В кустах, начищенные до блеска и смазанные заботливой рукой, стояли, как новенькие, три сорокапятимиллиметровые пушки — краса и гордость партизан, наша заветная мечта. Петр Мандрыкин с честью выполнил задание командования бригады и теперь, довольный, ходил вокруг пушек, с гордостью похлопывая их по стволам. При пробных стрельбах пушки били исправно и точно. Артиллеристы уже приспособили к ним самодельные прицельные приспособления, использовав прицелы снайперских винтовок. Прямой наводкой можно стрелять точно.
— Теперь надо испытать нашу артиллерию в бою, — сказал я Петру Мандрыкину.
— Так зачем же остановка: разведка проведена, давайте рвать мост.
— Не волнуйся, его мы, безусловно, взорвем, но ты понимаешь, Петр, — доказывал я, — что нам в этой операции надо доказать силу и жизненность родившейся партизанской артиллерии. Иначе — грош цена нашим стараниям. Ты и сам знаешь, что многие относятся безразлично к артиллерии. Я слыхал даже такие разговоры, что станковые пулеметы обременяют партизан. В этой операции мы должны, применяя сильные огневые средства, заставить партизан ухватиться за артиллерию, полюбить ее.
Разговоры на эту тему продолжались и за обедом.
— Все подсчитано, — говорил Андрей Петраков. — По расчету необходимо заложить поверхностный заряд тола около 200 килограммов. Но, учитывая неплотность подгонки к быку, чтобы поднять мост на воздух наверняка, мы заложим 400 килограммов.
— Тола наберем?
— Наберем.
— Надо будет увеличить выплавку тола на месте, иначе после этой операции останемся без взрывчатки.
Андрей Петраков — инженер-строитель по специальности. За пристрастие к подрывному делу я в шутку называл его инженером-разрушителем. Скромный и слегка застенчивый, он был умелым организатором диверсионной работы. В это дело Андрей Петраков вкладывал всю свою душу.
— Видишь, комиссар, — подтрунивал надо мной Петраков, — одной артиллерией мост не взорвешь. Здесь без взрывчатки не обойтись…
— Это верно, Андрей Иванович, — отшучивался я, — мостик немаленький, с берега до берега сто пятьдесят метров. Поэтому и гарнизон не жидкий, и сидит он за каменными стенами, за земляными укреплениями, в дотах да блиндажах. Попробуй-ка возьми его без артиллерии…
Мы сидели под открытым небом за столиком, примитивно устроенным на четырех вбитых в землю сосновых колышках, с аппетитом поедали партизанские котлеты и живо обсуждали детали предстоящей операции. Стоял погожий летний день. Сухой сосновый бор, среди которого находился лагерь и штаб вновь формируемой группы партизанских отрядов Дриссенского района, весь заливался полуденным солнцем. Холмы, поросшие мелким сосняком и кустами вереска, были устланы светлым ковром сухих мхов. В воздухе стоял необыкновенный аромат чудесных запахов леса…
После обеда партизаны приготовили два ящика для взрывчатки. Отрядам было приказано готовиться к операции.
Андрей Петраков до самого вечера просидел над картой, составляя план операции, вычерчивая места расстановки огневых точек, артиллерии, исходных позиций отрядов и систему огня. Временами он поднимал глаза вверх, задумывался, подсчитывая в уме количество людей, пулеметов, затем снова склонялся над картой. Наметили направление отвлекающих ударов и основного удара по гарнизону охраны.
Я посоветовал Петракову один отряд оставить в резерве, исключив его из состава штурмовой группы, а ящики со взрывчаткой подвезти не на конях, а на плоту по реке, заложив взрывчатку, таким образом, не к крайнему быку, что стоял на отмели, а к среднему. Подрывом среднего быка мы могли добиться максимального разрушения моста на важной для противника железнодорожной магистрали, соединяющей Полоцк с Латвией.
