– И все равно я тебе не поверю! Да и никто не поверит, – буйствовал Антон Елизаров, уставясь на Флоренция вытаращенными немигающими глазами. Его брови исполняли мазурку, тонкие ноздри подтанцовывали. Все вместе получалось вполне театрально.

– Тише ты. Матушка Ефросинья только притворяется глухой.

– Чтобы найти в навозе жемчужину! Подобное лишь тебе одному в голову придет, более никому!

– А я и не тщусь сравняться с иными. Мне сподручно оставаться ни на кого не похожим, – огрызнулся ваятель. Он пребывал расстроенным, рассеянным, взбаламученным.

– Ну и что теперь? Исправник тебя самого записал в виновники? И мы купно здесь отсиживаться станем, что ли?

– Отсидеться не получится. – Художник обвел взглядом бревенчатые стены чистенькой комнаты, невеликое окошко с ситцевыми занавесками, расхристанную постель, стол с непочатой свечкой. На углу лежала собственная его папка с рисунками.

– Постой. Но с чего взялось, что твоя жемчужинка сродственная Алевтининой? Мало ли жемчугов?

– Не так чтобы много. Они действительно вроде сестер: размером, цветом единые. Так подбирают только специально для одного украшения либо гарнитура.

– И что же ты ему отвечал?

– Кому?

– Да капитан-исправнику, кому же еще!

– Отвечал правду. – Флоренций тяжело вздохнул. – Да он все одно не поверил. Кабы не было с ним дочери, не сидеть бы мне сейчас с тобой.

– Ишь оно как… – Елизаров встал, прошел из угла в угол, опустился прямо на незаправленную кровать, подоткнул под локоть подушку. – И о чем же он допрашивал?

– Известно о чем: откуда она у меня. Да вдругорядь о том же, что и допрежь: где пребывал, пока совершалось злодеяние.

– И где?

– Говорено же: бродил по лесу, искал бревно. Меня там Неждана видела. Сия подробность господина Шуляпина вроде слегка охолонула. Однако оная Неждана брыкливая: захочет – скажет правду, не захочет – смолчит. Так или иначе, исправник думает, что меж нами с Алевтиной Васильной что-то скрытное имелось, и жемчужины тому причиною.

– Прости, мой лепший Флорка, но любой бы так подумал.

– Не смею спорить.

– И что ты намерен делать о сю пору?

Его собеседник сгорбился, посмотрел на свою папку:

– А ничего иного не остается, как сыскать лиходея. Тут либо твоя, либо моя голова с плеч долой, посему…

– Сыскать! Легко ли сыскать-то?

– Как бы ни было, а иного пути я покамест не вижу.

За окном засеменили желтыми лапками солнечные блики, наполнили жизнью примерный огород матушки Ефросиньи. В комнате скопилась духота, хорошо бы сейчас к реке, а еще лучше – на лодке и на тот берег, а с собой корзинка со снедью, бутыль с квасом, удочки. Или вплавь, но тогда уж без корзинки и удочек.

Ладонь Листратова легла на папку, погладила ее, потом поправила отросшие волосы, чтобы не лезли на лоб, снова потянулась к папке, раскрыла.

– Разложим всех по порядку, – сказал он. – Злодей тутошний, понеже с Алевтиной Васильной имел свои счеты. Иначе не с чего творить против нее лиха. А сотворено именно что против нее самой. И он из господ, понеже не позарился ни на единую вещицу. И вряд ли издалека, ибо коней и повозку вблизи ты бы заметил, а подале оставлять несподручно. Оный злодей охотился за ней, следил, и ему повезло. Не иначе. И у него наличествовали резоны.

– Я же сказал тебе, что это братец, Алексей Васильич, – встрепенулся Антон.

– Очевидно, что Алексей Васильич тут ни при чем. Родного человека лишить жизни – оно надо быть не злодеем, а чудовищем. Оное не скрыть, на лице написано. Я достаточно времени посвятил прозопологии, чтобы уметь различать, в ком поместится чудовище, а в ком нет. Господин Колюга тесноват, прост изнутри. Ему бы службу и богатую невесту. – Флоренций произносил фразы вдумчиво и размеренно, пальцы его перебирали наброски, вытащили тот, где насупился Алексей Колюга, положили поверху. Ваятель продолжил, рассматривая его: – Он, кстати, и не пыжится изобразить из себя чего-то иного, позатейливей, не живописует трагедий, коим был свидетель, не нашептывает фамильных преданий. Изо всех ухищрений сей сударь выбирает только строить ненатуральный взгляд, дескать, не рядовой он, а избранный, но в том нет ни глубины, ни искренности. Напускное все. На самом же деле простой и ясный человек, нос без характера, губы без роковой складки. С чего ты к нему пристал?

– С чего? С того, что на него никто не подумает! – взвился Елизаров.

– Вовсе нет. Ты, например, именно на него и подумал, – усмехнулся ваятель и спрятал рисунок с Алексеем в самый низ стопки. – Кого мы еще можем полагать причастным?

Наверху оказалось лицо Георгия Ферапонтыча Кортнева с напомаженными усиками, мушками, насурьмленными бровями, с турецкой феской на обритой налысо голове.

– Георгий? – удивился Антон. – Он же умный.

– Разве злодейства совершают единственно глупые люди? – В голосе Флоренция расцвел сарказм.

