Из-за линии фронта прибыли связные. Они принесли ряд ценных указаний о развитии массовой диверсионной работы, о развертывании партизанского движения. В обращении ЦК КП Белоруссии ко всем партизанам, в директиве Витебского обкома партии и письме политуправления фронта, адресованных нам, указывалось на серьезность обстановки, создавшейся на фронтах Отечественной войны, и на необходимость тщательной подготовки к партизанской войне в зимних условиях.
Мы с огромной радостью читали весточки с Большой земли, свежие газеты. Сразу же прибавилось работы и нашим агитаторам: новости о положении на фронтах, о героическом труде в нашем тылу надо было срочно донести до всех партизан и до широких масс населения.
В последние дни отряды Россонской группы провели несколько небольших операций, погоняли как следует полицейских и немцев, которые кое-где пытались вылезти из своих гарнизонов. Родион Охотин доложил, что создана артиллерийская батарея в составе четырех орудий. Отряды тоже росли успешно.
На военном совете мы подвели итоги проведенным операциям, обсудили, как будем выполнять новые указания командования. Решили всемерно усилить диверсионную работу, в частности на базе склада мни и снарядов» обнаруженных у деревни Федотово, организовать фабрику по выплавке тола и подготовке взрывчатки.
Варфоломей Яковлевич Лапенко предложил:
— Давайте пошлем агитгруппы по району, каждой придадим по два-три автоматчика в полной военной форме. Пусть они походят по деревням, расскажут об обстановке на фронтах, поведут агитацию против сдачи хлеба противнику да заодно будут собирать средства в фонд обороны.
— И поднимать народ на вооруженное восстание, — добавил я, соглашаясь с Лапенко. — Это будет хорошим подкреплением операции на платформе Бениславской.
— Видно, пора подумать о ликвидации последних гарнизонов в Россонах и Клястицах. Этим мы решим сразу все проблемы, — задумчиво произнес командир бригады Андрей Петраков.
Предложение о посылке агитгрупп всем понравилось, и мы решили немедленно организовать их. В агитгруппы были включены фронтовики Георгий Казарцев, Шайхуш Нигамаев, Виталий Бармичев, Клавдия Николаева, Екатерина Ковалева, Николай Ефимов, Аркадий Семячкин, Иван Синельников, Иван Фролов, Дмитрий Веселов и другие бойцы и командиры.
Екатерина Ковалева
Вечером я зашел в палатку к Лапенко, чтобы договориться о деталях работы наших агитгрупп.
— Знакомьтесь, — Варфоломей Яковлевич кивнул на сидящего у него в палатке такого же черноволосого, как и он, средних лет мужчину.
— Василевич Ефрем Петрович, председатель Россонского райисполкома, — любезно поздоровался он.
— Вот и хорошо. Скоро разобьем Россоны — и Советская власть на местах, — в тон ему пошутил я.
— Скорей бы! Вот тогда мы тут развернем настоящую работу, — обрадовался Василевич.
Вместе с Василевичем и Лапенко мы долго обсуждали различные текущие вопросы организационной и партийной работы в этих местах. Лапенко высказал мысль, что для лучшей координации действий нашей бригады с соседними и для установления регулярной связи с партийным руководством надо сходить в штаб фронта и обком партии.
На следующий день, следуя на создаваемую «фабрику взрывчатки», я рассказал о вчерашнем разговоре командиру бригады.
Так незаметно, за разговором, подъехали к полянке, где партизаны организовывали выплавку тола.
Вдруг Андрей Петраков, спрыгнув с телеги и испугав меня, закричал во весь голос:
— Вы что делаете? На воздух хотите взлететь, черти?!
Посреди поляны длинной лентой горел костер, над которым было подвешено около десятка крупнокалиберных снарядов. Из головных отверстий снарядов вытекали струйки буроватой жидкости, которая тут же остывала в расставленных на земле формах. Рядом лежали штабеля боеприпасов, артиллерийского пороха. Тут же суетились партизаны, обслуживающие «мастерскую». В сторонке проводились занятия на «курсах» минеров.
