Интернат, где жил теперь Петр Васильевич, находился в Старом Петергофе, посреди березовой рощи, в чудном месте, которому мог позавидовать любой санаторий.

За короткое время Петр Васильевич превратился в древнего старика. Он не держал теперь на Дмитрия обиды и не проклинал его, хотя прекрасно понимал, что именно сын упек его сюда. Было ли это оттого, что он смирился со своей участью — он и сам не знал. Просто все чувства его притупились, померкли. И ему стало казаться, что не осталось у него уже ни чувств, ни желаний.

Изо дня в день он часами просиживал на стуле у окна, глядя на тоненькие стволы часто посаженных березок, от чего в глазах скоро начинало рябить, и он задремывал тут же, облокотившись на широкий подоконник. Время здесь не имело ни конца, ни края, сливаясь в бесконечную череду никчемных и неразличимых дней: сегодня было, как вчера, завтра, как сегодня...

В одно из таких «вчера-сегодня-завтра» соседу по палате, вечно лыбящемуся детине Витюше, кто-то — наверное, мать — принес целую миску отборной клубники. Витюша лопал ее, сидя на кровати, лопал медленно, с причмокиванием, не переставая при этом ежеминутно потирать руки — занятие, которому он предавался с утра до позднего вечера.

Петр Васильевич сидел напротив и смотрел, как кудрявая Витькина голова ритмично покачивается в такт с процессом поглощения. От дурманного ягодного запаха, расплывшегося по палате, у Петра Васильевича заломило в подчелюстных железах, а во рту появилось пронзительное ощущение кисловатого клубничного вкуса. И вдруг вспыхнуло острое желание посмаковать вот так же клубнички, желание настолько сильное, что Петр Васильевич был подавлен его напором. Он не ожидал, что способен еще так сильно чего-то хотеть.

Солнце из распахнутого окна припекало ему голову, а он все, не отрываясь, смотрел, как Витюша уписывает эту стоклятую ягоду, смотрел ему прямо в рот! Он ни о чем не мог думать, как только о клубнике. Хоть бы Витька скорее сожрал ее. Мочи нет терпеть! Прямо спазмы в горле. Главное, что неоткуда ее сейчас взять... Сдалась ему эта клубника! А все потому, что никто уже не спросит, чего же ему хочется...

И Митька... Эх, Митька! Не придет... да какое там придет — даже не вспомнит, что отец его еще жив, что ему, старому хрычу, еще чего-то охота...

Петр Васильевич сидел, смотрел и не замечал, как по щекам его давно уже катятся горячие, крупные слезины...

———

Время, время... Странные штуки вытворяет оно иногда с людьми, в дни укладывая годы, в годы — десятилетия. А бывает и наоборот — не замечаешь его вовсе. И год пролетает, как один день, а за ним другой, третий — «щелк, щелк!»

С Дмитрием же происходило и то, и другое одновременно: каждый день был до предела забит кипучей деятельностью и, казалось, вмещал в себя 25 часов, но время при этом не переставало нестись вскачь. Так, что Дмитрий даже не замечал, как не по дням, а по часам богатеет.

В жене он души не чаял, потакал ей во всем, не жалея никаких денег. По ее выбору купил вскоре новую квартиру стометровой площади, начал строить загородный дом.

— Мариша, звездочка ты моя путеводная! — повторял он ей. — Это ты приносишь мне удачу.

Стихов Маришка больше не писала, но жизнь у нее была теперь плодотворной и насыщенной. Став в одночасье обеспеченной дамой, она быстро сделала для себя вывод, что деньги — это бумажки, приносящие удовольствия. И принялась тратить их направо и налево на то, что было в ее понимании удовольствием.

Хотя дочка была теперь на попечении гувернантки, а с недавних пор в доме появилась еще и экономка, сменившая примитивную домработницу, Маришкин день был расписан по минутам. Пробежки по бутикам следовали за фитнес-клубами, занятия английским методом погружения сменяли косметические салоны. А сколько времени требовали VIP-премьеры, концерты, вернисажи! Ей уже не нужно было писать статьи о них, но присутствовать полагалось обязательно.