– Н-нет, но он настолько умен, что вряд ли смог прельститься обществом Тины.

– То есть себя ты не причисляешь к умным?

– Да что ты пристал! Нет, не причисляю. Дурак я, тюфяк соломенный. Доволен?

– Вполне. А Георгий Ферапонтыч мог иметь резон из прежних времен, покамест неявный.

– О том не осведомлен…

– Он давеча гостил в Полынном, рассказал драму про Аннушку… Правда ли, что в мужья ей достался сущий зверь?

– Аристарх? Не то слово! Отец ему отказывал в лошадях, ни единой не продал. Потому как тот их уродовал немилосердно, кнут рвал в клочья.

– Что ж Анну за него отдали?

– Там же с младенчества сговор, вот и отдали…

– Плохо… – Ваятель вздохнул с сожалением, перелистнул несколько страниц своей папки, вытащил Анну Ферапонтовну, долго, жалеючи, глядел на нее, потом промолвил: – Дам в злодеи записывать погодим. Дабы вытолкнуть наружу да обмотать ноги арканом, нужны сила и ловкость. Оно больше по мужской части. Но Георгий, Георгий… Что там с гибелью Аристарха? Удивительно, что и Кортневы тогда на Кавказе, и убийство… Не могло ли так приключиться, что Георгий поквитался со своим зятем, а Тина о том прознала, грозила разоблачением? Тогда у него явственный резон пресечь, сиречь недрогнувшей рукой и так далее. – Флоренций приподнял бровь и глядел на Антона испытующе.

– Брось! Георгия ранили серьезно, он неходячий лежал. Анна сопровождала мужа, да того послали в поход, а она осталась в Тифлисе. Тут Игнат разыскал Георгия, едва живого, и привез к ней. Аристарх же той порой еще здравствовал, воевал. Это после уж…

– Точно, что именно той порой, когда Георгий получил ранение, Аристарх пребывал еще жив-здоров?

– Точнее не бывает. – Антон протянул руку к стакану, напился воды, снова откинулся на своей кровати, да еще и задрал ногу, приобнял колено, тем самым приняв позу восточного паши. – Игнат едва не вместе с Анной того выхаживал, за что Кортневы ему весьма признательны. Не мог Георгий поквитаться с Аристархом, инда нечего ему бояться разоблачений.

– Оно вполне в Игнатовом духе. Благородный поступок.

Ваятель переместил Анну не к брату, а в самый низ стопочки. Сверху оказалась Саша, он ненадолго задержался на ее прелестном лице и убрал вослед Анне и Алексею Васильичу. Сам же отыскал такого же лохматого, как в жизни, Митрошина. Круглые серые глаза вышли светлее положенного и оттого злее – холодные и пустые, блик терялся в них, а без него ни взгляда, ни характера. Зато под добротными усами сияла улыбка как на Пасху. Глупое сочетание окончательно портил прямой решительный нос, он не соответствовал ни отвратительным глазам – тем пришелся бы сродни горбатенький разбойничий, крючковатый, – ни обезоруживающей улыбке – для нее более под стать курносый или картофелиной, одним словом, что-нибудь помягче. Что и говорить, неудачным вышел портрет, но все равно хорошо, что не выброшен.

– Игнат – известный добряк, к тому же просто не сдюжит. Как говорится, кишка тонка. И такому, как он, вовсе незачем знаться с такой, как Тина, они с разных огородов огурцы.

Флоренций о чем-то размышлял, собрав на лбу тяжелую складку: то ли досадовал на собственную бесталанность, то ли подозревал в чем-то доброхота Митрошина. Во всяком случае, он положил того не вниз, к Алексею, Анне и Сашеньке, а поверх Георгия. Теперь на них воззрился Петр Самсоныч Корсаков.

– Петруша? Он же родной человек! – вскинулся Антон.

– Да, посему его убираем без разглагольствований. – Петр отправился вдогонку за Сашей, вниз. Художник пробормотал будто про себя: – Вот видишь, ты на родню даже думать не желаешь, притом господина Колюгу готов винить в убийстве единственной сестры. Вроде у тебя кровь, а у них ледяная водица.

– Ладно, – пробурчал Антон. – Кто дальше? – Игра явно занимала его.

Следующей на сцену выступила Глафира Сергевна Полунина.

– Сам же сказал, дамское сословье исключаем из числа полагаемых злодеями, – отмахнулся Антон.

– Не исключаем насовсем, а исключаем покамест, – поправил его Флоренций.

– Жениха ее, Ивана Спиридоныча, тоже будешь виноватить?

– А как же иначе? Надо всех рассмотреть. Однако я не успел его зарисовать, не представилось случая. Но сделаем в уме пометку про господина Пляса. Я, признаюсь, с тех детских лет и не встречал его, только нынешним летом. Он рано ушел на службу, да?

– Да. По матушкиной кончине он недолго здесь пробыл. Съехал.

– Куда именно съехал? По какой нужде?

– Не знаю. Но зачем ему Тина? Ивану-то Спиридонычу? У него же Глафира.

– Эх, Антошенька! – Собеседник махнул рукой и показал на следующий рисунок, с которого на них косился Скучный Василь – тощий, лысый, под глазами набрякшие усталостью мешки, беспокойные руки теребят зачем-то ворот, пальцы длинные, во всяком случае заметно длиннее положенного, хотя не исключено, что это переврал уже сам Флоренций. – Опять скажешь, Василий Аполлоныч-де умный, ему не с руки злодействовать?

