Сколько лет прошло с того пасмурного, типично питерского дня, когда они с приятелем шли Конногвардейским (уже переименованным) бульваром, а под ногами у них шуршала чуть присыпанная снежком опавшая листва? ...Десять лет, всего десять...
— Димка, ну как у тебя с отцом?
— По нулям.
— Так ни до чего и не договорились?
Дмитрий покачал головой.
— Не согласен продавать?
— Нет, — нехотя отозвался Дмитрий.
— А через обмен как-нибудь?
— Серега, я уже все перепробовал. Ни в какую — уперся, как пень.
Они прошли еще немного, дружно присели на ветхую скамейку, молча закурили.
— Ты сказал ему, зачем тебе деньги? — снова начал приятель.
— Сказал. Для него это пустой звук. В его время все по-другому было.
— А дача? — продолжал допытываться Серега. — Он же на ней не живет.
— Там тетка пасется — сестра матери — со своим выводком.
— Гони тетку в шею и продавай дачу!
— Да не моя дача, — вздохнул Дмитрий. — Отцовская!
Серега затушил окурок:
— Смотри, Димка... Если не нажмешь сейчас на отца, потом сам локти кусать будешь.
— Что ж мне, убивать его теперь?! — мрачно огрызнулся Дмитрий.
— Ну, не убивать... — Серега состроил кислую мину: мысль приятеля не показалась ему такой уж дикой. — А воздействовать надо повнушительнее.
— А конкретно?
— Да хотя бы... припугнуть.
— Чем?
— Можно залезть в квартиру, инсценировать ограбление... Копыта он сразу не откинет, а вот сговорчивей станет это точно. — Серега поглядел искоса: — Если что — ребят я найду.
— Скользко это все... — покачал головой Дмитрий.
— Мозгуй тогда сам. У тебя есть еще варианты?
Начало надоедливо моросить. Дмитрий поднял воротник пальто.
— Ладно, я подумаю, — сказал он, вставая.
— Думай, но побыстрее — поезд уйдет, — Серега подкатил молнию к шее и выругался: — Да что за гадость — все за шиворот течет!
— Время такое, — усмехнулся Дмитрий.
А время было туманное, не до конца понятное, но перспективы сулило заманчивые. Ветер перемен пьянил тогда многих, хотя мало кто понимал, в каком направлении он дует.
Дмитрий же остро ощутил, что действовать надо быстро, решительно. Трудностей он не боялся и готов был на многое, но... нужны были деньги... Все, что требовалось сейчас, это раздобыть деньги. А ведь они были! Он прямо сидел на них. И это были его деньги. Ну... родительские, конечно... Но разве это не одно и то же? Иногда ему казалось, что они уже лежат у него в кармане. В то время как в кармане болтались какие-то странные крупноформатные купюры, впрочем, ничего уже не стоившие...
На следующий день подморозило, и выпал первый снег — пушистый, сказочно-искрящийся, какой бывает разве что в детстве. Но такого удивительного снега Дмитрий почему-то не помнил. В детстве, когда все так прекрасно и замечательно, когда все искрится и сияет внутренним светом... — нет, не помнил... Раньше те же искорки горели, но блестками на вате под новогодней елкой — ровно, аккуратно, прибрано. И все вокруг тогда было каким-то чересчур прибранным, причесанно-правильным и... ненастоящим.
А сегодня — такая красота! Так светло и чисто, что захохотать бы да повалиться в этот снег!
Но Дмитрий даже не замедлил шага — он торопился на свидание.
Новая его деваха, Маришка — какая она вся ладненькая, крепенькая — ягодка-черешенка! Да не всякому по зубам — себе на уме. Такую сразу лапать не станешь. И упустить жаль. В ресторан бы ее сводить... Да на какие? По улицам уже наболтались. В идеале: привести бы ее сейчас домой... Но там — безвылазно отец со своим любимым занятием — совать нос в чужие дела.
Дмитрий представил, в каких красках все будет выглядеть, приведи он девушку домой, и лицо у него перекосилось.
Маришка ждала его в Адмиралтейском (еще непереименованном) саду у памятника Пржевальскому или, как она в шутку его величала, «Сталина с верблюдом».
— Зима... — улыбнулась Маришка, подставляя ладошку падающим снежинкам.
Они уселись вдвоем напротив памятника.
— Тебе не холодно? — Дмитрий провел рукой по ее спине.