Алексей Строилов, возглавлявший всю эту кухню, хотел было отдать рапорт, но командир бригады угрожающе сунул ему кулак под нос.
— Ты что, растяпа, тут делаешь? В пяти метрах от вэвэ огонь разожгли! Людей угробить хотите! Сейчас же потушить костер! Осторожней!
Пока тушили костер и ссыпали порох в мешки, Андрей Петраков ходил по поляне и по-хозяйски отдавал распоряжения, придираясь к каждой соринке, к каждому маленькому недостатку. Потом мы разметили территорию «мастерской», указав места для костров, складов снарядов, бомб и пороха, разместив каждый склад на должном расстоянии друг от друга.
Для мешков и скрынок с порохом соорудили шалаш, покрытый еловой корой.
Алексей Строилов
Когда все это было закончено, Петраков сказал Алексею Строилову:
— Хочу принять экзамен у этой вот группы минеров. Вы уже научили их чему-нибудь?
Партизаны, захватив с собой мотки бикфордова шнура, мины, слитки плавленой взрывчатки, обломки рельсов, направились на берег речки. Здесь Андрей Петраков по очереди начал заставлять минеров снаряжать заряды, мины, закладывать их под «железную дорогу», поджигать шнуры, одновременно требуя объяснения каждого движения. Опытный инженер-подрывник не упустил ни одной малейшей ошибки, ни одной неточной фразы. Один молодой партизан, желая блеснуть своей осведомленностью в подрывном деле, лихо схватил моток шнура, взял горсть запалов и потянулся к брускам взрывчатки. Его тут же остановил командир бригады:
— Что ты делаешь?..
Партизан опешил немного, взрывчатку не взял, положил запалы.
— Б-беру шнур…
— Ну так и говори: берем бикфордов шнур.
— Дальше что?
— Отрезаем кусочек.
— Какой кусочек?
— Вот такой.
— Сколько сантиметров? Зачем этот кусочек? Сколько времени необходимо, чтобы поджечь и уйти в ближайшее укрытие? Сколько сантиметров шнура сгорает за секунду?
Юноша, растерявшись, кое-как ответил на вопросы, а потом прикусил кромки запала зубами.
— Что ты делаешь?
— Обжимаю…
— Разве так обжимают! Ты же без челюсти останешься! Строилов, чему людей учишь? Подрывник ошибается один раз в жизни. А ведь запал имеет большую взрывную силу, способную убить человека, там гремучая ртуть. Вы знаете, сколько людей гибнет от неосторожного обращения с оружием? — так Андрей Петраков прорабатывал «студентов».
Мы испытали самодельные мины. Плавленная взрывчатка не рвалась. Петраков привязал запал к кусочку стандартной шашки, выковырял ножом ямку в плавленном слитке, вставил туда запал и все это заложил под корни дуба. Мощный взрыв потряс окрестности, кряжистое дерево подпрыгнуло над землей, расколовшись пополам. Землю из-под корней разметало во все стороны, а дерево не рухнуло, так и осталось стоять огромным циркулем, опираясь расщепленными половинами на паутину ободранных корней.
— Значит, детонация капсюля слаба для плавленного тола, — подытожил командир бригады, — надо усилить ее: добавить граммов пятьдесят — сто стандартного взрывчатого вещества. Сколько выплавили тола?
— Килограммов триста пока что, — ответил Алексей Строилов.
— Для начала неплохо. Теперь запасемся взрывчаткой на целый год. На вас, товарищи, вся наша надежда!
— Вот голова! — шептал своим товарищам молодой партизан, сдавший экзамен «самому» Петракову. — С таким комбригом в огонь и в воду не страшно идти.
Партизанский отряд имени Щорса принимал присягу. Перед гробом умершего от ран Огурцова все замерли по стойке «смирно». Первыми клялись на верность Родине раненые. Командир отряда Петр Машеров, прижимая подвязанную белоснежной лентой бинта руку, зачитал текст присяги. За ним принимал присягу Владимир Щуцкий. Раненный в грудь, он полулежал на самодельном шезлонге и читал медленно, с остановками. Затем присягали командиры — братья Петр и Николай Гигилевы, Владимир Хомченовский, медсестры Полина Голанова и Мария Шаркова, взводные, отделенные, рядовые.