Антон потер переносицу, нечленораздельно хмыкнул, поднялся с кровати, потянулся, разминая косточки. К приоткрытому окну пробралась самая любопытная из куриц, закудахтала резко и заполошно, словно на нее напали. Приятели дружно вздрогнули.

– Ему как раз с руки, – проворчал Елизаров. – Тина едва не вышла за его богатого столичного дядюшку.

– Отчего ж с руки, раз не вышла? – Флоренций ухмыльнулся, но не убрал Скучного Василя вниз, к добропорядочным, а водрузил поверх Игната.

Затем обратился к следующему листу в папке и надолго замер над зарисованным в Беловольском украшением – симметричные трапеции, на трех средних цепочках прекрасная угольная жемчужина, обрамлением ей верхняя и нижняя нити и с двух сторон тонкие пластины с черненым узором. Он скопировал подвеску с особенной старательностью, оттого сделал выпуклой, недостоверной.

– Ты наблюдал у ней оное? – спросил Антона, заранее предугадывая ответ.

– Ни разу. Впрочем, мог и не запомнить, – ожидаемо ответил тот.

Художник слегка скривил рот и продолжал смотреть на украшение: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, рядом кудрявость. Ниже пустой овал и частые запятые по дуге.

– А где же портрет самой Тины? – удивился Антон.

– Она не удосужилась попозировать.

– Как же так? Неужели ты ее ни разу не нарисовал? Такую… самую красивую? Неужто отказалась?

– Уволь. Если быть честным до конца, то я и не испрашивал позволения, как-то все время находились иные лица. Мы ведь нечасто встречались с ней.

– Ага… Вот Сашка-то у тебя аж три раза.

– Александра Семенна – совсем другое, она близкий человек, и красота ее не столь сама по себе, сколько сопряжена с душевными совершенствами. Ее облик рисуется легко, как все привычное. Алевтина же Васильна не более чем незнакомые пленительные черты, в коих надлежит долго разбираться и перемарать много бумаги.

Ваятель говорил, а глаза не отрывались от подвески. Она разместилась на странице наискось, как положено ей висеть на нежной шейке, когда портрет рисуется в три четверти. Перспективами художник тоже не пренебрег, впрочем иначе не умел.

В комнату осторожными шагами пробралась тишина, уселась у порога, словно себя же и сторожила. Матушка Ефросинья шустрила в огороде – резво, надо заметить. В сенях спотыкались перед каждым хлюпом капли, их источал ковш над рукомойником. Прохудился, а все отказывался отбывать в отставку. По всей вероятности, на улице гневался зной, оттого птицы притихли в теньке, не гоготали, не крякали и не кудахтали.

Комната сужалась с проведенными в ней минутами. Теперь Флоренций уже изучил каждое бревнышко со всеми его изъянами, отчего они вроде придвинулись к нему знакомыми лицами. Прежде стеснялись, а тут едва не лезли обниматься, мешали. Стол тоже будто выползал потихоньку на середину, уже не жался у стены. Хотелось на простор, к реке… Как же небось Антона-то допекла эта неволя! Впору пожалеть его, да нужды в том мало. Нужда споспешествовать.

– Итого у нас выходят три сударя: Игнат, Георгий и Василь? – разбил тишину Елизаров.

– Нет. Купно с ними Иван Спиридоныч Пляс и два самые наиглавнейшие.

– Наиглавнейшие? Кто же они?

– Да мы с тобой! – И тесную комнату огласил хохот, неуместный и оттого пугающий. – Кто же, как не мы во главе списка? Твои кони, моя жемчужина.

Антон помотал головой – то ли тщился сбросить нехорошую фразу, то ли отказывался вместе посмеяться.

– И что теперь-то? – Он хмуро посмотрел на Флоренция. – Придумывай! Ты же у нас умный.

– Вроде у тебя Георгий Ферапонтыч с Василием Аполлонычем только что рядились в умные. А днесь уже я?

– Ты, ты, – ворчливо согласился Антон. – Ты самый умный, им до тебя, как отсель до Брянска.

– До Брянска? Отчего ж не до Москвы? – У Листратова заметно улучшилось настроение, это верный знак, что в голове уже появились дельные мыслишки. Он опять улыбнулся, правда на этот раз немножко свысока. – Задач у нас с тобой много, и надлежит их разделить. Большие: надо уяснить, чем тревожились оные четыре господина досель, до нынешнего времени. Имелся ли у них случай пересечься с Алевтиной Васильной и чтоб она им непременно перешла дорогу. Повторюсь: оно задачи большие. – Он предупреждающе поднял вверх палец, потому что заметил, как Елизаров приготовился атаковать его очередной неуместностью. – Малые задачи попроще. Первая: я поеду кое-куда за сведениями. Надеюсь на везение, паче того – на Неждану. Но это задача для меня одного. Вторая же – для тебя. Надлежит отписать всем четырем господам, так-де и так, дескать, я твой лепший друг, а ты мой, я жив, но боюсь казаться на глаза капитан-исправнику, прячусь и ищу с тобою встречи. Умоляй всеми святыми ни словом не обмолвиться. И ни единой живой душе. Многажды повтори. Плясу втолкуй, дабы скрытничал пред Глафирой, Кортневу – перед сестрой Анной, заклинай со всем красноречием. С теми увещеваниями и назначишь встречи. Однако не в одном только месте, а в разных. Игнату отпиши, что прячешься у Самсона Тихоныча. Ивану Спиридонычу – что в лесничьей избушке подле вашего села, она всем известна. Георгию Ферапонтычу наври про старую мельницу неподалеку от корсаковского имения, Василию Аполлонычу – про Ковырякино, в старой-де усадьбе Донцовых. Только не перепутай. На вот, заметку составь себе. – Он протянул маленький грязный листок, которым растирал уголь до бледных тонов.