Таким образом, план операции сводился к следующему. На протяжении свыше двадцати километров от Боркович до Свольны железнодорожное полотно по обе стороны от моста должно было быть перерезано небольшими группами прикрытия, которые перед началом операции выводили из строя селекторную связь и рвали рельсы. Со стороны Свольны за группой прикрытия устанавливалась сильная засада Освейского партизанского отряда имени Фрунзе, которая должна была задержать возможное движение гитлеровского подкрепления со станции Свольна или преградить путь бронепоезду, который мог прорваться через огонь слабой группы прикрытия и быстро восстановить полотно. На Борковичи направлялся партизанский отряд имени Калинина под командованием Ивана Михайловича Кухаренко с приданной ему пушкой для отвлекающего обстрела гарнизона. На левом фланге, в деревне Дерновичи, на переправе через Дриссу должен занять позицию Дриссенский отряд имени Фрунзе под командованием Ковалева с задачей не дать врагу ударить в тыл основным силам. И, наконец, на самом объекте операции — платформе Бениславской — силы предполагалось расставить так: до открытия огня партизанские отряды имени Щорса и Сергея должны были незаметно сосредоточиться как можно ближе у моста с левой и правой стороны железной дороги. Артиллеристы, минометчики и пулеметчики, открыв огонь по казарме и караульному помещению, должны были уничтожить караул. После этого отряды имени Щорса и Сергея вместе с введенным в бой резервным отрядом «Бесстрашный» под общей командой Петра Машерова должны были пойти в атаку и уничтожить весь гарнизон охраны моста. Во время боя плот со взрывчаткой должен был подойти к мосту, а после уничтожения гарнизона взрывчатку необходимо было подвязать к быку и подорвать.
В то время как мы с Петраковым сидели над картой, командир Дриссенской группы отрядов Петр Мандрыкин метался с одного места на другое, проверяя по нескольку раз, все ли приготовлено к делу. Петр был собран и подтянут, как всегда. Смуглое лицо сосредоточено, взгляд черных глаз из-под красивых бровей серьезен: ведь послезавтра ему предстояло самое ответственное дело — подвести плот к мосту и взорвать мост. Молодой, еще не совсем опытный командир, Петр Мандрыкин привлекал какой-то энергией редкостных взлетов, инициативой, творческим мышлением. Ему еще не пришлось побывать на фронте: год назад закончил он строительный институт, несколько месяцев просидел с саперами под Москвой, готовый в любую минуту взорвать мосты при приближении немцев. Рвать мосты не пришлось: фашистов разгромили.
Приказ об отправке в тыл врага Петр воспринял с воодушевлением. Мы уже сами убедились, насколько он храбр, даже немного неосторожен. С охотой взялся Петр Мандрыкин за руководство партизанским движением в Дриссенском районе, но часто нервничал: вместо лихорадки боя, где он мог с успехом показать свои способности, ему теперь приходилось руководить людьми в повседневной жизни, заниматься организаторской работой.
Перед операцией отряды сосредоточивались в Рудне… Женщины никогда не видели такого огромного количества партизан и теперь охали и с любопытством посматривали на нас. Партизанская кавалерия и противотанковые орудия окончательно смутили глазеющих старушек. Наша батарея остановилась в тени деревьев, а одна женщина, что стояла неподалеку, шарахнулась к дому, оглядываясь. Потом, осмелев, вернулась обратно.
— Да неужто это наши партизаны? И откуда их столько стало в лесу, — говорили все кругом.
Солнце неутомимо жгло. Партизаны, развалясь у заборов, в тени деревьев и у передков орудий, отчаянно дымили самосадом да пили квас из сухарей, которым угощали здешние девушки. Настроение было у всех приподнятое: ведь и сами партизаны впервые увидели свою силу.
Наконец отряды построились и двинулись по дороге на Зябки. Колонна вытянулась, и я, примостившись на бричке рядом с Андреем Петраковым, невольно залюбовался огромной нашей армией. Отряды, которые должны были действовать на левом фланге, выступили отдельно. Ударная группа подрывников во главе с Петром Мандрыкиным выехала на Дриссу строить плот. В эту группу вошли отважные из отважных: Дмитрий Веселов, Николай Шуплецов, Дмитрий Михеев, Александр Гусев, Белов и другие.
Не успели мы отъехать несколько километров от Рудни, как увидели у самой дороги семидесятишестимиллиметровую пушку. Я остановил коня. Андрей Петраков, не спавший почти всю ночь, встряхнулся от набежавшей дремы.
— Чего ты?
— Смотри, — показал я на орудие, — говорят, что нет пушек, а тут они под носом валяются, и никто их не приголубит. Надо сказать Герасимову, чтобы завтра же прибрал ее к рукам.
Мы осмотрели пушку. Она была почти исправна. Даже замок был с ударником и хорошо открывался. Прицел, правда, был снят.
Подъехал Георгий Герасимов.
— Любуетесь?
— Любуемся и возмущаемся, что такая техника в вашем районе валяется без дела.
— Я же впервые вижу эту пущенку! — оправдывался Герасимов.
