Сложная временна́я субстанция имеет еще одну особенность. Она делит людей на две категории: на тех, у кого времени в избытке, и на тех, кому его катастрофически не хватает. И если первые находятся в постоянных заботах, как укокошить свое свободное время, вторые не знают, откуда его взять? Среди тех, что «без времени», есть абсолютно ничего не успевающие — с видом загнанных лошадей и языком на плече, но есть успевающие практически все — вид у них, напротив, весьма респектабельный.

Дмитрий с женой могли счастливо отнести себя к последней категории. Все у них получалось, все ладилось и, казалось, стоит только им чего-то захотеть, как оно — словно по мановению волшебной палочки — оказывается на ладони.

Дмитрий был доволен собой, доволен судьбой. Все у него теперь имелось, даже то, о чем он и не помышлял раньше. Устойчивое, налаженное предприятие, достаток и лад в доме, перспективы. Но, видно, редко он сплевывал через левое плечо...

Началось все с того, что у Дмитрия вдруг стало возникать какое-то странное чувство опустошенности и... бессмысленности происходящего.

«Да, всё теперь есть... А на кой? А если и не было бы, то что? Да и провались сейчас все в тартарары — что изменится?» — эти дурацкие мысли стали регулярно вспыхивать у него в голове.

Дело было опять в конце лета.

«Наверное, переутомился», — решил он.

Однако ни использованные по назначению выходные, ни неделя на взморье результата не дали, улучшив физическое состояние, но усугубив депрессивное.

Дмитрий понял, с ним стряслось что-то неладное — может быть, даже что-то с психикой. От него стал ускользать смысл. И с утратой этой, казалось бы, не самой главной составляющей бытия все окружающее предстало вдруг таким смехотворным, никчемным.

После двух-трех рюмок «осмысленность» удавалось ненадолго вернуть, но после становилось еще хуже. Состояние было супермуторное — хуже похмелья!

Первым делом Дмитрий рванул к медикам. За выложенные им без скаредности бабки они просканировали его вдоль и поперек и дружно изрекли, что «господину предпринимателю срочно необходимы мониторное очищение и глубокая релаксация», то есть, попросту говоря, принять слабительное и выспаться. После такого «вердикта», выйдя из медкабинета, Дмитрий плотно затворил за собой дверь.

Как быть дальше, он не знал. Ни лучше, ни хуже пока не становилось. Но надежд, что все наладится само собой, он не питал. Маришке Дмитрий ничего не говорил: жена сейчас снова была в положении и так увлечена собой, что посоветовала бы не лучше докторов.

А больше поделиться было, собственно, и не с кем. «Штатных» любовниц он не держал, не имея на то ни времени, ни потребности. Друзья все теперь были люди деловые, занятые. И мог ли он, по большому счету, назвать друзьями тех, с кем изредка рыбачил, шашлычил и отмечал в ресторанах из пальца высосанные юбилеи?

Да и как объяснить, что́ стряслось?

Ни с того, ни с сего Дмитрий вспомнил, что в детстве неплохо рисовал, даже ходил какое-то время в изостудию при ДПШ, но потом бросил — решил: «не мальчишечье это занятие», а скорее, из-за того, что были только способности и не более. Вспомнил он даже, как над его письменным столом несколько лет горделиво красовалась собственная акварелька — заснеженный январский двор перед их домом.

И теперь его снова потянуло к кистям и холстам. Он схватился за них рьяно, даже не задумываясь, какой сюжет выберет. В один уик-энд он укатил на недостроенную еще дачу и, запершись там, прорисовал все выходные напролет.

Маришка, глянув мимоходом на представленные ей «шедевры», процедила: «Они все у тебя как будто плачут...» — и переведя взгляд за окно, где заунывно моросило, коротко вздохнула: мол, какого вдохновения можно ожидать в таком промозглом месте?