Антон Семеныч от листка отказался, у него в столе был припрятан письменный прибор, где и бумага, и чернила с пером. Он покинул свою кровать, уселся за стол, послушно начал писать, да вычерчивал буковки с прилежностью, как дисциплинированный ученик. Эх, если бы и в другом вел себя так же…

Флоренций дождался, пока его инструкции будут дословно занесены на чистую страницу:

– По моем уходе сразу садись сочинять записки. Оные я заберу и отправлю с недолетком завтра к обеду, с утра же обскачу дядюшку Семена Севериныча и дядюшку Самсона Тихоныча, предупрежу, чтоб докладывали, заявится ли к кому капитан-исправник. Если завтра не успеется, то послезавтра. Об эту пору уже не к спеху. Важнее предупредить, чтобы не удивлялись и запоминали наиподробнейше.

– Это что же получается? Мы выискиваем, кто продаст меня Шуляпину?

– Именно что так. Велика вероятность, что на того и правильнее всего грешить. Однако сие еще лишь малая часть дела.

– Ежели никто не продаст – так что? Сам я, выходит, злодей?

– Ежели не продадут, придет очередь вторая – Петра Самсоныча, Анны Ферапонтовны, Глафиры Сергевны.

– А после третья? И четвертая? Вдругорядь одних и тех же, да с другого боку?

– Всенепременно. И повторюсь: оно только начало…

Не слушая его дальше, Елизаров просиял. Ему казалось, что обговорена никакая не малая часть, а дело целиком. Вот ведь как просто! Кто продаст, тот и злопыхательствует, спешит обвиноватить Антона вместо себя самого.

– Ну, с тем я тронусь по первой малой задаче, ты же пока сочиняй эпистолы, – сказал Флоренций и встал. Потом добавил: – Да не скупись жалиться! А там посмотрим.

Елизаров тоже подскочил со своего места. Они обнялись, затем ваятель вышел в сени и дальше во двор, чтобы потайной тропкой уйти – нет, не в усадьбу, – в лес, где давно уже соскучилась оседланная Снежить. Он пробирался вдоль бережка согнувшись и все равно знал, что будет замечен кем-то глазастым и праздным. И кобыла его уже давно опознана. Нет, прятаться среди трех сосен – все равно что перетаскать в карманах мешок ржи. Надо доискиваться правды и обеляться. Никак иначе.

Его дорога лежала в сторону Малаховки, где вблизи рокового мостка обитала Неждана. Она жила не в том злополучном шалаше с вырезанным фаравахаром – там только жечь благовония и читать заговоры – и не у дороги, где он всякий раз ее встречал, а именно что подле заколдованного мостка. Флоренций вычислил это по расстоянию до мест, где она попадалась ему пешая. Да и кому по чину водить дела с нечистью, как не мавке?

Расчет не обманул его. Неждана вышла из рощи сама, как, впрочем, делала всегда. Она не выглядела обиженной, напротив, светилась приветливостью. Они долго говорили, но вроде каждый о своем. Он выспрашивал про жемчуг Алевтины, она желала иметь собственный портрет. Он обещал защищать ее от нападок уездных хулителей и вообще, лишь бы подсказала, кто водился с Тиной, кроме Антона, ведь не единожды намекнула уже, что посвящена и даже доподлинно осведомлена. Она шутила, что пора бы и ей самой замуж, что девичий век короток. Он горячился, обвинял ее в колдовстве, то есть воровстве подвесок. Она заливисто смеялась, но будто и не отрицала, и не соглашалась. Он запутался, она позвала его за собой. В ее доме не жили иконы, кроме одной-единственной, и та при ближнем знакомстве превращалась в саму Неждану. Он удивлялся: вот как! Любила, выходит, художества, а вовсе не с дурняка потребовала себе изваяние. Она уводила его прочь от того угла – не красного, наоборот. Он стремился туда разглядеть получше, нечаянно оказывался подле ее губ. Она расстегивала на нем жилет, бесстыже кося глазами на печку. Он снова целовал ее и снова запутывался, но на сей раз уже в ее льняных волосах, в длинных ласковых пальцах, в чудесных одежках без рукавов и ворота, из одних только бесконечных полос. Он спрашивал, мол, что тебе во мне? Она отвечала что-то про его нерядовую судьбу, дескать, ждет его светозарное будущее, а ей бы прилепиться, да и кто не пожелает прилепиться в таком случае? Он ждал иных слов, попроще, но эти понравились паче всех ожиданий. А потом она вдруг исчезла, но вокруг уже полыхала звездами ночь, и Снежить дремала у чужой коновязи, и, главное, он ждал, что она так же неожиданно возникнет, соткется из лунного света. Так и проспал в лесной хижине, а она пришла только с рассветом, улыбалась зло, даже скалилась. И целовать ее сызнова уже не хотелось, ясно ведь, что это просто наваждение и ничего она ему не поведает, никак не поможет. Правда, до ее появления он кое-что разведал в ее избушке – как раз за единственным образком, в толстой бревенчатой стене, – но по причинам лирического свойства не счел нужным чинить допрос.