Андрей Петраков властно положил ладонь на зеленый ствол приказал:
— Завтра же подберите, отремонтируйте, испробуйте. Я сам приеду посмотреть.
— Будет выполнено, — ответил Герасимов, и мы двинулись дальше.
К концу дня мы, правда, медленно приближались к месту операции. Наступили сумерки и вскоре полная темнота. Разведка доложила:
— Все спокойно, на посту часовой ходит. Огневую позицию для орудий выбрали.
К этому времени уже почти вся колонна вползла в лесок, примыкающий к платформе Бениславской.
— Десять минут — привал. Не курить, — распорядился Андрей Петраков и тут же исчез в кустах, словно ушел куда-то под землю.
Кругом было тихо и темно, хоть глаз выколи. Я ощупью пошел в хвост колонны, а когда отряды двинулись на исходные позиции, снова поспешил к Андрею Петракову.
— Комиссар! Комиссар! Давай веди Сергеевский отряд сюда, подыщи ему позицию, а я пойду к пушкам, там что-то не ладится… Да и не нравится мне, кажется, далеко их поставили, и Андрей снова исчез в темноте.
Развернув Сергеевский отряд на небольшом пятачке возвышенности, я отправился подыскивать подходящее место для командного пункта. Андрей Петраков вернулся нескоро. Чертыхаясь, он сказал, что одну пушку переставил в другое место, на берег реки, всего в метрах 150 от караульного помещения.
— А Мандрыкина с плотом до сих пор не видно, — добавил он с досадой.
— Как бы не опоздали…
— Вот в этом-то и вопрос. Видишь, уже светает. И все-таки думаю, что не подведет…
С наступлением рассвета внезапно раздались четыре взрыва слева и справа. Это группы заграждения рвали связь и полотно железной дороги. У моста звякнул сигнал. Значит, охрана поднята на ноги.
Мы с Петраковым переглянулись: что делать? Не все было предусмотрено заранее. Группы заграждения должны рвать полотно в четыре утра, но не раньше первого залпа наших орудий. А тут перед самым рассветом спустился густой туман, и пушки не могли открыть прицельный огонь. Бить вхолостую не хотелось.
— Ну, теперь все равно, опоздает или не опоздает плот, — прошептал Петраков, ложась на бугор и изготавливая автомат. Он посмотрел на часы: было четверть пятого. Подождав еще пятнадцать минут, Андрей Петраков приказал связному передать артиллеристам, чтобы открыли огонь.
Мы лежали рядом и вглядывались в расстилающуюся по реке туманную дымку. И как-то внезапно, вдруг я увидел скрытую доселе темнотой и туманом висячую громаду моста и массивный бык посредине реки, напоминающий огромный утюг. Светало. И вот уже видно, как по мосту спокойно гуляет часовой, раскуривая папиросу. Слева за мостом стоит небольшой кирпичный домик — караульное помещение — и какой-то деревянный сарай. Справа за рекой — казарма, огромное двухэтажное кирпичное здание. Из караульного помещения вышел человек, подошел к часовому, грохоча сапогами по мосту, и сказал ему что-то на немецком языке. Часовой, бросив папиросу, пошел в караулку, а этот остался. «Смена часовых», — промелькнуло у меня в голове. А затем мы увидели, как из казарм высыпала группа солдат и направилась куда-то по железнодорожному полотну. Нам стало ясно: элемент внезапности теперь уже безнадежно потерян.
И вдруг на расстоянии свыше пятисот километров на запад от нашей линии фронта у Ржева загремели артиллерийские залпы. И будто бы вздох облегчения пролетел по залегшим цепям партизан. Заговорили минометы, затрещали пулеметы, подобно барабану комбайна, выколачивающему зерно. Часовой, срезанный пулями, повис на мосту.
Первые снаряды без промаха угодили прямо в казарму и караульное помещение.
Партизанский отряд имени Щорса под прикрытием огня цепью устремился к мосту и залег там, сосредоточив огонь по караульному помещению.
— Куда стреляешь, куда стреляешь, — закричал вдруг Андрей Петраков. Я оглянулся: в цепи Сергеевского отряда лежал один боец и палил из винтовки вслепую, отчаянно работая затвором. Головы его не было видно, он спрятал ее за кочку — себе под грудь. Кто-то стукнул его кулаком по спине и заставил стрелять в цель.