— Нет. Мама летом шубку прислала — теперь в ней буду ходить. А вот прошлую зиму всю в куртке пришлось — так был полный трындец!
Дмитрий покачал головой:
— Пишешь такие стихи, что без университетской подготовки их не поймешь, а словечки у тебя иногда, как у завзятой пэтэушницы.
— А я и есть пэтэушница, — хмыкнула Маришка, — и по квалификации швея-мотористка. Третий разряд! Правда. Я, как приехала, чтоб зацепиться, пошла в швейное училище. У них была небольшая общажка, и они брали иногородних.
— Выходит, ты — лимитчица? — вытаращил глаза Дмитрий.
— Выходит, — хитро подмигнула Маришка. — Ой, у нас девчонки учились отовсюду, были и здешние — из области. Заводные! Частушки голосили: «Не старайся, не стучи калошами, все равно не поцелую — морда, как у лошади!» — пропела она, адресуясь к неутомимому путешественнику.
Дмитрий засмеялся.
— Я от них не только этому — многому научилась.
— Например?
— Например, спокойно относиться к свинским условиям существования: душной живопырке на десять кроватей с единственным покосившимся шкафом, туалетом с сорванными кранами и без признаков дверей; к отсутствию утюга — один был на три этажа. Научилась трескать немытыми руками горячую картошку с домашним салом и сырым луком, разложив все это на потрепанном учебнике. А еще... трехэтажному мату! Ты не смейся. Такие витиеватые изыски тебе и во сне не снились!
— И часто теперь применяешь? — с улыбкой спросил Дмитрий.
— Нечасто, но приходится. Когда доведут. Вот позавчера на курсах послала дуру-историчку — вздумала читать мораль о вреде курения! — с возмущением отчеканила Маришка.
Дмитрий глянул на нее с восторгом:
«Нет, Маришка все-таки класс! Такие на дороге не валяются. Сколько в ней напора, энергии! Приехать в шестнадцать лет из солнечной Феодосии, из-под вполне благополучного родительского крыла в слякотную северную столицу, чтобы именно здесь искать свое призрачное счастье... Меня бы на такое не хватило».
— Смотри, — сказал он, заботливо поправляя ей шарфик, — наживешь себе врагов — завалят на вступительных.
— Меня в этом году все равно не возьмут — у меня еще нет публикаций.
— Почему? У тебя ведь чудесные стихи! Ты их посылала куда-нибудь?
— Спроси лучше, куда я их не посылала.
— Неужели не взяли? — удивился Дмитрий.
Маришка покачала головой:
— Я и статьи писала, и рецензии пробовала. Принесла в редакцию, а мне там говорят: «Пишете вы бойко и увлекательно, но... непонятно, о чем это?» Попыталась растолковать. Редактор нахмурился: «Мне не надо объяснять, я и так все понимаю, а вот читатель может не понять. И, что еще хуже, понять неправильно...» И про стихи то же самое говорят. Но я уяснила лишь одно: если бы я была племянницей этого редактора, моими статьями давно бы пестрели первые полосы! И вообще... — Маришка обиженно замолчала и потянула Дмитрия за рукав: — Давай пройдемся. Сидеть холодно.
Они пошли вдоль заснеженного проспекта к посеребренному инеем Исаакию, свернули направо, к Медному всаднику. От Невы потянуло холодком. Снежинки повалили проворнее, на лету превращаясь в маленькие злые колючки. Маришка раскраснелась и, надув губки, молчала.
— Мариш, у тебя получится! — попытался ободрить ее Дмитрий. — Я уверен! Не может не получиться. Ты же... ты талантливая! И потом... — он обнял ее за талию, — ты такая красивая... А красота это пропуск — куда угодно.
— Ты прав. — Маришка натянула рукавички. — Красота это пропуск... солидный, в красном кожаном переплете, за подписью Господа Бога, но... недействительный без печати удачи.
— Всего-то? Сейчас сделаем! — Дмитрий заправски дыхнул на воображаемую печать.
Маришка прыснула:
— Да и не такая уж я красавица. Я... смазливая. И похожа на Ольгу Аросеву.
— Ты что? — возмутился Дмитрий. — Это же какая-то взбалмошная лупоглазая старуха!
— У меня взгляд, как у нее...
— Да никакого сходства!
— ...и рот, — продолжала Маришка, изучая премудрости вздыбленного коня, до блеска надраенные какими-то шкодниками.
— Будешь говорить ерунду — любить перестану! — погрозил ей Дмитрий.