Вместе с первыми лучами Флоренций направился дальше – в Трубеж. Добравшись, он позавтракал в трактире, там же подремал прямо за столом. Пока спал, напрочь выкинул из головы Неждану. Проснувшись, попросил большую чашку кофею и не всерьез попенял себе за проведенную вне дома ночь, потому что Зизи тревожится и потому что обещал Антону поутру объехать знакомых. Теперь это предстояло сделать до вечера. Решив поторапливаться, он тем не менее двинулся пешком, да еще с оглядками: не хватало нарваться на земского исправника и застрять с ним на полдня.

Путь его лежал в ремесленные ряды. Не все тамошние лавки оказались открыты, и не везде мастера сидели, ожидаючи Флоренция и его расспросов. Пришлось выпить квасу у свеклощекой бабы-лотошницы, поболтать о ценах на лес со знакомым плотником, побаловаться сдобным калачом на пару с барышником, что ежегодно наезжал в Полынное и всякий раз расхваливал Снежить. За фургоном бродячего стекольщика он увидел новую торговлю: лаковые ставенки, смешные деревянные фигурки на крыльце, легкокрылый колокольчик над дверью, а звон – что птичье пение. Он зашел внутрь. Там только расставлял свои изделия приезжий стеклодув. Спросил: откуда? Оказалось, можайские. Далеко забрели! На прилавке плясали вприсядку пять или шесть крошечных стеклянных мужичков, все блестящие, свежесостряпанные. Сапожки покрыты черным глянцем, остальное все полупрозрачное: рубахи алые, штаны синие, морды желтые. Руки, правда, тоже красные, неотличимы от рубах. Еще в зубах трубки нарисованные. Или это губы, но больше походили на трубки. Рядом три девицы царственного вида, в прекрасных хрустальных коронах и кружевных юбках. Эти понравились больше. С лицами у них тоже беда, да ладно. Кроме тех фигурок имелись кроваво-красные яблочки, вишенки, цветы недурной работы да целыми букетами. Но это уже фальшь, никакое не искусство. Бутончикам положено украшать изображаемый предмет, сами по себе они ничего не значат, потому что до данного природой совершенства не дотянуться ни при каком усердии. Ведь что в цветах самое расчудеснейшее, как не скоротечность, необратимое их увядание? Надо только полюбоваться вдосталь и отпустить. А вечный цветок – это уже пошлость. Воссоздания же в искусстве достоин единственный предмет – человек, его лицо и тело, совершенное создание Господа, царь природы. Более никто.

Флоренций еще долго разглядывал стеклянные кружева и короны, потом вышел, снова двинулся вдоль ремесленных рядов. Там его ждала награда за дотошность и многотерпение – дознался, что да почему, но так дознался, что теперь предстояло поехать куда дальше.

Время безжалостно отрубало мечом часы и вытолкнуло солнце далеко за зенит, когда Листратов направился домой. Обратная дорога многолюдела в преддверии субботнего дня. Куда-то брели разряженные бабы с корзинами, на лугу баловались мальчишки на смирных коняшках, вроде воевали друг с другом, по крайней мере в руках сжимали палки наподобие сабелек. Мужики устроили попойку прямо на лысом холме, где много лет не произрастала даже сорная трава. Оное всегда вызывало любопытство: или там неугодная могила, или еще что – может, клад? Птицы разорялись драчливо и неустанно – у них своя баталия. Путь снова лежал мимо Малаховки, там несколько раз привиделся в чаще белый сарафан, а поверх него льняные волосы. Тогда художник стопорил кобылу и вглядывался до рези, но покликать ни разу не решился. Если Неждана – все равно не подойдет, обиделась, если не она – зачем выставлять себя посмешищем? Девушки оборачивались незнакомыми лицами, он трогал свою Снежить, но почему-то не покидало незримое присутствие мавки. Воспоминания прошедшей ночи буравили немилосердно, впивались тысячами раскаленных игл. Чего она от него хотела? Неужели должно жениться на ней, чтобы рассекретить гибель Алевтины и тем спастись самому, спасти Антона? Нет, это уже чересчур, да и Зизи не позволит…

Полынное встретило грустно качающейся воротиной, она плакала нудным скрипом, упрашивала веревочку взять ее за ручку и подвязать к жердине. Никто не спешил на помощь обиженной, посему Флоренций спешился, взял висевшую на скобе петлю, накинул на столбик. Ворота заулыбались открытым ртом. Он проехал к крыльцу и снова услышал нытье. Спрыгнув наземь, ваятель поспешил в дом и в вестибюле едва не сшиб зареванную Акулинку. Наверное, Зизи разгневалась за подгоревшую кашу, не иначе.

Гостиная пустовала, хмурая Степанида кивнула наверх, мол, барыня у себя. Ее воспитанник взбежал по лестнице и услышал гневное бурчание. Оно раздавалось с балкона. Ему не хотелось сейчас разговоров, только переодеться, помыться, поесть, упасть в чистую постель и привести в порядок соображения. Обещанное Антону он сделает завтра с утра, а после обеда отправит мальчишку с записками к четырем господам: Плясу, Кортневу, Митрошину и Бойко. Только бы тот сочинил их поубедительней.