Дмитрий посмотрел на каждую из пяти своих незатейливых акварелей. Действительно, на всех пейзажах были снег, или дождь, или порывистый ветер... — и махнул рукой.

———

Маришка назвала вторую дочку Полиной.

— Давай лучше Пелагеей, — неожиданно предложил Дмитрий.

— Вот еще! — Маришка не любила, когда ей указывают. И даже, если ей было без разницы, продолжала стоять на своем. Из принципа. — Ты еще скажи — Акулиной! Я рожала, пыхтела — мне и называть, — отрезала она.

Дмитрий не стал ей перечить. В общем-то, ему было все равно, он даже не понял, почему эта идея пришла ему в голову...

———

Новая секретарша двадцати лет отроду и с ногами «от шеи» звалась Агриппиной. Дмитрий упорно не мог запомнить ее имя, а переспрашивать в четвертый раз было уже глупо. Поэтому, отдавая указания, ему приходилось ограничиваться обращением на вы.

«Уж какое-то имя у нее совсем невиданное. Надо будет записать и положить где-нибудь перед носом», — решил он, и тут ему вдруг припомнились слова отца об именах.

Дмитрий помрачнел и подумал, что расставшись с отцом, навсегда вычеркнув его из своей жизни, стал всё чаще и чаще вспоминать о нем...

Агриппина стоя продолжала что-то докладывать, а Дмитрий сидел, тупо уставившись на цветастые перышки в разрезе ее расстегнутой на одну пуговичку блузки.

— Интересное у вас украшение, — наконец произнес он.

— Это не украшение, — ответила секретарша, расправляя одним пальцем перышки, — это оберег.

Дмитрий с усмешкой качнул головой:

— Ну и как, помогает?

— Ой, не то слово! — всплеснула она руками. — Вся жизнь перевернулась!

Дмитрий скептически улыбнулся. Но Агриппина вдруг посерьезнела и тихо проговорила:

— Дмитрий Петрович... мне кажется, у вас какие-то проблемы?

— У кого их нет? — уклончиво ответил он.

— Да, но... проблемы бывают разные...

Дмитрий посмотрел исподлобья на секретаршу и отодвинул лежавшую перед ним папку.

— Что же вы хотите мне посоветовать? — спросил он, стараясь выглядеть безразличным.

— Дмитрий Петрович, честное слово, никогда бы не стала говорить, если бы сама не попробовала. Это чудеса! Просто чудеса! — Агриппина выскочила из кабинета и почти тут же вернулась. — У вас все наладится, через неделю будете другим человеком!

Секретарша положила перед начальником разноцветную визитку и снова удалилась, плавно покачивая бедрами, затянутыми в кожаную юбку. Дмитрий чуть не присвистнул ей вслед: «Надо не только все это иметь, но еще уметь этим маневрировать!»

Он налил себе минералки и, отхлебнув глоток, захватил двумя пальцами визитку. На ней крупными, в готическом стиле буквами было выведено: «Экстрасенс Аделина».

Дмитрий поперхнулся:

«Спасу нет от этих диких имен! Просто мор какой-то». — Потом повертел визитку в руках. — «А чем черт не шутит? Надо попробовать».

———

Интерьер комнаты, в которой принимала Аделина, переплюнул все, что Дмитрий мог себе вообразить, огорошив несметным количеством оккультных предметов.

Небольшое по размерам помещение было увешано и уставлено так, что яблоку негде упасть. На квадратном, темного дерева столе — парящие прозрачные шарики на невидимых подставках, три наполненных жидкостью плоских металлических чаши, за ними — как распатроненная матрешка — шеренга разнокалиберных пирамидок — от больших до совсем маленьких, здесь же — в загадочном порядке расставленные свечи, создающие эффект «двойной объемности», справа — несколько толстых разного формата колод с цветастыми рубашками, и наконец, прорва скляночек, баночек, колбочек всех цветов и размеров. По стенам же нечто совсем несусветное: сухие травы в пучках, напоминающих метлы, облупленные то ли хомуты, то ли подковы, маски и маскароны со злобными звериными ликами в обрамлении всклокоченных перьев, бубны, трещотки и прочая шаманская дребедень.