А Мандрыкина с плотом и со взрывчаткой все еще не было…
Гитлеровцы усилили огонь и прижали сергеевцев к земле, не давая им подняться в атаку. Нам сообщили, что в отряде имени Щорса появились раненые, ранен также командир отряда. Андрей Петраков тут же послал сергеевцев на подкрепление.
— Товарищ капитан! Немцы ведут огонь по плоту и не дают возможности плыть, — задыхаясь, кто-то проговорил у нас за спиной. — Я уже шесть немцев снял там за железкой.
Оказывается, это Петр Мандрыкин прислал Шуплецова. Весь вспотевший и взволнованный, он отчаянно размахивал снайперской винтовкой.
— Где плот?
— Плот? Вот он. — И Николай Шуплецов указал винтовкой в сторону реки.
Я поднял бинокль. Там, где русло реки приближалось к полотну железной дороги, из-за насыпи несколько гитлеровцев обстреливали разрывными пулями наш плот. Было видно, как Петр Мандрыкин и еще двое бойцов спрятались за ящики с толом и потихоньку гребли, приближаясь к цели. А по берегу бежало несколько человек. Они, пригибаясь, стреляли в немцев. Я узнал Веселова, Михеева. Тут же последовало приказание:
— Видите немцев за полотном? Бейте их немедленно, а то попадет разрывная в тол, и все взлетит в воздух.
Вскоре гитлеровцы за насыпью замолчали, и Мандрыкин полным ходом стал приближаться к мосту.
И в это время артиллеристы доложили, что снаряды подходят к концу, а в отряде имени Щорса на исходе патроны. Андрей Петраков приказал ввести в бой резерв: отряд «Бесстрашный» под командованием Бубина. Щорсовцы и сергеевцы, увидев, что пришла помощь, первыми ринулись в атаку. Партизаны лавиной бросились на мост. Теперь даже шквал вражеского огня не мог остановить. А вот уже и плот со взрывчаткой показался из излучины…
Партизаны быстро захватили караульное помещение. С оставшимися в дотах фашистами пришлось разделываться врукопашную.
В бинокль было хорошо видно, как партизаны подогнали плот к быку и наши минеры начали привязывать взрывчатку.
После горячей схватки воцарилась напряженная тишина. Тишина бывает обычно перед боем, но вот эту тишину после боя невозможно забыть. Она казалась очень таинственной и настороженной. Бывает и так, что в такие минуты враг, опомнившись, с удесятеренной энергией переходит в контратаку…
Но контратаки не последовало. У караульного помещения земля была усыпана трупами гитлеровских солдат. Полина Галанова и Мария Шаркова — санитарки Щорсовского отряда — тащили смертельно раненого в голову Огурцова и в грудь — Щуцкого.
Из-под моста взвилась красная ракета — значит, надо было отходить от моста.
— Ухо-о-ди-и! Поджига-а-ю! — кричал Петр Мандрыкин.
Теперь партизаны, нагруженные трофейным оружием, бежали обратно. Под мостом показалась тоненькая полоска дыма, ползущая вверх. Взвились две красные ракеты — сигнал к общему отходу.
Ждать пришлось две-три минуты… Сейчас… Сейчас… Вот взметнулся огромный шар дыма, прорезанный в разные стороны яркими стрелами огня. Затем раздался оглушительный взрыв, словно удар молота по днищу огромной металлической бочки. Содрогнулась земля. Потом пошел «дождь». Падали осколки бетона, железа, со свистом пронеслись обломки рельсов и шпал — даже достало до командного пункта. Огромные мостовые балки с обеих сторон рухнули в воду. Партизаны ликовали.
Когда партизанские отряды ушли на операцию, в деревне Кушелево остался дозорный пост из пяти человек с задачей задержать противника, если он появится в тылу действующей группы.
В одной из хат, воспользовавшись гостеприимством хозяйки-старушки, сидели двое партизан с немецкими винтовками: один длинный, усатый, другой — поменьше. Вскоре в хату набилось несколько человек. Все взволнованы необычным движением партизанских отрядов.
Что-то теперь будет, родные?
— Ничего не будет, — отвечал длинный, — повоюем и уйдем.
— И-и-и! Немцы-то нас убьют.
— Не убьют, бабушка.
— Одни уходили — другие приходили… А далеко будут стрелять ваши?
— Далеко. Сюда не достанет.
— Вы вот что, бабушка, — вставил в разговор маленький, несите сюда яичек, меду, молочка, нам надо командиров своих покормить после боя.
— Это можно.
