Дмитрий оставил машину у станции и, спросив дорогу, пошел дальше пешком.

Осень в этом году опять стояла теплая, погожая, и листва не опадала, а медленно тускнела, засыхала на ветвях. Вдоль прямой аллеи справа и слева теснились одна к одной — будто хоровод вели — молодые березки.

«Зачем их так плотно сажают? — подумал Дмитрий. — Или это они сами так?»

Березки, березки... до самого конца аллеи.

Здесь, у входа в интернат, где провел остаток дней его отец, Дмитрий оказался впервые. Солидный подъезд, стандартная табличка на стене.

В дверях его остановил окрик охранницы:

— Молодой человек! Вы куда? Посещения только по четвергам и воскресеньям.

— Нет... Я хочу... Мне надо узнать... У вас находился один человек...

— А... Это к медстатисту. Административный корпус — второй справа.

Административный корпус, основательно подправленный евроремонтом, сохранил все признаки совковых представлений об образцовых госучреждениях — от него веяло неистребимым формализмом и унылой казенщиной.

По стенам коридора в вазонах были развешены искусственные цветы с торчащими в неестественных направлениях листьями и неоново-кричащими розами на них. Расстеленная по кафельному полу ковровая дорожка вела в большой холл, куда выходили двери нескольких кабинетов. Посередине холла в виде антуража стоял телевизор «Рубин», не включавшийся, быть может, с момента своего приобретения.

Дмитрий остановился перед нужной дверью, с трудом подбирая слова для начала разговора. Но на деле все оказалось гораздо проще, чем он себе представлял.

— Так... Какой год, говорите? — медстатист — дородная, неопределенного возраста тетенька — стащила с полки внушительную амбарную книгу. — Фамилия, имя, отчество, год рождения?

Дмитрий отчеканил ответы.

— Так... дата поступления... дата смерти... — зачитывала медстатист, ведя пальцем по широким листам книги.

Дмитрий сидел, понурив голову, и сосредоточенно чертил глазами по ткани брюк воображаемый квадрат.

Медстатист добралась до следующей графы и остановилась:

— Кто он вам?

— Родственник... — с трудом выговорил Дмитрий, так и не найдя мужества признаться.

— Что ж вы так поздно спохватились-то?

— Так вышло... Я был в отъезде... Я не знал...

— Вот все вы так говорите. А сколько их тут у нас — без роду и племени — при живых детях и внуках!

— Я хочу узнать, где он похоронен, — хмуро повторил свой вопрос Дмитрий.

— Ничего утешительного я вам не скажу, — вздохнула медстатист. — Так как никаких родственников на момент смерти разыскать не удалось, его передали как «безхозного» в Первый медицинский институт. — Она опасливо глянула на посетителя и скороговоркой добавила: — Ну, короче, в анатомичку. А там потом, знаете, братская могила... Вряд ли что разыщете. Но теперь уж со всеми вопросами только туда.

Дмитрий возвращался той же дорогой. В голове не было никаких мыслей, в душе — никаких чувств. И снова березки, березки... они провожали его до самой станции. И у него тоже зарябило в глазах. Те же тоненькие, стройные деревца — может быть, последнее, что видел его отец перед смертью...

———

В Первый медицинский Дмитрий не поехал. Зачем? Все равно могилу ему уже не отыскать, в лучшем случае будет что-то условное. А выслушивать еще раз мораль, как в интернате...

Да и что изменится? Что сделано, то сделано, никуда от этого не денешься. Как никуда не денутся наши грехи, наши совершенные поступки — сколько в них ни раскаивайся. Они не исчезнут, не переместятся в небытие. Они не перестанут быть!

А все эти елейные сказочки о раскаявшихся грешниках, в мгновение ока превратившихся в святых... — лишь примитивный способ удержания паствы!

Ничего нельзя искупить, потому что нельзя повернуть прошлое вспять и изменить свершившееся. Человек может измениться. Но нет такой силы — ни человеческой, ни сверхъестественной — которая была бы способна изменить содеянное им.

И Дмитрий понял, что никто и ничто ему больше не поможет, и мучиться придется до конца своих дней.

———

С середины апреля Маришка жила исключительно за городом, не желая пропускать начало весны, такое позднее и короткое в северных широтах. Природу она любила, а особенно краткий миг ее пробуждения после зимнего безмолвия, и всячески старалась приобщить к природе и мужа. Зимой их супружеские контакты свелись к минимуму, и Маришка надеялась, что весенний воздух пробудит в обоих новые силы и желания.

Дмитрий жене не противился и всегда жил там, где ей хотелось. Но на этот раз он последовал за Маришкой по другим мотивам. Внезапно он стал дико ее ревновать. Дмитрий знал, что ревновать жену не к кому — Маришка не давала ему никаких поводов. Он мучился от очередной напасти, понимая, что это болезнь, но ничего не мог с собой поделать. После работы Дмитрий сломя голову мчался к жене в Ольгино, даже если было уже заполночь.

Маришке новые черточки в поведении мужа даже понравились, и она все приняла за увлекательную игру. Могла ли она представить, до чего ему несладко?

———

Закатив жене очередной скандал, Дмитрий лег поздно. Опять не спалось, он ворочался с боку на бок. Не покидало чувство вины и досады. Хотя Маришка и обращала в шутку все его «допросы с пристрастием», похоже, этот увеселительный спектакль стал ей надоедать. И здесь тоже был тупик.

На минуту он представил: а если бы она и вправду переспала с кем-нибудь? — ему-то, в сущности, на-пле-вать!.. И тут же всю его ревность как рукой сняло.

Но легче не стало. Мысли, одна другой горше, полезли в голову — на разные лады, но все о том же: неискупимо то, что невозможно исправить... И Дмитрий понял, что все последние месяцы, чем бы он не был занят, он не переставал думать об этом.