Торжественно длились минуты, каждое слово клятвы наполняло сердца партизан личной ответственностью за судьбу Родины и лютой ненавистью к оккупантам. Вот текст нашей партизанской присяги:
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды красных партизан, принимаю эту присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все приказы командиров, комиссаров и начальников, идущие на укрепление нашей Родины — Союза Советских Социалистических Республик.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Родине и рабоче-крестьянскому правительству.
Я, красный партизан, клянусь защищать мою Родину мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни.
Если же по злому умыслу я нарушу эту присягу, то пусть меня постигнет суровая кара Советского закона — расстрел».
После принятия присяги отряд имени Щорса, как и другие отряды бригады, значительно усилил удары по врагу. Наша бригада в составе трех групп (полков), действующих соответственно на территории Россонского, Дриссенского и Освейского районов, уже насчитывала 22 отряда. Отряды, правда, были еще небольшими. В них каждый день формировались новые взводы, диверсионные группы, артиллерийские батареи. Но, несмотря на это, гарнизоны врага, подвергнутые круговой партизанской блокаде, чувствовали себя неважно. Словно затравленная стая диких зверей, метались гитлеровцы в поисках вывода из блокированных партизанами гарнизонов. К этому времени фашистов уже выбили из местечек Освея, Сарья, из деревень Кохановичи, Юховичи, Горбачево, Краснополье. Все шоссейные дороги в этих районах были выведены из строя. Перепуганные огнем партизанской артиллерии и внезапными налетами и засадами, гитлеровцы в Россонах и Клястицах по ночам забирались в блиндажи, где находились до рассвета в состоянии полной боевой готовности. А днем на шоссе, соединяющем Россонский гарнизон с Полоцким, можно было наблюдать своеобразное передвижение этих вояк. Около тридцати гитлеровцев медленно двигались колонной по одному на расстоянии двадцати — тридцати метров друг от друга. Внезапно направляющий приседал, озираясь по сторонам. Его примеру следовали остальные. Затем быстрый рывок вперед и снова приседание. Каждый малейший посторонний шум вызывал страх у врага. Услыхав одиночный выстрел, произведенный где-то вдали, гитлеровцы шарахались в придорожную канаву, открывая беспорядочную стрельбу во все стороны. Партизаны, наблюдая в засаде за таким «маневрированием» гитлеровцев, смеялись от души.
Но никакие меры предосторожности не могли уберечь оккупантов от справедливого возмездия. Не было дня, чтобы партизанский пулемет не подкосил такую «гусиную» колонну или чтобы не взорвалась мина на шоссе, уничтожив вражеские автомашины.
Гитлеровцы, наверно, не на шутку перепугались. Во второй половине августа в деревню Селявщина, что в восьми километрах южнее Россон, прибыл большой карательный отряд фашистов численностью в 800 человек. Было ясно: гитлеровцы готовят крупную операцию.
Получив данные разведки о концентрации карателей, командир бригады Андрей Петраков принял решение предупредить врага и обстрелять из партизанской артиллерии Россоны. Тем самым демонстрировалось нападение на фашистский гарнизон крупных сил партизан. Мы предполагали, что карательный отряд, услыхав стрельбу, обязательно двинется на помощь Россонскому гарнизону. А вот тут-то карателей и должна была подстерегать засада на большаке между Россонами и Селявщиной, южнее деревни Альбрехтово.
И вот на рассвете 20 августа, осуществляя приказ командования бригады, партизаны отряда под командованием Козловского начали демонстрировать наступление на Россоны, а 76-миллиметровая пушка открыла огонь по гарнизону.