Все с нетерпением ждали начала боя. Старушка ходила по хате, шептала что-то себе под нос. Наконец послышалась стрельба, артиллерийские выстрелы. Иногда даже дрожали окна в хате.
— Господи боже, мати пресвятая богородица, — шептала бабка.
— Ничего, бабушка, не бойся, сейчас страшней будет.
Партизаны с нетерпением ждали взрыва. Им казалось, что бой идет очень долго и, наверно, дела у нас неважные. Усатый нервничал, ходил громадными шагами по хате, почти упираясь головой в потолок.
— Дружище, поди послушай на улицу…
Вернувшись, его товарищ поежился и произнес:
— Ничего, все спокойно… Ох и полыхает же в той стороне! А на улице холодно… Я, как кол, сдубел.
Почти в это же мгновение грохнул огромной силы взрыв. Эхо прокатилось по полям, встряхнуло ветхие хаты, зазвенели окна.
— Господи милостивый, — уронив сковородку, зашептала старушка.
А усатый партизан, который до этой минуты так усердно измерял пол хаты своими длинными ногами, внезапно вскочил, подбежал к старушке и хлопнул ее по плечу.
— Ну, бабушка, капут мосту…
— Капут? A-а… Дякую богу и Колсдубею, капут мосту, — старушка испуганно крестилась, поглядывая на икону, повторяя не совсем понятные слова.
Партизаны, услышав последнюю бабушкину фразу, покатились со смеху.
Засмеялись они и тогда, когда, встречая нас с Андреем Петраковым, бабушка сразу же гостеприимно пригласила всех к столу и приговаривала:
— Кушайте, мои дороженькие Колсдубеи.
Глядя на наших дозорных, мы долго не могли понять, отчего они так заразительно смеются.
А потом, направляясь в Рудню после небольшого отдыха, мы снова встретились с этой старушкой. Оказывается, она нас нагнала неспроста. Я заметил издали, как она что-то быстро говорила Петракову, забегая вперед, не давая тому уйти. Я подъехал ближе.
— Не уйду, товарищ начальник, командир, касатик мой, возьмите! Жизнь опостылела, а теперь совсем не будет ее. Буду вам обеды варить, пироги печь, белье стирать, буду всех вас, как сыновей, голубить. Нет у меня никого. Мужа убили германцы, сын… — и она заплакала, заголосила еще громче. — Миленькие, дороженькие, голубчики… В разведку буду ходить, я все места знаю, возьмите, обучите, в бой пойду, я еще сильная.
Андрей сначала упирался, отказывался брать ее, а потом все же согласился и уступил. Тут же старушку определили в один из отрядов. Через несколько дней партизаны уже рассказывали, что старушка переменила свои взгляды, сняла с себя крест и выбросила икону. Нашлись и такие талантливые рассказчики, которые так переиначили эту историю, что даже мы, очевидцы, не могли удержаться от смеха.
Не доезжая Рудни, наш передовой дозорный пост встретил группу вооруженных людей. Оказалось, что люди шли из Острого Конца, из Дернович, из Боркович и из других деревень. Они уже давно подготовились к уходу в партизаны. Сейчас, услыхав о крупном бое у Бениславской, решили вступить окончательно.
В Рудне собрался митинг. По команде построились партизаны, рядом выстроились и группы вновь прибывших людей. Их набралось до полутораста человек из разных деревень и сел Дриссенского района. На улицу высыпало все население деревни. На колодезном журавле гордо развевался красный флаг. Словом, торжественность такая, как в мирные годы на первомайской демонстрации.
Петр Мандрыкин, закончив построение отрядов, скомандовал «Смирно!» и отдал рапорт командиру бригады. Андрей Петраков поздравил партизан с победой и поблагодарил всех за мужество и отвагу в бою. Затем командир бригады в обычной своей манере разобрал ход операции, отметив дисциплину и организованность партизанских отрядов в этом крупном бою с использованием артиллерии, проведенном в этих местах.
— Но это только начало, товарищи, — говорил Андрей Петраков. — Мы должны развернуть массовую диверсионную работу на железных дорогах Двинск — Полоцк, Невель — Полоцк и Себеж — Новосокольники. Этим мы будем всемерно помогать нашей доблестной Красной Армии. Прежде всего нужно ликвидировать все немецкие гарнизоны на этой территории: в Россонах, Клястицах, Юховичах, Соколице.