Эта причудливая смесь аскетического герметизма с ведьминой избушкой, видимо, имела целью с порога привести клиента в состояние легкой ошарашенности. Но количество явно переходило в качество. От такой напористой атаки на психику попахивало откровенной дешевкой.

Надо сказать, что и сама хозяйка сего богатства внешность имела неординарную. Большие, с поволокой глаза, крупный орлиный нос, черные естественно вьющиеся волосы, обрамляющие матовое лицо — ни дать ни взять орнаментальная красавица в стиле Александра Исачёва. Но хотя Аделина и не терялась среди своей сокровищницы, она куда лучше смотрелась бы «на гладком фоне».

Дмитрий, поеживаясь, сидел в мягком кресле напротив экстрасенсихи, торжественно восседавшей за своим столом, и напряженно вслушивался в ее тихую, обволакивающую речь, которая немного смущала наигранными интонациями.

Наконец, раскинув карты, повздыхав и покачав головой, Аделина изрекла:

— Что-то ты тут такое себе накрутил... что-то, связанное с твоими родителями... Я не стану тебе ничего рассказывать — сам должен понять, о чем я говорю. — Здесь она выдержала внушительную паузу. — Ты сотворил скверное, и теперь весь твой род должен прекратиться. Помочь я тебе не в силах. Тут не порча и не сглаз — это не по моей части.

Столь откровенная — а может, умело рассчитанная — самодискредитация понравилась Дмитрию: «Другая бы выкачала кругленькую сумму, а потом только призналась бы, что бессильна помочь». Поэтому кошмарность произнесенного приговора дошла до него не сразу.

— Но у меня уже есть дети! — воскликнул он.

Аделина молча глянула на клиента из-под черных ресниц, так что того пробрала дрожь.

— Что же мне теперь делать?!

— Ты крещеный? — отозвалась после впечатляющего раздумья экстрасенсиха.

— Да... кажется...

— Попробуй отмолить. Но молиться придется долго. И вера должна быть крепкая, и сердце открытое. Может и не получи́ться... Тебе нужен духовный наставник. Я тебе его подскажу.

Дмитрия неприятно кольнуло: «А вот и расчет!» — и он понял, что здесь его ждет не помощь, а полная труба, через которую утекут все его деньги вместе с остатками разума. Он кивком поблагодарил Аделину, еще раз окинул взглядом театрализованную белиберду вокруг, и прощаясь, оставил завалявшуюся старую визитку с холостыми координатами.

———

Несколько дней после этого прошли в странном ожидании чего-то неминуемого. Дмитрий ложился, как всегда, за полночь, но уже в три-четыре часа просыпался и уснуть больше не мог. Приговор Аделины маячил перед ним Дамокловым мечом.

Что если и вправду попробовать помолиться?

Дома Дмитрий не был приучен к религии. Все хранительницы семейных традиций — бабушки-старушки — поумирали еще до его рождения. Мать, хотя и отмечала основные православные праздники, но поверхностно и втихомолку от отца; в церковь не ходила. То, что в детстве она сына окрестила, это наверняка. Но тем дело и ограничилось.

Не откладывая, Дмитрий приобрел толстый молитвенник в ярко-красном переплете с горящим золотом крестом на обложке. Наскоро затвердив слова первой же молитвы, принялся торопливо повторять ее про себя. Сбивался, начинал снова, шептал губами, опять открывал молитвенник, но... ничего не получалось! Это механическое повторение никак не отзывалось в сердце.

Дмитрий стал читать дальше, но непонятный, замысловатый язык мешал разобраться, дойти до сути. И скоро он понял, что «экстернат» у него здесь не пройдет.