— Ну да! Глупых баб еще больше любят, — развеселилась Маришка. — Вот специально буду нести всякую околесицу, чтоб проверить.
— Кто тебе внушил эту глупость? — Дмитрий взял ее за локоть. — Вздорные дуры никому не нужны. И то, будто женятся не на красивых и умных, а ищут хозяйку в дом — тоже чушь.
— Посмотрим еще, на ком ты женишься, — озорно подмигнула Маришка.
— На тебе и женюсь.
— Ого! Меня-то хоть спросишь?
— Ну... вот...
— Что: «вот»?
— Вот и спросил... — заморгал Дмитрий, обрадованный тем, что так просто и неожиданно объяснился.
Маришка засмеялась и дала себя поцеловать.
— И мы хрястнем об него бутылкой шампанского? — зажмурив глаза, махнула она в сторону Медного всадника.
— Обязательно хрястнем!
Теперь уже, хочешь не хочешь, надо было вести Маришку домой. Сделать это в отсутствие отца было непросто...
Их трехкомнатная квартира в доме престижной еще недавно 167‑й серии находилась на улице Кораблестроителей.
Отец Дмитрия — Петр Васильевич — родился и вырос на Васильевском. Поэтому, когда в середине семидесятых появилась возможность вступить в ЖСК, решающим аргументом оказалось месторасположение нового дома.
Хотя военным Петр Васильевич не был, служил только в годы войны и всю жизнь проработал в строительной организации, он любил по-военному четкий распорядок, а прежде всего — субординацию. На работе за не всегда уместную прямолинейность — как начальники, так и подчиненные — любовью Петра Васильевича не жаловали, и устроив ему шесть лет назад пышные проводы на пенсию, на следующий день спокойно вздохнули.
Когда жива была мать, она умело сглаживала острые углы отцовского характера, и ее стараниями в семье царили лад да совет. Без нее все у них пошло не так. После смерти своей ненаглядной Кати Петр Васильевич заметно сдал, ходить стал, опираясь на дубовую палку, но командных высот в семье терять не собирался.
Хотя у Дмитрия, естественно, была отдельная комната, отец считал, что в своей квартире он может заходить куда и когда угодно. Попросить же его по-человечески: «Пап, не заходи, пожалуйста, мы одни хотим побыть» — не имело смысла. Он тут же начал бы причитать: «Конечно, старики всем мешают, говорить с нами уже не о чем, интересы не те!» и тому подобное. Или пообещал бы, что не войдет, а потом вломился бы, как будто нарочно, в самый неподходящий момент. И вместо романтического свидания получится скверная перебранка.
Все это Дмитрий уже проходил, и неоднократно: после знакомства с отцом все его девушки быстро куда-то исчезали. Правда, ни об одной из них Дмитрий долго не тужил. Но с Маришкой иначе...
Угодить Петру Васильевичу было трудно. В перемол — в лучшем случае — могло пойти все, что угодно: от длины юбки и лохматой челки до отсутствия познаний в интересовавших его темах. А если бы Маришка ему вовсе не понравилась, он, не стесняясь, сказал бы ей об этом прямо в лицо. Уж что-что, а резать правду-матку Петр Васильевич любил и считал это большим достоинством.
Благодаря тяжелому характеру он умудрился в последнее время перессориться даже со своими фронтовыми друзьями. И с годами все больше стал походить на брюзжащего бирюка.
О том же, чтобы оставить Маришку на ночь, и речи не шло! Такое трудно было даже представить. Кроме прочего, Дмитрий опасался, что на Маришку могут произвести неприятное впечатление некоторые отцовские привычки, как-то: звучно поплевать на пальцы, переворачивая страницы, или громогласно высморкаться.
Нет, приводить Маришку домой было решительно нельзя! Лучше уж уломать Серегу, чтоб взял в воскресенье билеты в кино на всех своих на какой-нибудь двухсерийный, подлиннее... А дальше? Дальше надо было срочно что-то придумывать.
Пока Дмитрий подготавливал площадку для «первой встречи», неожиданно подвалила удача. Хотя до Нового года оставалось еще три недели, Петру Васильевичу позвонили из его ветеранской организации и попросили зайти за подарком. По прошлогоднему опыту Дмитрий прикинул, что на полдня можно рассчитывать.
— Проходи! — Дмитрий распахнул перед Маришкой дверь.