– Флорушка, это ты есть? – позвала с балкона Зизи.

Он прошел к ней. Предзакатный пейзаж очаровывал дымчатыми перспективами. Река выступала главной, за ней уже просто замысловатый фон из разных тонов зеленого, небо расчерчено проткнувшими облака лучами, ветры уснули. Донцова сидела не с чашкой чая, а с пустым стаканом. Из него нехорошо пахло лекарственной настойкой.

– А у нас есть беда, – сказала она слабым голосом. – В твое отсутствие прискакал Кирилл Потапыч да сразу к старой попадье. Споймал Антошку, скрутил и утащил с собой.

Ее воспитанник закрыл руками лицо: все безнадежно испортилось, все попытки помочь другу закончились бездарно и бесполезно и сам он бездарный и бесполезный, как бы ни проворствовал.

Остаток пятницы и вся суббота прошли в суетах: дважды приезжали из Заусольского, много говорили о случившемся – чем дальше, тем бестолковей. Ясно, что капитан-исправнику донес кто-то из местных, даже не донес, а проболтался. Мельтешение в усадьбе, причитания и другой словесный мусор мешали Флоренцию сосредоточиться. К вечеру он совсем раскис, между тем надлежало радоваться, что господин Шуляпин не забрал и его самого в компанию к Елизарову. Или покамест не забрал, потому что грядущее могло подарить новыми горестями.

В воскресенье он пошел на проповедь, долго и пристально рассматривал прихожан, думал, кому бы и за какой надобностью продавать Антона. Никого подозрительного не выудил и тем расстроился еще сильнее. Нитки мохратились и пропадали, а желалось, чтобы скручивались в бечеву, крепли и вели к разгадкам всей этой непутевой истории.

По возвращении из церкви его ждала записка от Александры Семенны. Барышня предупреждала, что прибудет вечером и не одна. Что ж… Предстоит опять впустую толочь словесами воздух.

Вечер наступил скоро, не успел художник набросать и трех этюдов с участием своей Фирро. Он всегда тешился этим занятием, когда кипела голова. Оное явственно остужало. Посыпанная речным песком приветливая дорожка слегка порозовела под натиском приближающегося заката. Тени от сосенок бессовестно вытянулись, как будто не молоденькие саженцы-новобранцы взяли на караул, а вполне зрелые, уважаемые великаны. Мимо их шеренги с промежутком в четверть часа проскакали верхами четверо. Первыми – Александра с Алиханом. Флоренций распахнул дверь загодя, едва заслышав конский топот. Степняк спрыгнул наземь и помог барышне сойти с коня. Он излишне услужливо суетился.

– Прошу в дом. – Ваятель дежурно улыбнулся, провел гостей в библиотеку, плотно притворил за ними дверь. – Рад вас привечать.

Тут к ним присоединилась Зизи, и откровенности пришлось отложить. Вскоре в Полынное пожаловал Скучный Василь. Он черным вороном спорхнул с седла, поклонился, но смотрел со скепсисом. Листратов провел его к остальным. Еще через время примчался запыхавшийся Игнат:

– Такой казус: Александра Семенна оказала честь, любезность и прислала записку с приглашением, – пояснил он и присоединился к собранию, такой же лохматый и неуклюжий, как в любое другое время.

Зинаида Евграфовна не без досады постановила для себя, что лучше оставить молодых людей, и вышла якобы распорядиться насчет закусок. В дверях она многозначительно повела бровью в адрес своего воспитанника. Он понял, что потребуется дословный отчет. Едва умолкли за дверью шаркающие шаги хозяйки, Саша встала у окна, приготовилась говорить.

– Господа, вам известны тяготы, поразившие наш дом. Сидеть сложа руки выше моих сил. Вы все мои друзья и друзья Антона. Нам надо что-то предпринять для его спасения. – Ее голос звенел слишком высокими нотами, такие грозили сорваться в истерику.

– Да-да-да! – Алихан вскочил и закружил по комнате.

– Все, что в наших силах, – обронил Скучный Василь.

– Безусловно. – Флоренций, предчувствуя долгий разговор, поискал свечи, не нашел и пошире распахнул занавески на окнах.

– Хм… Такой казус, – растерянно пробормотал Игнат.

– Я затем и собрала здесь вас. – Александра вытащила из-за рукава платок, промокнула глаза, жестом приказала подать воды из высокого графина тут же, на столе. – Нас всех связывает нежная дружба с детских лет, вы добрые соседи, а все общество у вас на виду. Каждое наблюдение может стать спасительным для моего брата. Опросите крестьян, баб, детишек. Кто-то наверняка видел, слышал. Или… – она запнулась, – или пусть будет так, что видел или слышал.

– О-го-го! – присвистнул Листратов.

– А что такого? – Саша вцепилась в него яростным, непримиримым взглядом. – Антошку надо вызволять из узницы!

– Пускаться в оговор немыслимо, недостойно… – Флоренций начал и тут же прикусил язык под ее горящим взглядом.