В третьем часу ночи он поднялся и вышел во двор.

Щекочущий утренний холодок пополз за рубашку. Начинало светать — ровная полоска розового света окрасила горизонт. Но везде еще властвовала сонная тишина, все вокруг было окутано легкой дымкой — и без единого облачка небо, и неподвижный воздух.

Дмитрий стоял на пороге и напряженно вглядывался в светлеющее пространство перед собой. Но... ничего не видел: ни первых лучей солнца, ни голубизны неба, ни зелени кустов — весь мир потух, в нем не было больше ни цвета, ни света, в нем ничего не было...

———

Лето пролетело, как всегда, в запарке. К концу же его, когда можно было уже немного разогнуть спину, Дмитрий заметил, что стали ослабевать его деловые качества: труднее давалось переключение, внимание распылялось на несущественные мелочи, заслонявшие суть. И вскоре он с ужасом осознал, что впечатление того утра не было последствием бессонницы, и мир для него померк необратимо и навсегда.

Дмитрию теперь было все равно, солнце или дождь, сыт он или голоден, устал ли, хочет ли спать... Как радости, так и неудачи перестали волновать его.

Нельзя сказать, что на работе все валилось из рук. Но делал он теперь все автоматически, безотчетно — решения принимал, не вникая в суть вопроса, документы подмахивал не глядя. А так как работа руководителя большой фирмы несколько отличается от работы слесаря, вытачивающего три типа болванок, то очень скоро состояние Дмитрия стало сказываться и на его бизнесе.

Это сразу же учуяли конкуренты и начали давить, сначала незаметно, прощупывая, потом энергичнее, и наконец, в открытую — на уничтожение.

Надо отдать должное его подчиненным — они не только не пытались воспользоваться моментом, но, наоборот, старались, где только можно, подстраховать шефа. Хотя выправить ситуацию было им уже не под силу: фирма «Источник», еще недавно устойчивая и процветающая, дала мощный крен и через считанные месяцы заявила о своей ликвидации.

———

Загородный дом, две новые иномарки и кое-что из дорогой обстановки пришлось сразу продать. Бо́льшая часть денег пошла за долги.

Маришка была в шоке. Особенно не могла она простить потерю дома в Ольгино. Это был предмет ее гордости — милый сердцу, лелеемый уголок. И теперь она кляла себя за беспечность и недальновидность.

И как все рухнуло — точно карточный домик! И с чего все пошло-поехало? С мужнина увлечения религией? А она еще ему потакала! Ну что ж? Урок хороший — на всю жизнь. Больше она такого не допустит.

С закрытием фирмы Дмитрий в первый раз ушел в то неизбывное состояние, которое именуется коротким словом «запой». Три недели он безвылазно сидел — а точнее, лежал — на квартире уехавшего в отпуск приятеля, потому что просто не мог доползти до дома.

После этого Маришка настояла на немедленном разводе.

«Звездочка? Звезды тоже бывают разные — морские, например: так укусят — не обрадуешься! И я теперь буду чем-то вроде, — решила она. — А все время светить — огня не напасешься». — И, чтобы оправиться от пережитого потрясения, спешно укатила на западноевропейский курорт.

Дмитрий оставил ей четырехкомнатную квартиру на Васильевском, а себе купил небольшую — в Дачном. Он отдал жене все, что оставалось у него в ценных бумагах, и все драгоценности, и перебрался в полупустую хрущевку.

Когда же вскоре он пришел забрать кое-что из своих вещей, Маришка даже не пустила его на порог.

«Только заявись еще, алкаш проклятый!» — крикнула она Дмитрию через закрытую дверь.

А еще через шесть месяцев Рындина Марианна Евсеевна в качестве законной супруги американского бизнесмена отбыла с детьми на постоянное место жительства в город Сан-Франциско.

У Дмитрия же, когда он остался один, пошла полная беспросветность. Он нигде не работал и не помышлял об этом. Пока были еще какие-то деньги, прикладывался то к наркотикам, то к выпивке. Быстро появился соответствующий круг знакомых — из числа полубомжовой публики. Естественно, что так же быстро он остался и без копейки, и без квартиры.

Последние месяцы Дмитрий пил уже беспробудно, что попало и без разбора. Если перепадала наркота — был праздник! Пошли подвалы, вокзалы — часто он не мог даже припомнить, где ночевал вчера. Зимой пришлось совсем туго, но он как-то выкарабкался.

———

Весна на этот раз задалась ранняя, уже с конца марта стало по-летнему тепло и, как по команде, загалдело, зажужжало — проснулось все живое, а деревья покрылись нежно-зеленым кружевом. Трудное время, казалось, миновало.

Как вдруг в середине апреля резко похолодало и навалило по колено снега. Он не таял, а лежал на полураспустившейся листве, будто клочки ваты на новогодней елке, и искрился каким-то неестественным завораживающим светом.

Дмитрий сидел на скамейке, кутаясь в промокший пуховик, глядел на облепленные снегом ветки и улыбался. Впервые за много месяцев на душе у него было мирно и радостно. Весна она и есть весна, чтоб приносить с собой надежду. Кто ж не надеялся весной и не мечтал начать жизнь заново?

Почему не попытаться? У него же все на месте — руки, ноги, голова. Надо только бросить пить, и все придет в норму.

«Решено! — подумал он. — Сегодня в последний раз!» — Сегодня он хотя бы знает, за что будет пить — то бишь, будет пить со смыслом.

Он поднялся и отправился на поиски спиртного.

Весна она и есть весна...

На этот раз поиски смысла на дне бутылки закончились для Дмитрия ночевкой в сугробе…