———

Душный лампадный аромат и естественный полумрак громадного храма, который не оживляло несчетное количество зажженных свечей, подействовал на Дмитрия угнетающе.

Он бесцельно бродил из одного придела в другой и никак не мог сосредоточиться. Казалось, что отовсюду, из каждого угла на него устремлены укоризненные взгляды старушек в черных платках. Да и святые лики с икон тоже взирали неодобрительно... На какой-то момент Дмитрий даже забыл, зачем пришел. Хотелось повернуться и уйти. Но он все-таки заставил себя дождаться проповеди.

———

Проповедь была долгой, читавший ее молодой попик напустил такого густого тумана, что непонятно было, как он из него выберется. Видно, способностью к простому и доходчивому изложению он не обладал от природы. А может быть, его так учили — чем пространнее, тем похвальнее — чай, мы не какие-нибудь сектанты-протестанты, чтоб, взявшись за руки и пританцовывая, распевать песенки во славу Господнюю.

До Дмитрия с трудом доходили слова проповеди, но он твердо решил, что достоит до конца. Как вдруг одна мысль, хоть и витиевато изложенная — о том, что все материальное тленно и преходяще — всколыхнула его сознание. И особенно запомнился конец фразы: «...и источник сей в конце концов иссякнет». Он даже повторил про себя эти слова. Поразило Дмитрия и то совпадение, что фирма его недавно, после нескольких слияний получила название «Источник»...

Он потупил взор, изучая мозаичный рисунок каменного пола.

Внезапно наступившая тишина привела его в себя. Дмитрий оглянулся — вокруг не было ни прихожан, ни проповедника, он стоял посреди храма один. Проповедь давно закончилась. И те слова — об источнике — вероятно, и были ее завершением...

Дмитрий поднял голову вверх. Своды храма будто давили на него. Он уже реально ощущал на плечах их непомерную тяжесть. Он стоял, не в силах сдвинуться с места, как Атлант, на плечи которого обрушились все грехи мира. И тут вдруг ему показалось, что своды стали быстро-быстро приближаться. Сейчас они опустятся и раздавят его!..

Дмитрий сорвался и бросился к выходу.

———

Идти в церковь он больше не пытался. И мучился только одним вопросом: «Как быть дальше?!»

Ответ пришел, как всегда, неожиданно. Известный феномен: когда долго и напряженно ищешь решение и, наконец, отчаявшись, машешь на все рукой, тут-то оно и сваливается тебе на голову, создавая иллюзию, что до небес можно-таки достучаться.

Маришка немало времени тратила и на обустройство семейного гнездышка. Тут была ее вотчина! Новая итальянская мебель в стиле ретро, которой она обставила гостиную, требовала себе в соседство предметы антиквариата, поэтому спешно пришлось овладевать познаниями и в этой области. Но чтобы сгоряча не превратить дом в лавку древностей, Маришка на первых порах сосредоточилась на европейском фарфоре с индокитайскими мотивами.

С недавних пор Маришка изъявила желание брать уроки музыки у консерваторского преподавателя, уверенная в том, что только под его руководством сумеет осилить основы музыкальной грамоты. Для этой цели тут же было куплено немецкое штучной работы пианино конца XIX века, декорированное резьбой и серебряными подсвечниками. Оно достойно вписалось в интерьер.

В интерьер также бесподобно вписывалась семейная идиллия этого вечера. Няня в детской готовила девочек ко сну, Маришка в гостиной гордо музицировала, ее маленькие пальчики в дорогих колечках мелькали на фоне белых клавиш, а Дмитрий сидел в кресле, уставившись на картинки, мелькавшие в телевизоре.

Жена проиграла еще одну гамму для беглости и взяла два мощных патетических аккорда.

— Можешь включить звук, — сказала она, закрывая крышку пианино.

Дмитрий швырнул на столик пульт, кнопки которого долго бесцельно нажимал, и откинул назад голову.

