. Несколько прекраснее всамделишной, той, коей угощает жизнь.

Например, когда он рисовал Георгия Ферапонтыча Кортнева, убавил нос и скулы, чтобы тот не походил на измельчавшего Кощея Бессмертного. Или прелестная Александра Семенна: ее раскосые глаза чудесны в яви, но на бумаге становятся лисьими, хитренькими. Их приходится увеличивать и немножко замыливать верхние уголки. Зизи на любом его наброске худеет, Семен Севериныч, наоборот, пухлеет, чем приобретает достойной барина благообразности. И что? Разве это дурно? Нет! Оная ложь во благо, во имя вдохновения и созидания. Порицать ее глупо. Поэтому в полнокровном и метком русском языке есть ругательное словечко для неправды – кривда. Все искривленное надо изживать беспощадно и неутомимо: пусть оно на холсте, или в дереве, или в дому, в поступках, в скрываемых помыслах. Бороться надо с кривдой, где бы ни повстречалась. И на это не жалко сил, рвения, времени, да хоть самой жизни. По крайней мере, самому Флоренцию не жалко, такая у него нравственная конституция.

Он раздвинул кустарник, подошел к оврагу и заглянул тому в рот. Определились обломанные зубы стволов, один из коих показался недурным. Теперь предстояло найти пологий спуск, чтобы не корячиться по осыпи, не сверзиться и не разодрать платье. Флоренций медленно побрел вдоль оврага, не особо таращась по сторонам и под ноги, поэтому через десяток шагов споткнулся, чертыхнулся, потерял равновесие и отпрыгнул в сторону. Он обнаружил себя у царственной купины лесной черемухи. Перед лицом полоскали потревоженными ветвями ее дети – молодая поросль. Художник отряхнул с одежды лиственную труху и направился дальше, держась незаметного в гуще овражного края. Дойдя до очередной преграды из ползучих вьюнов, он остановился, ища обхода. Тот начертался быстро, но пролегал меж двух толстых орешин. На одной зацепились клыками вездесущие зеленые плети… но не они одни. Среди малахитовой пестроты зоркий глаз приметил невзрачную серо-черную тесьму. Гадюка?..

Да! На стволе распласталась подлинная змея, не придуманная из диких растений! Он вгляделся с прищуром и пожалел, что в лесной чаще вольготно расположился полумрак. Точно! Вон и абрис хищной головы под толстым капюшоном резных листьев, и тонкий, острый хвост меж извивающихся стеблей. Но что делать: обойти или расправиться? Второе лучше, поскольку здесь, неподалеку от жилья, часто прохлаждались люди, паче того – ребятишки. Однако из оружия у него один только широкий нож и навыков охотничьих не так чтобы с избытком. Притом Флоренций знал за собой, что, начав битву, уж не отступится, станет преследовать змеюку до логова или… или до собственной кончины от ее ядовитого укуса.

Между тем змея выглядела как-то необычно: не вилась кольцами, чешуя ее не бликовала, не изгибалась наполненными плотью дугами. Вроде неживая. Может статься, больна? Тогда охота выйдет победоносной, но недолгой и неславной. Что ж… надо проверить. Он отыскал падшую ветвь, ободрал сучки. Теперь в его руке бугрилась ссадинами надежная палка. Затем вытащил из-за голенища нож, посмотрел туда, где змее следовало дожидаться скорого нападения… Ствол орешины пустовал, но за ним чудилось движение и даже отсвечивало ясным, безобидным.

– Кто тут? Если добрый человек, выходи, если нечисть, сгинь, – повелел Флоренций.

Голос его прозвучал громко и уверенно, птицы сразу примолкли, признав за человеком главенство, а на поляну, ступая совершенно беззвучно, вышла юная дева с распущенными по плечам льняными волосами, каким-то певучим, утекающим из фокуса взглядом, тонкая до призрачности, с невесомыми, покачивающимися при каждом шаге руками. Узкий светло-серый сарафан без пояса делал ее незаметной, по переду его тянулись голубенькие узоры во всю длину, книзу расширяясь, а на груди сходясь. Из-за них голубая блуза с широко распахнутым воротом казалась самой что ни на есть уместной, а все целиком получалось даже нарядным. В разрезе белела бескровная шея, на ней цепочка с кривеньким старинным колечком, вроде серебряным, в цвет сарафана. Голову ее оплетал ремешок, к нему с одного боку прицепилась пустая змеиная шкура – тоже серая с черным, как последнее и самое важное дополнение к образу, а с другого свисала неожиданно алая тесьма – пущенная в неизвестность стрела.