Та осторожно переступила через порог и остановилась, с королевским достоинством ожидая пока он снимет с нее шубу. Дмитрий засуетился, боясь показаться неловким.
— Проходи, проходи, — повторил он, развешивая шубу на плечиках.
Маришка сделала несколько шагов и встала в дверях гостиной, с кислым любопытством рассматривая их разностильную мебель всех эпох советской власти — от массивного комода 30‑х годов и радиолы на тоненьких ножках 60‑х до безликого серванта 80‑х. Потом перевела взгляд на плотно завешенную фотографиями стену над диваном. Дмитрий сразу понял, что Маришке не нравится их квартира, обставленная его матерью и еще хранящая в своем убранстве следы ее рук.
— Чаю хочешь? — брякнул он, стараясь сгладить впечатление.
Маришка покачала головой.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — попытался он уманить ее в свою комнату.
Но Маришка даже не обернулась, продолжая критически оглядывать гостиную.
— Мне здесь нравится. Тут как в музее. А это кто? — Она подошла к стене и ткнула пальцем в ободок круглой рамки.
— Тетка, материна сестра... и это тетка... Мариш, — он взял ее за руку, — пойдем, а? Неинтересно это.
— Почему? — запротестовала Маришка, высвобождая локоть. — Я очень люблю альбомы с фотографиями, а тут даже листать не надо. А кто это? — она указала на большой фотопортрет посередине.
— Мой брат.
Маришка вскинула глазки:
— Ты не говорил, что у тебя есть брат. Он с вами живет?
— Он погиб... давно... несчастный случай в метро.
— А он совсем на тебя не похож... — протянула Маришка, продолжая разглядывать портрет.
— Вернее сказать, что это я на него не похож.
— Да, конечно... прости!
Маришка перешла к изучению верхнего ряда снимков, а Дмитрий следом за ней задержал взгляд на портрете брата. Наверное, это была одна из последних его фотографий — он к тому времени заканчивал второй курс института...
Владимиру Забузову шел 21-й год, когда он, торопясь в утренней толчее, оступился на платформе. И не думали не гадали Петр Васильевич и Екатерина Степановна, что вместо положенных внуков придется им на пятом десятке соображать себе поскребыша.
Удивительно, но именно этому брату, которого Дмитрий никогда не видел — и не мог видеть! — а вернее, как ни дико это звучит, его гибели он обязан был фактом своего рождения.
И правда, не похож... А мать всегда говорила, что очень похож... может, ей просто хотелось, чтоб так было? В братнином лице читались воля, уверенность, а у Дмитрия все черты мягче, спокойнее. Брат учился в Финансово-экономическом. А Дмитрий еще и не поступал, хотя уже старше, чем брат на этом фото.
Если бы мать была жива, она настояла бы, чтобы он сразу после школы поступал в институт. Но по злому стечению обстоятельств она заболела весной в тот год, когда Дмитрий заканчивал 10‑й класс, а умерла, когда он сдавал последний экзамен — по химии. Так они с отцом сразу остались «без глазу»...
Осенью Дмитрий, не особо утруждаясь, сунулся в какой-то техникум, названия которого даже не запомнил, и через полгода загремел оттуда в армию. Отец ничего худого в том не видел, наоборот, считал бы позором, если бы его сын не служил. Дмитрию пофартило не попасть в Афганистан — в тот год уже начали выводить войска. Благополучно избежал он отправки и в другие горячие точки, прослужив почти все время недалеко от дома. Никаких особых изуверств за годы службы припомнить не мог, время в армии пролетело быстро и незаметно.
Вернувшись через положенные два года, в техникум Дмитрий уже не пошел. По совету соседа-одноклассника стал работать сначала в жилконторе недалеко от дома, потом перешел в располагавшееся в том же помещении СМУ. Работа не обременяла, но и не радовала.
Еще через полгода приятель перетянул его в кооператив, производивший крепежные изделия, который вскоре переориентировался на изготовление пластмассовой кухонной утвари. В перспективах предприятия было уже варить туалетное мыло для населения. Но, не успев осуществить грандиозный замысел, многообещавший кооператив в преддверии нового 1992 года закрылся. Дмитрий не шибко горевал по этому поводу: хотя денег там платили побольше, погоды они не делали. И желания еще были очень далеки от возможностей.
А так хотелось дело! Свое! И чтоб все самому, и чтоб не путался никто под ногами. А если честно, то хотелось всего и сразу.
Дмитрий вздохнул и поглядел в пол. Нет, не получилось из него повторения брата... пока не получилось...