В дальнейшем все развивалось по нашему замыслу. Каратели, услыхав артиллерийскую стрельбу, сразу же поспешили на помощь Россонскому гарнизону и попали в ловушку. Как только гитлеровцы вошли в сектор обстрела, раздались дружные партизанские залпы изо всех видов оружия. Метким огнем партизаны уничтожили более ста гитлеровцев. В панике каратели отступили в сторону Полоцка. Партизаны захватили большие трофеи, ряд важных документов, в том числе и много писем, принадлежавших карателям.
Сразу же после операции, разбирая захваченные документы и письма, я вспомнил о Борисе Львовиче Айзенберге и тут же направил Казарцева за ним в Дриссенскую группу отрядов.
Через день Айзенберг был у нас. Он и прочитал нам ряд писем и документов.
Старший стрелок Франц Клайнхаппель писал в своем письме от 18. 8. 42 г. Пеппи Клайнхаппель:
«Здесь все мирное население из деревень выселилось со скотом и всем имуществом к партизанам в леса. Они ежедневно нападают на нас со всевозможным оружием, обстреливают нас. Когда мы ездим на лошадях на станцию за почтой и продуктами, на нас нападают по семь-восемь раз, к тому же закладывают мины, на которых уже много подвод, людей и лошадей взлетело на воздух… Часто не проходит и четверти часа без обстрела, по ночам лежим в окопах из страха быть захваченными врасплох… С партизанами мы не справимся. Их с каждым днем становится все больше».
Почти о том же свидетельствует и письмо ефрейтора Людвига Лянда от 17.8.42 г., адресованное брату Францу:
«…Я допускаю, что у тебя много работы, то же имеет место и у нас, к тому же мы никогда не гарантированы от пули. В иную ночь нам вообще не приходится спать, так как нужно быть настороже… Такое с нами еще никогда не случалось, нас обстреливают по шесть раз в день из гранатометов… Все время ведем бои с партизанами. Хуже всего то, что мы очень далеко от железной дороги. А при каждой нашей попытке попасть на железную дорогу партизаны выводят шоссе из строя либо заваливают их деревьями, и когда мы начинаем уборку, поднимается стрельба. Часто они нападают на нас в пути. У нас теперь большие потери, тем более что часто и машины взлетают на воздух. Наш батальон уже основательно потрепан».
А вот письмо того же автора к Вилли Зементанер:
«…Ты все еще работаешь на транспорте и доставляешь еду своей роте, причем вас постоянно обстреливают… Во многих деревнях, где мы бываем, нет вообще мирного населения… Все мирное население стало партизанами. Завтра должно прибыть пополнение, но мы предпочли бы его не получать, тогда была бы надежда, что нас уберут отсюда… К тому же боимся зимы, так как мы уже почувствовали однажды, что это такое».
Унтер-офицер Альберт Кослер в письме к своей тете пытается поддержать официальный оптимизм командования, но с грустью замечает:
«…Проделали большие переходы… Бесконечные леса, сожженные мосты — все это препятствует нашему передвижению… О еде и отдыхе в такие дни нечего и думать… Партизаны нападают из засад на отдельные группы и отряды немецких солдат, а затем, обычно безнаказанно, скрываются. Кроме того, они минируют дороги, где не один наш солдат распростился с жизнью».
Этот же унтер пишет своей матери:
«Здесь уже многие заболели, другие ранены, некоторые погибли».
Следует отметить, что такое писал солдат тыловой службы. Можно было представить, каково самочувствие гитлеровцев на передовой. А в письмах так и мелькает:
«…Коварный враг обстреливает нас ежедневно со всех сторон… Ежедневно находимся под огнем… Партизаны сопровождают каждый наш транспорт… С ужасом думаем о том, что придется провести еще одну зиму в России…»
Встречались в письмах и какие-то, правда, очень слабые нотки протеста:
«Автомашина взлетела на воздух. Одному совсем оторвало руку и ногу, отчего он позже умер, другой солдат был ранен в голову. И так бывает почти всегда, не знаешь, что тебя ожидает сегодня. Будет ли когда-нибудь конец этой омерзительной войне? Мы вообще не знаем, что происходит на свете. Не имеем ни газет, ни иных источников новостей».