Он сразу узнал ее. Это Неждана – обитавшая в лесу полудева, которую Флоренций про себя называл мавкой, – такая же непонятная, пугающая и притягательная одновременно. Донцовский кучер Ерофей как-то назвал ее шалабудой и предостерег, дескать, знаться с таковой не резон. Да что с того? Ваятеля с младых ногтей влекло запретное.

Однажды, примерно с месяц тому, ей случилось по пути с ним, шел дождь, все ждали Купалу… Тогда он подвез ее и отказался от необыкновенных цветов. Она вроде зазывала его на гулянья, но тем часом мысли направлялись совсем в иную сторону. Зря или не зря?.. В ту самую первую встречу Неждана рассказала о себе не много: жила в лесу с матерью, помогала с травничаньем, училась, знала, когда в каком растении сила, как ее сохранить и как применить. Однако местные не частили к ним, больше доверяли старым бабкам, коих в каждом селе по две или три, если не все пять.

– Здравствуй, – сказала она так, словно они расстались вчера и вообще виделись каждодневно. – Что ж не заходишь?

– Здравствуй. – Он обрадовался ее внятной приветливости, дружелюбию, пропустил мимо никчемный вопрос и сразу начал рассказывать, за какой надобностью бродит по лесу. – Вот ищу себе материал, хочу изваять фигуру в полный рост. Желаю подарить беседку своей дорогой опекунше, барыне Донцовой. Небось слышала о ней… и обо мне? – За несвойственным ему многословием Флоренций тщился скрыть обуявшую неловкость за реплику про доброго человека и нечисть. Какая-то детская присказка с напускной былинностью, будто он из позапрошлого века!

– Напугался? – Неждана по-прежнему без пристальности провела взглядом по его лицу и коснулась рукой змеиной шкуры. Та заколыхалась словно живая.

– Не буду скрывать, да. С превеликим испугом лицезрел оный натюрморт. Не сразу сообразил, что мертвая.

– Да она и не вовсе мертвая. – Под деревьями прокатился тихий смех, будто листва упала до срока. – А меня изваять не хочешь? Гляжусь я тебе?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так откровенно, что Флоренций стушевался.

– Отчего же не хочу? Художник во всякую пору желает изобразить нечто красивое, а ты… а ты вон какая… пригожая… серый с голубым так к лицу тебе… даже украшение в тон…

– Правда? А не лучше ли было сюда бирюзу? У меня есть. Ты скажи, ты ведь искусник, тебе оно видно.

Он растерялся от ее прямоты, но взгляд русалки в ту минуту как раз стал человечьим, осмысленным и острым. Ваятель не стал пускаться в пустые похвалы и проговорил с весомостью:

– Н-нет, пожалуй, не лучше. Серебро к гармонии ведет. Бирюза же цветом несходна с голубизной твоего сарафана. Она теплая и яркая, а узоры твои холодные и бледные. Пожалуй, серебро все же предпочтительнее…

– И мне так глянулось. Ну что, будешь ваять такую? – Она медленно подняла руки, развела в стороны, раскинула, покачалась.

– С превеликой радостью. Только в изваянии цвета все одно не различаются, так что в платье твоем толка большого нет. Главное – силуэт, и лучше бы его обрисовывать со всей очевидностью.

Неждана задумалась, вроде перебирала в голове наряды и не могла решить про силуэт и очевидность его.

– Не возьму в ум, – произнесла она после мешкотной минуты.

– Да и бог с ним. Лучше расскажи, за какой нуждой ты здесь одна и зачем она с тобой. – Флоренций указал на змею.

– Помогает мне.

– В чем же?

– В чем? – Ее глаза беспричинно потускнели, потеряли фокус, убежали ему за спину. – Ты ведь прежде хотел барышню изваять? Ту, что с темными волосами и при вороных конях с белой полосой. Люба она тебе?

– Неждана! – Художник протестующе повысил голос. – Мы с тобой не таковы приятели, чтобы обмениваться сердечными тайнами.