Таким образом, Маришка увлеклась самым благородным трудом на свете — созданием себя самой. И целеустремленно и методично занималась ваянием, влюбленная в новое творение, как Пигмалион в Галатею.

Так уж человек устроен — если он не занят делом, он ударяется в безделье, что тоже есть своего рода деятельность.

———

Последний год выдался для Дмитрия особенно хлопотным. Его фирма, благополучно проглотив парочку конкурентов, стала быстро расширяться, на ходу внедряя передовое ноу-хау и осваивая новые рынки. На сон еще времени кое-как хватало, а вот на выходные...

Маришка скоро это заметила и начала потихоньку мужа пилить. Наконец, в конце августа она распилила его окончательно, и они всей семьей махнули на неделю на Анталийское побережье.

Только уже выйдя из самолета, Дмитрий понял, как устал он за этот год, и как надо ему сейчас отдохнуть и душой, и телом. Жара в Анталии стояла неимоверная, поэтому, не утруждая себя осмотром исторических достопримечательностей, Дмитрий первые два дня оттягивался в номере. Маришка в первый день обежала все магазины. Набив сумки тем, что она благополучно могла приобрести и на родине, и облегчив половину мужниного кошелька, она на время успокоилась и пластом залегла на пляже.

Немного перебрав вечером в баре, Дмитрий на следующий день проснулся позже обычного. Маришка в ванной зализывала солнечные раны. Дочка еще спала. Дмитрий плеснул себе тоника в стакан и устроился на балконе с видом на Средиземное море, растянувшись в глубоком кресле и благоговейно вдыхая еще не успевшую развеяться утреннюю прохладу.

Со всех сторон простиралось небо — такое чистое, такое синее-пресинее, что синее было только море внизу. И стоило чуть прикрыть глаза, как начинало казаться, будто тонкие струйки легкого бриза тут же подхватывают и уносят тебя в эту бескрайнюю синеву. Первозданная идиллия праздного блаженства... — момент самый «подходящий» для того, чтобы мобила призывно заголосила «Полет валькирий».

Дмитрий вздохнул и потянулся к карману.

— Дмитрий Петрович? Вас беспокоят из психоневрологического интерната номер три, — донесся торопливый, будто из другой галактики прорезавшийся голос. — Вы меня слышите?

Дмитрий опустил глаза:

— Я не понимаю, почему вы мне звоните?

— У нас записан номер вашего рабочего телефона. Там мне сказали, что вы сейчас отдыхаете, и дали этот номер.

«А вот это уже совсем необязательно», — недовольно поморщился он.

— Дело в том, — заученно продолжала трубка, — что ваш отец, Забузов Петр Васильевич, скончался вчера в восемнадцать часов. Вам необходимо срочно приехать. Прием медрегистратора с десяти до семнадцати по будням.

Дмитрий молча смотрел вдаль. Чарующая синева распалась, небо и море разлетелись в разные стороны и существовали теперь отдельно друг от друга.

— Откуда вы взяли, что этот человек — мой отец? — тихо проговорил он.

— Но... у нас записано... — запнулась трубка.

— Мы не родственники — у нас даже фамилии разные. Просто я принял участие в его судьбе. Не более того, — спокойно продолжал Дмитрий. — Что вы теперь от меня хотите?

— Значит, вы... отказываетесь его хоронить?

— У меня нет средств хоронить чужих людей! — холодно отчеканил он.

— Хорошо... я так и запишу... — опешила трубка. — Мы обязаны были поставить вас в известность... как родственника.

— Я ведь уже сказал: я не родственник! — рявкнул Дмитрий, раздражаясь на непонятливость регистраторши.

— Просто, вы — единственный, кто записан в графе «родственники»...

— Значит, вычеркните меня из этой графы!

— Получается, вас записали по ошибке?

Дмитрий взвыл и нажал на кнопку отбоя.