— Помнишь тетю Галю? — спросила Маришка, вставая.

— Нет.

— Ну как же? Я жила у нее, когда мы с тобой познакомились. Она на свадьбе рядом со мной сидела, громче всех песни горланила.

Дмитрий покачал головой — тетю Галю он не помнил. Эта тетя приходилась его жене такой дальней родней, что сама Маришка считала ее скорее знакомой.

— Подумать только, — продолжала Маришка, — сколько лет она в своем НИИ начальствовала, до этого в комсомольских лидерах ходила. Вдруг ни с того, ни с сего крестилась, решила, что грешна сильно, и стала усердной богомолкой. Потом отправилась по монастырям разным бродить. В прошлом году разыскала она один монастырь, то ли в Псковской, то ли в Новгородской области, и там полгода молилась у каких-то древних мощей. Но вот, верь не верь, а дочку свою от заикания вылечила. Одними молитвами!

Маришка весело глянула на мужа, Дмитрий слушал на удивление внимательно.

— А теперь, обалдеть, — всплеснула она руками, — в монахини решила податься! Вчера вот звонила — вроде как прощалась. Будто на тот свет собралась!

— Узнай у нее адрес, — вдруг выпалил Дмитрий.

— Зачем? — заморгала Маришка.

— Я тоже хочу съездить...

Маришка немного удивилась: интерес мужа к религии это новость. Чтобы Дмитрий ходил когда-нибудь в церковь или что-нибудь такое?.. Но духовное развитие еще никому не помешало, да и небольшой отдых пойдет мужу на пользу. И она поспешила позвонить тете Гале.

———

Село Жу́хово в сотне с небольшим километров от Новгорода Дмитрий нашел без труда — на трассе стояли удобные и точные указатели. На въезде в Жухово его встретил гостеприимный плакат, изображающий храм с мощным, в половину его высоты крестом над луковичным куполом.

Монастыря, как такового, в Жухове не оказалось, а на месте порушенной большевиками в тридцатые годы обители возвышался наполовину отстроенный храм, впрочем, уже действовавший и имевший своего настоятеля — отца Александра.

Огромная запущенная территория бывшего монастыря в первозданном виде сохранила только старинный колодец с якобы чудодейственной водой и наполовину была превращена уже в строительную площадку, где трудились как наемные работники, так и добровольцы из числа паломников. Жили они здесь же, в наскоро оборудованных бараках, не ахти как теплых, но на летнее время вполне пригодных.

Была середина дня, и работа на стройке кипела. Работяги сновали туда-сюда, вдохновленные, кто деньгами, кто своей верой. Шедший навстречу Дмитрию рыжеволосый детина в длинной синей рубахе, с вдохновенностью муравья тащивший увесистое бревно, поравнявшись с ним, вдруг остановился и хитро подмигнул.

«Чокнутый что ли? — шарахнулся Дмитрий. — Что я ему — красна девица? Да и был бы еще монах... а то так, ни то, ни се. Или они тут все от работы и молитв с ума посходили?»

Отец Александр оказался человеком радушным, он принял Дмитрия в «неформальной обстановке» — прямо во дворе недостроенного храма. В отличие от многих собратьев по цеху, отец Александр избыточным весом пока не страдал, но по всем признакам обладал отменным здоровьем — физическим и, надо надеяться, нравственным. По щекам его разливался завидный румянец, говоривший о том, что длительный пост и усердная молитва способствуют хорошему пищеварению.

Батюшка сразу же расспросил Дмитрия, откуда тот приехал, надолго ли, за какой надобностью. И пока Дмитрий собирался с ответами, успел ввернуть несколько быстрых фраз о насущных проблемах Жуховского храма и, в первую очередь, острой нехватке спонсорской помощи, упомянув и о своей главной заботе на данный момент — строительстве гостиницы для VIP-паломников.

— Но вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Номер у вас будет со всеми удобствами, — заверил отец Александр.