— Это твой отец?
Дмитрий посмотрел на пожелтевшую фотографию в умело выпиленной деревянной рамочке, на которую указывала Маришка.
— Так точно! — шутливо взял он под козырек, радуясь возможности перейти на несерьезный тон. — Старший сержант Петр Забузов собственной персоной!
— Так значит, если я выйду за тебя, то буду За-бу-зо-ва? — протянула, покачав головой, Маришка. — Фу! Неграмотная какая-то фамилия. Все равно что А́рбузова.
Дмитрий удивленно посмотрел на нее:
«Всерьез говорит, или нет — опять не поймешь. В самом деле, что ли, готова замуж выйти "за фамилию"?»
— У меня другая... по матери, — насупившись, тихо сказал он.
— Да? — отозвалась Маришка, но дальше расспрашивать не стала: «Чего обиделся? Шуток не понимает. Примитивный народ, эти мужики!»
Почему Дмитрию в метриках записали фамилию по матери, он и сам не знал — вроде бы и не в традициях их семьи, где всё всегда было чин чином. Может быть, мать решила таким образом «обезопасить» своего ненаглядного Митеньку от судьбы потерянного сына? И почему у матери осталась ее девичья фамилия, тоже непонятно — разве что по какой-нибудь несуразной случайности.
Так или иначе, Дмитрий с рождения носил фамилию Рындин.
— Пошли все-таки чай пить, — наконец решительно произнес он. — С пирожными!
— Надо было сразу говорить, что с пирожными, — засмеялась Маришка.
Дмитрий поглядел в окно и вздохнул. Вчера еще здесь была Маришка... они сидели — рука в руке... так хорошо было... и так мало!
Он подошел к стенке и нажал на магнитофонную клавишу.
«...Эх, повремени, повремени... Всё не так, как надо!..» — донеслась оттуда знакомая и очень подходящая сейчас мелодия.
Да уж, повременил он достаточно. Всё! Баста! Тянуть больше нельзя. Надо поговорить с отцом сегодня же. Окончательно!
Петр Васильевич без стука открыл дверь его комнаты:
— Выключи хрипуна!
— Папа, это же Высоцкий, — устало отозвался Дмитрий.
— Я сказал — выключи!
— Он о войне поет. Его все ветераны любят.
— Кого? Алкаша этого? Чтобы кто-то из моих однополчан его слушал?! Да кому он нужен? Хрипун! — разошелся Петр Васильевич. — О какой такой войне он поет? Он в окопах мерз, порох нюхал?
Дмитрий молчал, исподлобья глядя на отца.
— Убери! — повторил Петр Васильевич. — Пока я твой магнитофон на помойку не снес.
Дмитрий вздохнул и крутанул ручку до щелчка.
«Сейчас или никогда!»
— Папа... мне нужны деньги... очень нужны! Я тебе говорил...
Петр Васильевич как всегда нахмурился и произнес:
— Что ж? Руки есть — иди работай.
«Господи, сколько раз он еще это скажет?!» — взвыл про себя Дмитрий.
— Послушай, давай продадим дачу, — выпалил он.
Отец остолбенело уставился на сына.
— Ты же еще при маме говорил, что надо бы ее продать, что один расход от нее.
— Никогда я такого не говорил! — взъерошился Петр Васильевич. — Продать! Да в этом доме еще моя бабка Пелагея жила! Пе-ла-ге‑я... — Петр Васильевич перевел дух. — ...Имена-то какие раньше были. Песня! А теперь все имена какие-то тусклые. Кто вот из друзей твоих додумается так дочку назвать? То-то!
«Надо говорить сейчас. Другого выхода нет», — решил Дмитрий.
— Тогда... мне нужен раздел ордера.
— Ч-что?.. — не понял отец.
— Я хочу продать свою часть площади.
Петр Васильевич медленно покачал головой и взялся за ручку двери.
— Убирайся!.. — прошипел он.
— Я все равно получу... через суд... я имею право... — залепетал Дмитрий.
— Нет! Не будет этого, пока я жив! — Петр Васильевич развернулся и вышел из комнаты — разговор был окончен.
— Ты вечно будешь жив! — крикнул ему вдогонку Дмитрий.
— Ах, ты, гаденыш! — заорал на всю квартиру Петр Васильевич, так, что зазвенели в серванте материны любимые чашки. — Смерти моей захотелось?!