– И это не все. – Александра наконец взяла себя в руки, теперь в голосе ее забряцала пугающая решимость. – Я знаю, что вы можете найти доказательства невиновности Антона, надо только постараться. Так вот: добывшему их – явные, неоспоримые – батюшка в награду передаст свою конюшню со всеми скакунами. Их на сей день более трех десятков голов, считая с жеребятами. Чистопородных. А еще три раза по столько же – с изъянами. Батюшка готов отдать всех елизаровских, и то будет уже не наша порода, а избавителя нашего.

– О-о-о! – выдохнули разом присутствующие.

– Это… это целое состояние! – присвистнул Скучный Василь.

В библиотеке повисла неверная тишина, даже бюст Вольтера выглядел потрясенным баснословным предложением юной барышни. На ближнюю ветку присел ворон, заглянул в окно, недовольно покачал черным клювом и с карканьем улетел.

– И слова мои не только для вас четверых, они для всех. Всякий, кто поспешествует избавлению от напасти, будет вознагражден подобным образом. Он волен делать с заводом что пожелает – захочет, так пусть продает, не захочет – может дать породе свое имя. Так и передавайте каждому. – Она повернулась к окну профилем, на ресницах затрепетали золотистые капли. Бледность оставила ее или так только казалось в полумраке, но Флоренций доселе не встречал образа романтичнее. Александра наклонила голову и продолжала: – Но это еще не все. Любезный нашему дому Алихан! От всего сердца прошу меня простить. Я знаю, что у вас с папенькой соглашение, но нынче судьба Антона важнее для меня, да и для всех в нашем доме. Так что не будем спешить… спешить с неважным. – Она тяжело вздохнула, отвернулась к вечернему саду, на минуту замерла. Когда ее прекрасное лицо вновь обратилось к собранию, оно полыхало отчаянием. – Господа! Если кто-нибудь найдет неопровержимые доказательства невинности Антона Семеныча Елизарова в гибели барышни Колюги Алевтины Васильны, тому я безоговорочно отдам свою руку. – Она прикрыла очи и вскинула голову, сделавшись вмиг недоступной, нездешней. – Слово мое крепкое, назад его не возьму.

– О-о-о! – На этот раз всеобщий вздох получился намного громче и весомей предыдущего.

– Предерзкое обещание, любезная Александра Семенна! – Скучный Василь иронично приподнял бровь. – Думается, желающих сыщется без числа. Впрочем, я не намереваюсь оставлять им шансов.

– И впрямь отдадите? Не так ли шутите? – спросил Игнат.

Александра молча кивнула.

– Оно что за натюрморт? – помолчав, произнес Флоренций. – Александрин, мы все вам друзья и Антону тоже…

Его перебил молчавший до сих пор Алихан:

– А я не стану… в общем, не буду соглашаться на ваше… вашу аферу. Раз сказано отцом заключить союз, так тому и быть.

– Алихан, друг мой, – остановил его Василь. – Вы на правах прочих имеете возможность добыть доказательства. Не извольте портить игру!

– Да, разлюбезный, – вмешался в свою очередь и Георгий. – Тут иные правила, вам, может статься, и невдомек, но традиции русского дворянства зиждутся на…

– Хорошо, раз вам так угодно, – перебил его степняк. – Я не стану искать доказательств! Я найду согласного взять на себя вину! Средь мужиков сыщется… Так ведь тоже можно, Александра Семенна?

Саша испуганно посмотрела на Флоренция.

– Нет, нельзя. Оно недопустимые вольности, Алихан, – сурово отвечал Листратов.

– Разве я не дикарь? Что вам нельзя, то мне можно, – зубасто засмеялся тот и сразу же засобирался. – С вашего позволения, я пойду. Не извольте беспокоиться, Александра Семенна, я назначу виновного и дам ему хорошую цену. А от вашей руки не откажусь.

– Сударь, рыцарством здесь и не пахнет! – Скучный Василь предостерегающе поднял вверх указательный палец.

Флоренций молчал. Сумерки уже завоевали положенный им плацдарм, корешки книг на стеллажах стали неразличимы.

– Прикажу принести свечи.

– Нет, мы поедем, много дел. – Кортнев ответил за всех.

– Да-да, поедем, – эхом отозвалась Саша.

Гости гуськом проследовали в вестибюль, озадачив Степаниду, которая уже накрыла в столовой чай и вот-вот намеревалась позвать гостей к самовару.

Четверо верховых пронеслись обратно по дорожке к воротам мимо почерневших сосен. Флоренций тяжело вздохнул на крыльце, прошел на кухню, стащил пирожок с ливером и направился в мастерскую. Там он разложил рисунки с Анастасией Кирилловной, долго смотрел на них, предчувствуя, что более не предвидится никаких сеансов. Рядом валялись брошенные неотмытые стеки, все в засохшей скудели. Руки бездумно принялись их скрести. Лампа прогнала темень под станки, затолкала за мольберт. Художник поднимал глаза на незаконченные изваяния, замирал в задумчивости и снова брался отскабливать щепкой инструмент.

Он думал про случай, что кроит судьбы по собственным чертежам. Задумано одно, а лепится совсем иное: нет смысла загадывать и мечтать. Людской мир несовершенен, значение имеет только лишь искусство, остальное растворится в завтрашних сумерках, а послезавтра обо всем этом никто и не вспомнит. И будут хладные, равнодушные скульптуры свидетелями новых драм, и другие лица выступят на авансцену при тех же декорациях.