Без всякого стеснения хвалились оккупанты своими «успехами» в грабеже мирного населения. Унтер-офицер Ругхерри сообщает, например, своей жене:
«Собрал для тебя и Францика много прекрасных вещей. Однако должен таскать их с собой, пока не поеду в отпуск. Одному из моих товарищей я вручил уже полный портфель… Милочка, ты пишешь, что я должен достать для тебя валенки. Конечно, раз у тебя имеется такое желание, ты должна их получить. А так как у меня есть уже меховой полушубок, то и ты должна иметь прекрасное меховое пальто… Я приготовил еще один пакет, отправлю при случае с товарищем».
Нельзя было без омерзения и гадливости читать о том, как гитлеровцы убивали, грабили, мародерствовали. Такие письма наглядно подтверждали, из-за каких «идеалистических» и «рыцарских» побуждений воюют фашисты, эти представители «высшей расы».
Борис Львович Айзенберг тут же, после того как перевел почти все письма, подсказал нам, что выдержки из писем гитлеровцев прекрасный материал для агитационной работы. Мы ухватились за эту идею и вечером у костра на очередной политинформации после чтения свежих газет решили огласить отрывки из этих писем.
Партизаны выслушали все с большим вниманием, а потом возбужденно заговорили, обсуждая услышанное.
— Вот она, та «культура», которую нам несут оккупанты. Нет пощады этим грабителям и насильникам! Победа будет за нами!
После политинформации наступили обычные минуты свободного времени, когда партизаны отдыхали, веселились у костра, рассказывали разные смешные истории.
В лесу ухнул филин. Ефрем Петрович Василевич сложил ладони лодочкой, поднес их ко рту и точь-в-точь повторил звук птицы. Филин откликнулся. Все сразу оживились. Но вот птица ухнула где-то совсем близко. Борис Волынцев схватил автомат и нырнул в кусты.
Через несколько секунд раздалась автоматная очередь, а затем Борис Волынцев под восторженные восклицания партизан приволок к костру огромную хищную птицу.
— Вот он, ночной разбойник.
— Это — Гитлер. На костер его, — шумели партизаны.
— Чучело из него сделать, — предложил тут же кто-то.
— Чучело из Гитлера — это тоже неплохо, — согласились все.
Филина пристроили на длинную жердь у штабной палатки. Крылья его растянули между деревьев, а в когтях зажали картонный овал с тюремной решеткой и надписью: «Гитлер капут».
Долго не расходились партизаны в этот тихий теплый вечер…
Как-то совсем незаметно получилось, что штаб нашей бригады вместе с Россонским райкомом партии стал направлять всю боевую и партийно-политическую деятельность партизанских отрядов на территории трех районов. Иными словами, мы выполняли функции не только военного, но и партийного и административного центра. Имели ли мы на это право? Достаточно ли для этого было справки политуправления фронта и напутствия секретаря Витебского обкома КПБ товарища Стулова? А события развивались настолько быстро и бурно, что нам некогда было думать и рассуждать по поводу различных организационных вопросов. Сама жизнь подсказывала наилучшие формы организации: на первых порах выявилась необходимость в объединении и координации действий всех действующих здесь отрядов, с появлением новых боевых единиц возникли группы отрядов по районам. А в последнее время стали поговаривать о возможности выделения районных групп в самостоятельные партизанские бригады. Не было времени думать обо всем этом у командира нашей бригады Андрея Петракова, вынашивающего план ликвидации Россонского и Клястицкого гарнизонов и создания на освобожденной территории партизанского края. Да и мне казалось, что сейчас, пока бригаду не расчленили, лучше всего одновременно ударить по Клястицкому и Россонскому гарнизонам объединенными силами партизанских отрядов трех районов.
— Они хоть и воют, но готовятся к обороне, — рассуждал Андрей Петраков. — Пусть кольцо партизанской блокады сжимается еще недельку. Мы ударим по одной железнодорожной станции. Немцы мост-то у Бениславской восстановили. Россоны связаны с Полоцком через Клястицы. Мы обрежем эту жилку, когда у гитлеровцев созреет идея не обороны, а эвакуации. Нам будет легче, а Россоны тогда окажутся в нашем кольце.