Через пару минут Дмитрий, хлопнув дверью, выбежал на улицу, а Петр Васильевич, сотрясая воздух дубовой палкой, продолжал что-то кричать ему вслед.
В распахнутом пальто Дмитрий влетел в Серегину квартиру, и не раздеваясь, плюхнулся на стул в кухне.
— Всё! Сил моих больше нет! Придумай что-нибудь. Что ты там предлагал? Попугать? Не получится: во-первых, не из пугливых он, потом... — Дмитрий замолчал и в сердцах махнул рукой.
— Надо, чтоб он всю собственность переписал на тебя, — сказал Серега.
— Его теперь ни кнутом, ни пряником не заставишь это сделать.
— Ничего, не волнуйся, заставим, — заверил приятель. — Предоставь это дело мне. У меня ребята проверенные, есть и юрист знакомый. Обставим все дело так — комар носа не подточит!
— Нет... не надо... — испуганно пробормотал Дмитрий.
— Не боись: никакой мокрухи! Папочка потом тебе сам спасибо скажет. Ну, по рукам?
Дмитрий с сомнением качнул головой и поднял руку ладонью вверх.
Дмитрий шел сегодня домой с неприятным чувством — было немножко стыдно, а больше — противно. Во внутреннем кармане пиджака непривычно шуршали плотные листы бумаги, подтверждавшие его право на собственность.
— Ну, Серега, — сказал он приятелю, забирая у того документы, — я теперь у тебя в долгу.
— Ладно, как-нибудь сквитаемся, — ответил Серега. — Юриста только отблагодари — еще пригодится.
— Конечно. Я тебе вечером позвоню.
Дмитрий все еще не верил себе: до чего быстро и без запинок все вышло. Но чем ближе он подходил к дому, тем меньше уверенности в нем оставалось.
— Митька! Уморить меня надумал?! — хриплым шепотом встретил его отец.
— Бредишь ты? — рявкнул Дмитрий.
Он посмотрел на отца и поежился. Вид Петра Васильевича напугал бы сейчас любого: волосы всклокочены, измятая рубашка косо застегнута на одну пуговицу, руки трясутся. Он смотрел на сына затравленным, одичалым взглядом, готовый в любую минуту пойти в рукопашную.
— Митька... я тебя засажу! И дружков твоих! — продолжал отец, наступая на Дмитрия. — Этот дом не твой! И ничего тут твоего нету! Понял?! Ничего!
Дмитрий оторопело попятился:
— Что ты мелешь? Ты же сам все переписал на меня. Забыл что ли?
— Ничего я не переписывал... — задыхаясь прохрипел отец. — Я на тебя управу найду! — И Петр Васильевич решительно двинулся на сына, замахнувшись на него палкой.
Дмитрий отпихнул отца на диван и выскочил в коридор.
«Вот так история! Сейчас соседи сбегутся. Надо что-то делать», — думал он, крепко держа ручку двери, в которую уже барабанил отец. Потом, отдышавшись, поднял телефонную трубку и, зажав ее у уха, набрал «03»...
После месяца пребывания в психиатрической больнице Петру Васильевичу был поставлен диагноз с певучим названием «сенильная деменция», что в переводе с медицинского означало: «старческое слабоумие». Он был признан недееспособным и вскоре помещен в специнтернат на полное государственное обеспечение — Серегин юрист и на этот раз не подвел.
С продажей квартиры поначалу вышла заминка. Но вот дачу — вполне крепкий еще дом в Токсово — удалось продать сразу и выгодно. Худо-бедно, задел был! И Дмитрий, не теряя времени, все до копейки бухнул в начало своего бизнеса.
Он трудился теперь от зари до зари. Пахал, что называется, и за себя, и за того парня. Работа спорилась. Недостаток опыта возмещался избытком энергии, отсутствие необходимых знаний — сметливостью и умением быстро ориентироваться в людях и ситуациях. Дело пошло!
На личном фронте тоже все складывалось удачно: Маришка любила — на сентябрь наметили свадьбу. Едва успела отгреметь умноженная тремя десятками пьяных глоток традиционная свадебная здравица, как вскоре появилась и первая доченька, Машенька — аппетитный розовощекий ангелочек с золотыми кудряшками.
Жизнь завертелась новая, яркая! Дмитрий летел вперед без оглядки; вспоминать, что вчера еще все было совсем по-другому, было некогда и незачем. Да и точно: жизнь будто сейчас только и началась, а до этого было так... невзаправду.