Флоренций раскрыл блокнот, заново пролистнул портреты. Вот длинный Пляс, чьи глаза в свечном трепете помаргивали хитрецой, вот Георгий Кортнев со злым, хищным изломом губ, вот Скучный Василь, в его облике читалась неискренность, вот Игнат со своей ужасной шевелюрой. Ваятель понемногу успокоился, начал планировать, как вести битву с коварной прической Митрошина, которая неизменно побеждала в этой неравной борьбе, то есть выходила на рисунке похожей на пук соломы, с одной стороны пожеванный коровой, а с другой – кокетливо подпираемый несвежим воротником.

– Нет, так не пойдет, – вслух промолвил он, со злостью перевернув страницу.

– Действительно. Не пойдет, – в тон ему произнес негромкий голос за спиной – в дверях стояла Александра.

– И давно вы здесь за мной наблюдаете? Зачем вернулись? Как Алихан вас отпустил?

Она молча расстегнула накидку коричневой саржи. Перчатки бесформенными осьминожками сползли с рук и жалостливо повисли на перекладине пустого подрамника.

– Здесь негде расположиться, – пробормотал он, – может быть, пройдем в дом?

– Мне неплохо, не беспокойтесь. Я присяду вот сюда, на краешек. – Она грубо отодвинула макет очередной композиции для беседки и уселась рядом с отшлифованными брусочками мрамора. Листратов привез их из Италии, чтобы демонстрировать заказчикам. Бледное Сашино лицо мало отличалось цветом от камня, а выползшие не по сезону конопушки походили на рыжие вкрапления, из-за которых материал частенько отбраковывали.

Ваятель топтался, не зная, о чем заговорить. Складывалась нелепая картинка, будто он в полутьме презентует свои творения единственной зрительнице, которая не разжимает губ и никак не поощряет. Просто сидит и смотрит.

– Вы, наверное, хотели о чем-то побеседовать? – мягко спросил он, когда безмолвие стало невыносимым и не находилось предлога начать ни с того ни с сего лекцию о ренессансной живописи.

Ответа не последовало.

– Александрин, ваше молчание еще больше укрепляет меня в мысли, что вам на самом деле есть что сказать.

Еще один внимательный взгляд, глаза сверкнули из-под полей темной шляпки молниями.

– Вы одна вернулись? Или Алихан вас ожидает?

– Почему вы не предложили свои услуги, чтобы искать убийцу Тины? – отрывисто спросила Александра.

– Зачем? Я вовсе не сыщик.

– Все равно. – Барышня схватила перчатки, начала безжалостно их мять и дергать в разные стороны. – Нам надеяться не на кого, от всех, тем паче от Шуляпина, проку нет и не будет. И папенька так говорит. А вы… вы самый наблюдательный человек из всех, кого я знаю.

– Александрин, я, разумеется, польщен, но брать на себя такую ответственную роль не готов, а обнадеживать вас или Семена Севериныча считаю недостойным.

– А другие? Игнат, Василь, Алихан?

– А что мне до них за дело? Я за себя говорю.

– Антону нынче любая помощь пригодится, от всякого. А я его не брошу гнить в узнице. И обещание свое выполню.

– Вы сейчас… про венчание говорите? Вы… опрометчивы… Что до меня, то я бы ради Антона все, что в моих силах, и так…

Она нервно дернула щекой:

– Вы хотите сказать, что не ищете моей руки? Ха-ха! Так еще лучше. Мне ни капельки не обидно. Только найдите какое-нибудь доказательство в пользу брата.

– Нет… – Флоренций покраснел. – Я не то хотел сказать… Совсем.

– Что? Ищете руки?

На вновь разбитой клумбе, еще не засаженной ни лилиями, ни хризантемами, ни другими благоуханными красотами, расцвела полноценная плотная мгла, отдохнувшие птицы принялись разучивать душещипательную серенаду. Дворовые псы тоже пробовали голоса, готовясь заступить в караул под предводительством полной луны, но их музыкальный дар значительно уступал пернатому. Сашины глаза сверкали неженской решимостью, перчатки обмякли в руках, будто она их все-таки задушила.

– Александрин, – начал Флоренций после заминки, непозволительно долгой заминки. – Судьбоносные посулы не следует раздавать опрометчиво, и оному примеров не счесть.

– Отвечайте уже! – невежливо перебила она и даже притопнула каблучком.

– Я считаю для себя низким пользоваться чьим-либо отчаянным положением. Тем более вашим. Если я что-то могу сделать, то никакой мзды за это не попрошу. Но… вы безрассудно пообещали всем прочим вашу бесценную руку в обмен на помощь. Так только путаница начнется.

– Почему же?

Он привычно протянул правую длань к груди, коснулся спрятанной под рубашкой Фирро. Та молчала. Или обиделась за что-то и не подавала знаков, или это так громко и требовательно колотилось его сердце, что более ничего не могло ощущаться. Он скривил улыбку, но до сих пор зажатые в левой руке, измазанные скуделью стеки подрагивали. Саша же не желала долго ждать или слышать увещевания разумного толка.

– Ищете или нет моей руки? Флоренций! Это же просто. Да или нет?

– Нет. – Он отвернулся к пришпиленному на стену, едва начатому портрету Анастасии Кирилловны и уставился на него так, будто там готовое, притом живописное полотно.