Идея нам понравилась. Андрей Петраков в последнее время не давал покоя подрывникам, посылая их ежедневно на диверсии. Не успеет вернувшаяся с задания группа отдохнуть, как командир бригады снова ставил ей боевую задачу. Отряд особого назначения разделился на подрывные группы, которые ходили под Двинск, Себеж, Полоцк и даже в район Молодечно.
В эти дни я вместе с Варфоломеем Яковлевичем Лапенко и группой партизан, переносивших деньги и облигации, собранные в фонд обороны агитгруппами, выбрал все-таки время и отправился за линию фронта в Витебский обком КПБ. Оказалось, что у обкома и оперативной группы армии единое мнение: наше соединение надо разделить соответственно административному делению районов на несколько бригад.
В обкоме партии нам объяснили, что путем разукрупнения бригад и отрядов решается задача развития партизанского движения вширь с таким расчетом, чтобы на оккупированной территории не оставалось ни одного селения, не охваченного влиянием и деятельностью партизан и подпольных партийных и комсомольских организаций. Это отнюдь не исключало того, чтобы опытные в военном отношении кадры возглавляли те или иные операции, военно-технические или оперативные мероприятия. Поэтому и засылаются армейские спецгруппы и отряды в тыл врага.
В подтверждение последней мысли секретарь обкома М. А. Стулов похвалил нашу работу и наши действия в Россонском, Освейском и Дриссенском районах.
Он также сообщил нам, что в ближайшие дни будет создан Белорусский штаб партизанского движения и что связь и взаимодействие партизанских отрядов с действующей армией будут осуществляться через этот штаб.
Вернувшись с новостями к себе в бригаду, мы узнали, что наши отряды вместе с отрядом под командованием Прудникова пытались разрушить за это время Сивошинский мост, что шло вразрез с первоначальным планом предстоящих операций, о котором говорил мне раньше Петраков. Этот мост через реку Дрисса находился на шоссе Себеж — Полоцк, километров восемнадцать южнее Клястиц. Объект хорошо охранялся противником.
Операция не удалась.
Варфоломей Яковлевич Лапенко иронизировал, обращаясь к Петракову:
— Помнишь, тебя предупреждали: не ходи на Сивошино, там погиб Кульнев в 1812 году…
Но Андрей Петраков не унывал. На совещании в деревне Ровное Поле вместе с командирами отрядов Петром Машеровым и Иваном Захаровым, а также вместе с приглашенным командиром одного из отрядов Калининской области, который действовал по-соседству, было решено в порядке подготовки разгрома гарнизона в Клястицах ударить по станции Свольна и взорвать железнодорожный мост рядом со станцией.
Петраков хотел повторить здесь удар «двух дивизий», но и на этот раз операция прошла безуспешно.
Утром отряды незаметно вышли на исходные позиции и открыли ураганный огонь. Гитлеровцы не огрызались. Тогда партизаны с криками «ура!» поднялись в атаку и заняли станцию. Охрана в панике разбежалась. В это время полторы тонны взрывчатки подвозили к мосту, чтобы заминировать его прямо на полотне поверх мостовых балок. Но со стороны Полоцка на станцию неожиданно влетел фашистский бронепоезд с десантом автоматчиков.
Отрядам пришлось отойти. Позднее выяснилось, что группа, посланная командиром бригады на заслон у платформы Бениславской, не успела взорвать полотно железной дороги и тем самым сорвала операцию.
Несмотря на временные неудачи, штаб бригады продолжал готовить удар по гарнизону в Клястицах. Отряды Россонской группы подтягивались к райцентру. Но гитлеровцы, не приняв боя, 19 сентября спешно покинули Россоны, Клястицы, Соколище и Сивошино. Очевидно, фашисты не выдержали круговой партизанской блокады. Врага провожали группы преследования, уничтожая его из засад на дорогах вплоть до Полоцка. Особенно досталось гитлеровцам под Клястицами, где партизанский отряд имени Щорса полностью уничтожил большую группу противника.