Сотни людей, затаив дыхание, внимательно слушали командира, бурно реагируя на отдельные его слова. Было видно, что присутствие здесь фронтовиков придавало особое значение происходящему. Нарушив строй, партизаны все теснее обступали людей, одетых в армейскую форму. А сзади, напирая на партизан, толпилось почти все население деревни. Заборы и ближайшие крыши домов заняли ребятишки.
Андрей Петраков устал от непривычки говорить длинные речи. На лбу у него выступили крупные капли пота. Командир бригады вынул засаленный носовой платок, вытер лицо и так закончил свое выступление:
— Наша Родина находится в тяжелой опасности, но наш народ не будет покорен! Враг уже почувствовал силу ударов Красной Армии и скоро побежит назад. На борьбу всюду поднимаются народные мстители — партизаны. Умножим, товарищи, удары по врагу, чтобы скорее разгромить оккупантов. Да здравствует Советская власть на территории Дриссенского, Освейского, Себежского, Полоцкого, Россонского и других районов!
Долго еще после митинга люди не расходились, обсуждая прошедшую операцию, вспоминали, спорили, хвастали, с восхищением говорили об отважных артиллеристах…
Бессонная ночь, усталость, перенапряжение все же взяли свое. Партизаны, наскоро перекусив, прямо валились с ног у заборов, в сараях, в хатах и тут же засыпали.
После митинга ко мне подбежал партизан Сергеевского отряда Владимир Паруль и, пытаясь подражать фронтовикам, нескладно козырнул, хотя был и без головного убора.
— Товарищ комиссар, по заданию штаба группы привели 60 вооруженных человек.
— Куда, откуда, зачем привели? — не понял я.
— В партизаны, товарищ комиссар, мы давно их готовили, заставляли вооружаться. А вчера командир товарищ Мандрыкин послал нас собрать их.
Пошли в конец деревни. У хаты, на которой еще сохранилась вывеска правления колхоза, шумела большая толпа. Мы подошли незаметно и прислушались. Совсем юный парнишка рассказывал, как после известия о том, что у озера Межно обосновался райком и туда прибыла большая группа фронтовиков, их отряд начал быстро расти. Да и сами партизаны обрадовались: оказывается, о них помнят, следят за их борьбой. Молодой партизан с воодушевлением и нескрываемой гордостью говорил о возникновении новых отрядов в последнее время. С чьих-то слов рассказал он и о подробностях недавней операции у Бениславской.
Заметив нас, юноша встрепенулся, прервал рассказ и взволнованно доложил:
— Товарищ комиссар… Проводим политинформацию… Вот…
И он широким жестом обвел присутствующих.
Потом все дружно поздоровались. Я спросил у молодого партизана:
— Как ваша фамилия?
— Суворов… Павел…
— Давно в отряде?
— С апреля месяца, товарищ комиссар.
— Откуда сами?
— Из Ленинграда. Приехал в гости к родственникам и вот — война застала тут.
Новички тут же засыпали меня вопросами. Все интересовались положением на фронтах, жизнью на Большой земле. Отдельные высказывания и меткие замечания о житье-бытье на оккупированной территории показывали, что почти все новички против пассивного отношения к войне, все они преисполнены ненависти к фашистской армии и оккупационным властям. «Вот они, итоги Бениславской операции, — думалось мне. — Пройдет немного времени и заполыхает всенародным пожаром партизанская война в этих районах. Самая лучшая агитация, зовущая и поднимающая на борьбу с врагом, — это агитация делом. И хлеба мы не дадим немцам: вражеские гарнизоны будут уничтожены. Обучим людей, добудем взрывчатки, оседлаем железнодорожные коммуникации, пуская под откос эшелоны с техникой и живой силой врага. И этим мы приблизим час победы».
В то время мы и сами не понимали значения всего, что происходило вокруг. Ведь в эти суровые дни и месяцы проверялась жизненность наших завоеваний, завоеваний наших отцов, свершивших в октябре 1917 года Великую революцию. И мы воочию убеждались, что наш народ, воспитанный ленинской партией, готов до последнего дыхания отстаивать эти завоевания.
После операции на Бениславской гитлеровцам очень не хотелось признать, что их побили партизаны. Они пустили слух, что «Советы сбросили на парашютах две дивизии» для налета на железную дорогу.
Геббельс, один из идеологов фашизма, говорил, что ложь должна быть грандиозной и ошеломляющей, иначе ей никто не поверит. Гитлеровцы на большее и не были способны: не могли ничего придумать, кроме грандиозной лжи. Исключительная бездарность фашистской пропаганды только была нам на руку.