«За кого он меня принимает? — подумал Дмитрий. — За мафиози, которому надо отмолить дюжину замоченных соратников? Надо было одеться, что ли, похуже и приехать на автобусе...»

Батюшка лукаво поглядывал на вновь прибывшего раба божия, ожидая ответа. И вдруг всё, в чем Дмитрий собирался покаяться, о чем хотел попросить, разом выветрилось из головы, а слова застряли в горле.

— Я... давно себя плохо чувствую... Я бы хотел помолиться... о здравии, — промямлил он, чувствуя, что говорит что-то не то.

— Завтра же я отслужу заказной молебен у святых мощей преподобного Северина Жуховского. Молебен платный, — не забыл напомнить отец Александр.

— Сколько? — спросил Дмитрий.

— Всё к матушке Наталье — этим она заведует. Кроме того, на завтра к нам заявлена экскурсия — обязательно приходите послушать мой рассказ о житии преподобного Северина и о чудесах, им совершенных.

И отец Александр, вместо традиционного благословения и руки для поцелуя, похлопал прихожанина по плечу.

Дмитрий стоял, задумавшись:

«Уехать прямо сейчас или остаться?»

Что-то еще, какая-то слабая надежда удерживала его. Ведь нельзя же, чтобы все мимо! Все-таки, вера предков... Не могли они все сплошь быть дураки!

Монастырские ворота чуть скрипнули и приоткрылись. Несколько женщин, новых паломниц, гуськом прошли через них. Богомолки едва держались на ногах, несомненно, что пришли они сюда пешком, проделав с утра, может быть, десяток-другой километров. Все были в длиннополой, неброской одежде, в черных платках и с какими-то выцветшими, полинялыми лицами — настолько внешне одинаковые, что, если бы не разница в росте, отличить одну от другой было невозможно.

Глядя на них, Дмитрий про себя отметил, что все сильно богомольные православные женщины имеют традиционный облик: отрешенный взгляд, тихий бесцветный голос и придурковатый внешний вид. Что делает вера с этими женщинами, если они в миру становятся монашками?

Попадья, матушка Наталья, была женщиной в таком же стиле — черноокая, сухопарая, в туго повязанном платке. Она обращалась к отцу Александру не иначе как «батюшка», припадая на одно колено и целуя полу его одежды, что супруг принимал как само собой разумеющееся.

«Они и в постели так: "матушка", "батюшка"? — подумал Дмитрий. — Хотя, какая, в общем-то, разница, как друг друга называть?»

Лавка матушки Натальи, занимавшая чуть ли не треть новоявленного храма, красочностью и разнообразием продукции могла затмить любой столичный сувенирный магазин. Восседая посреди своих владений, матушка с утра кропала финансовый отчет и потому попросила Дмитрия оплатить молебен в день его совершения.

Внутри храм был светел, но как-то слишком просторен и пуст. По стенам справа и слева, на одной высоте и на равном расстоянии друг от друга были развешены новодельные иконы, лики на которых удивляли надменной чопорностью и... безразличием. Дмитрию подумалось, что если бы здесь висели не эти плоские однообразные лица, а хотя бы детские фотографии, было бы лучше.

К вечеру Дмитрию отвели комнату в деревянном двухэтажном строении за монастырской чертой. Удобств в «номере» было ровно столько, чтобы нельзя было сказать, будто он совсем без удобств. Гостиничный класс одной-единственной совковой звезды. Но для захудалой деревеньки это, по-видимому, был шик.

———

На следующее утро, оплатив молебен и все услуги, Дмитрий отсчитал в пользу храма тысячу баксов наличными. По внешнему виду присутствовавшего при том отца Александра было понятно, что получать подобные суммы ему не внове и что особо щедрым жертвователем он раба божьего Дмитрия не считает.

До молебна оставалось около часа, и Дмитрий решил немного прогуляться. Тропка, уходившая вглубь монастырской территории, привела его к колодцу с целебной водой.