Таким образом, территория Россонского, Освейского районов и часть Дриссенского, Полоцкого, Невельского, Пустошинского, Идрицкого, Себежского районов оказалась освобожденной от врага. Образовался партизанский край, уцелевший вплоть до прихода Красной Армии.
Выполняя распоряжение обкома партии и опергруппы армии, командование бригады направило за Двину в район Вилейки два партизанских отряда: Сергеевский под командованием Петра Мандрыкина и отряд имени Пархоменко под командованием Анатолия Медведева. На базе этих отрядов должны были возникнуть бригады, которые бы подготовили почву для перехода туда всего нашего соединения.
В соответствии с полученным нами указанием разукрупнить соединение мы выделили Россонскую, Дриссенскую и Освейскую группы отрядов в самостоятельные бригады, оставив у себя в распоряжении отряды имени Щорса, имени Ленина, имени Котовского и автоматчиков-фронтовиков.
Примерно в это же время из-за линии фронта прибыли связные. Они принесли приказание командирам и комиссарам готовиться к поездке на Большую землю для доклада о результатах боевой деятельности бригад. Штаб фронта приказывал также перебазироваться в Себежский район. Пришлось засесть за отчеты, наградные листы, аттестации…
Возвратились в партизанский лагерь диверсионные группы Фролова и Веселова, которые провели несколько успешных операций на железных дорогах.
Мы охотно добавили к наградным характеристикам подробности последних партизанских операций и диверсий.
Иван Фролов
— Отделение мое в составе Василия Компанейца, Евгения Касаткина, Екатерины Ковалевой, Феодосия Козловского и Александры Федулиной, — рассказывал Ваня Фролов, — действовало между Борковичами и Дриссой. 8 сентября мы поставили мину с поездным замыкателем близ деревни Грулево. Вскоре произошел взрыв. Под откос полетели платформы с автомашинами, следовавшими на фронт. У нас оставались две стодвадцатидвухмиллиметровые мины, как раз на один заряд. Через два дня мы снова отправились к железке. Гитлеровцы усилили охрану. Часто проходили патрули. Целыми ночами сидели мы у дороги, но сделать ничего нельзя было. Только 13 сентября удалось заминировать железную дорогу. Ночь выдалась лунная. Выждали, когда пройдет патруль, и мигом принялись за работу. Заминировали. И вот показались огоньки паровоза. Шнур натянут, как струна. Рывок — и двадцать три вагона с разным грузом полетели под откос. Мы очень удачно подобрали по всем правилам технической эксплуатации дорог место. Насыпь высокая, до трех с половиной метров, до семафора — 200–300 метров. Каждый машинист, подъезжая к семафору, посчитал бы, что все в порядке.
— Ну, а ты чего улыбаешься? — обратился наш начштаба Владимир Дорменев к Дмитрию Веселову. — Рассказывай!
— Рассказывать-то особенно нечего, — застеснялся Веселов. — Когда мы заминировали полотно и, отойдя в ближайший кустарник, стали наблюдать, из-за поворота на полных парах выскочил эшелон. Мы едва успели увидеть красные вагоны и подсчитать их, как произошел взрыв. Все двадцать два вагона полетели под откос и начали рваться. Мы сами еле ноги унесли. Взрывы не прекращались даже тогда, когда мы были далеко. До полудня все рвалось и трещало, оказывается, вагоны были со снарядами.
Заполняя наградные листы на Михеева, Компанейца, Коломейчука, Конарева, Шуплецова, представляя к званию Героя Советского Союза командира группы, я почему-то вспомнил одну историю, которая произошла с Дмитрием Веселовым еще на фронте.
Мы стояли в деревне Савкино под Старицей, куда прибыл вышедший из вражеского тыла Ржевский партизанский отряд. Его расформировали, поручив партизанам налаживать Советскую власть и восстанавливать разрушенное хозяйство в тех местах. Часть людей была передана нам на пополнение нашего отряда.