– Брось. – Она снова рассмеялась. – Со мной можешь не затворяться, я много чего знаю.

– Много? О чем же?

– О всяких господах, о барышнях благородных – таких, что на них только облизываться, об их секретах и о том, кому какая дорога уготована.

– Изволь, мне до чужих секретов дела нет.

– Разве так оно? Не лукавишь ли? – Неждана рассмеялась и снова вернула взгляд из русалочьей ипостаси в человечью. – Ну так пойдем?

– Куда?

– Ко мне. Будешь ваять меня.

– Нет, так сразу несподручно. Во-первых, не я к тебе, а ты ко мне должна прийти, у меня мастерская, там я буду тебя сперва рисовать, выбирать композицию, размер. Во-вторых, оно надолго, не с одного раза и даже не трех или пяти. Работать придется месяцами, так что приготовься и потом не сетуй. Но и передумать не моги на полдороге. Согласна?

– А чем же я отплачусь? – На ее чистый лоб вдруг набежала тень.

– Отплатишься? Да оного вовсе не нужно. – Флоренций растерялся, но тут же был повержен догадкой и поспешил ее проверить. – Или ты желаешь забрать изваяние себе? Я-то думал, оно мне останется.

Над ними остановилось проплывающее любопытное облако, попробовало заглянуть за завесу крон, а может статься, и подслушать. От его дуновения сделалось сумрачно, приятная лесная свежесть поднялась с колен, обняла и орешину, и кустарник, и людей. Сразу сделались слышнее шумы – птичье пенье, скрип сухой ветки, шорохи, тонкий голос далекого ручейка.

– Да все едино, что тебе, что мне. Купно будем лицезреть и радоваться, – махнула Неждана рукой, отправляя и словно подгоняя по воздуху очередную свою непонятную фразу.

Впрочем, художник распознал сокровенный ее смысл и вмиг насторожился, сделался холоднее. Она почувствовала в нем перемену, снова поплыла мавкиным своим взглядом – на сей раз в вышине, по верхушкам, примериваясь, от какой бы оттолкнуться и перепрыгнуть на облако. Флоренций по-прежнему молчал, и его собеседница закончила вполне буднично, вроде торговалась на базаре:

– А хочешь, я тебе отдарюсь колечком? Или иным украшением?

– Благодарствую, оного не ношу, – пробормотал он.

– А ведь врешь! Носишь на шее камушек, и дорог он тебе. Что ж, давай меняться. Я тебе свое, ты мне свое.

Флоренций против воли потянулся к запрятанному под рубашкой амулету, сжал пальцами замшевый мешочек, почувствовал твердое сердечко Фирро.

– Нет, мне мой от матери достался, я его ни на что не сменяю. И ты права: он мне безмерно дорог. Так что давай повременим толковать о цене, прежде наметим эскиз и прочее.

– Хорошо, – легко согласилась Неждана. – Так пойдем?

– Куда?

– Ко мне.

– За какой надобностью? Мне дерево надо выбрать, а скоро и вечер. Ты лучше помоги мне, подскажи, как спуститься в оный овражек. Я там заприметил подходящее бревно, авось сгодится.

К первому любопытному облаку подвизалось второе, а за ним и третье, теперь они протянулись невеликим караваном и тронулись с места, разочаровавшись в подслушанной беседе, в ее увлекательном продолжении. Они оставляли наедине ваятеля и русалку, его недоумение и ее странные фразы. Тут же будто и лесные звуки примолкли, насторожились или отправились вслед за небесными путниками. Неждана стояла без видимого намерения двигаться с места, будто чего-то ждала. Флоренций повернулся к ней боком, сделал приглашающий жест. Тогда она произнесла медленно и с видимой неохотой:

– Какое дерево? Нет там никаких деревьев.

– Как же нет, когда есть?

– Нет. И оврага там никакого нет. То тебе почудилось.

Он хмыкнул, оставил ее за спиной и сделал несколько шагов в ту сторону, откуда пришел.

– Вот же. – Его рука протянулась в нужном направлении. – Смотри.

Однако за кустами не проглядывалось никаких ран на теле густого леса, никаких обрывов и осыпей – только бугристая, как ненастный пруд, темная и тусклая листва.