На лавочке чуть левее колодца он заметил двух мужичков — оба были в заляпанных краской робах и самодельных панамках из газеты, оба с жиденькими бороденками, и тоже подозрительно одинаковые. Кто из них паломник, а кто работник, разобрать было сложно. Один мужичок долго уже о чем-то рассуждал, выразительно жестикулируя — похоже, философствовал.

— Безо всего я обойдусь, — донеслось до Дмитрия. — Ничего мне не надо.

— И жить тебе не надо! — брякнул второй мужичонка.

— А вот уж это не тебе решать! Раз дана была мне Богом жизнь, значит, Он что-то имел на этот счет.

— Ничего Он не имел, ошибся и все тут.

— Если уж на то пошло, так мы все — ошибка природы! — провозгласил «философ». — Очень уж мы сложны и странны, чтоб можно было заподозрить в нас что-то логическое, мы больше похожи на ошибки.

Дмитрий остановился в недоумении — из речей двух мужичков трудно было понять, за какой они вообще тут надобностью. Завидев его, и философ, и оппонент дружно замолчали.

Затем первый глубокомысленно изрек:

— Вот как!.. — и развернулся к Дмитрию: — Что, тоже грехи замаливать?

Тот неопределенно повел бровями.

— Знаешь, в чем грешен-то? — продолжал философ.

— Знаю, — хмуро отозвался Дмитрий.

— Тут главное что? — философ поднял палец вверх. — Не столько важно знать, сколько осознать! Когда осознаешь свой грех, тогда и легче станет. Потому как один путь останется: покаяние да молитва. Осознание — оно начало покаяния. Вот!

— Да... шипучими таблетками и сладкими микстурами здесь не потчуют, — добавил оппонент и рассмеялся собственной шутке.

Дмитрий смерил его взглядом и опустил глаза. Бутылка в руках, которую он только что наполнил монастырской водой, уже запотела. Он повернулся и, ничего не ответив, пошел прочь.

———

«...святый Северине Жуховско-ой... призовем в ходатаи перед Богом... и всех святых... о нашем духовном пробуждении... укреплении Православия... и не остави нас... припадае-ем... уповае-е-ем...» — разносилось по храму, акустические параметры которого были узки для звучного баритона отца Александра. Риза, в которую он был сегодня облачен, блистала великолепием.

Дмитрий опустил глаза. Видно такая уж это религия, что в ней непринужденно сочетаются роскошество и аскеза. И всё как всегда, всё пустой звук — молитвы, проповеди, обряды... — непонятно и далеко.

А чего он, собственно, искал? — Всего лишь живую душу, перед которой можно упасть на колени и сказать, не таясь: «Да, грешен, грешен! Помоги, просвети, научи! Объясни, что делать?!»

И вот перед ним тот, кому и положено все это говорить... Но как открыться человеку, которому ты в высшей степени безразличен и который обеспокоен только пределами твоей щедрости?!

———

Дмитрий уезжал из Жухова с тяжелым сердцем. Он ясно понимал, что веры в нем нет и взяться ей неоткуда.

Вера, вера — слово это он слышал здесь отовсюду: «Сила в вере», «Вера спасет», «По вере вашей да будет вам». Но дело-то все было в том, что он не верил никому из этих людей! Да и как мог он ожидать помощи от религии, рассчитывать, что она вернет ему утраченный смысл, если не находил смысла в ней самой, за елейным благолепием видя лишь ханжество и тупоумие.

Авто катилось по полупустой трассе. Местность в здешних краях гладкая, равнинная — ни холмика, ни овражка — не за что глазу зацепиться. Приемник визгливо надрывался, настойчиво требуя: «Купи-продай!.. Купи-продай!..» Все дальше позади оставался Жуховский монастырь...

...А вода из монастырского колодца уже через неделю покрылась такой мутью, что пить ее не стали бы и жуховские паломники...