Среди ржевцев был и боец Смирнов, который однажды пришел к командиру отряда с просьбой сходить в тыл врага, к Ржеву, для того чтобы достать бочку спирта. Она была зарыта перед оккупацией, и Смирнов помнил это место.
— А то уйдем к Полоцку, и пропадет спиртишко, — доказывал он.
Андрей Петраков строго-настрого запретил ему это и посоветовал не лезть больше с глупостями. Но Смирнов нашел сочувствующих, и к командиру начали ходить с уговорами… Андрей Петраков, мягкий по характеру человек, поддался и разрешил троим отправиться.
Приказано было возвратиться на следующую ночь.
Мы ждали их сутки, другие, третьи, пятые…
— Ну и попадет нам, когда узнают, что потеряли трех человек из-за ерунды, — растерянно переглядывались мы с Петраковым.
Отчаявшись дождаться смельчаков, вызвали Веселова.
— Бери любых двух человек и сегодня же ночью отправляйся в тыл. Вот карта. Здесь вот в лесу должны быть наши. Разыщи их и на следующую ночь возвращайся. Найди их обязательно.
— Ну, завязался узелок, — вздохнул Петраков, отправив Веселова, — не миновать мне, видно, военного трибунала. Шесть человек на гибель послал из-за глупости.
Дмитрий Веселов
На рассвете следующего дня группа вернулась. Дмитрий Веселов ввалился в хату и, увидев, что мы не спим, доложил Андрею Петракову:
— Товарищ командир, ваше приказание выполнено. Прибыли все живые, привезли бочку спирта, трофейный пулемет, четыре немецкие винтовки, одну лошадь.
Андрей вскочил с койки и, не одеваясь, обнял Веселова и расцеловал его.
— Дружище! Я же тебя в могилу посылал! Да как же вы на лошади через фронт?
— Проехали. Могила не могила, команда была. Метель вот только… — отвечал Веселов, смущенно переступая с ноги на ногу.
Таким и был коммунист Дмитрий Веселов, немногословный в описании своих боевых дел, но смелый и отважный.
Позже мы узнали и подробности этого необычного рейда. Группа Веселова проехала в тыл по следам первой. Разведчики на передовой знали отдельные «щелки» в обороне противника, несмотря на то, что гитлеровцы на большом протяжении фронта насыпали снежный бруствер высотой до двух метров. Подобно китайской стене тянулся он на несколько километров. Днем в бинокль можно было рассмотреть большое количество отверстий в снежном бруствере, замаскированных белой марлей. По ночам наша артразведка засекала вспышки огневых точек врага и наносила их на карту… В некоторых местах бруствер был разрушен. По следам своих предшественников и переехали ночью линию фронта веселовцы. К утру они разыскали в лесу своих однополчан у бочки со спиртом. Смельчаки прятались в шалаше. Они подвыпили, но не унывали: выехать назад сразу им не удалось. Между лесом и передовой двое суток не прекращалось большое движение фашистских войск.
Днем, отправившись в разведку, Веселов с Павкиным заметили подводу с двумя немцами на лесной дороге. Без особого труда смельчаки сняли короткой очередью ездовых, засыпали их снегом. Забрав трофеи и коня, ночью поехали обратно. Погода разгулялась: бушевала вьюга. Проехав около пятнадцати километров, кони уткнулись в снежную преграду. После недолгих поисков нащупали какой-то ход, обложенный с обеих сторон снежными стенами. Пошли по нему, изготовив автоматы. Наконец наткнулись на дверь в бревенчатой стене, закрытую соломенным матом. Ворвались в бункер. На столе — лампа, на тесных нарах спят двое. В это время из отверстия в потолке по лестнице стал спускаться какой-то немец. Очередью из автомата прикончили его и спящих. Лестница вела на крышу бункера, а там на небольшой площадке у снежной амбразуры стоял пулемет. Так в пятистах метрах от нашей передовой отважные смельчаки уничтожили гарнизон бункера и захватили трофеи. А через полчаса они были уже у своих.
Мы не любили вспоминать об этом случае, так как все же пришлось нам отвечать перед Военным Советом армии. Видимо, кто-то доложил об этом с передовой.