1

Итак, кольцо партизанской блокады совместно с вооруженным восстанием населения ликвидировало последние гарнизоны врага в районе нашей дислокации. Ко дню разукрупнения бригада насчитывала двадцать пять партизанских отрядов численностью около 3 000 человек. В бригаде было двадцать орудий разного калибра.　

Всю агитационно-массовую и организаторскую работу на этой территории направляли три подпольных райкома партии: Россонский, Дриссенский и Освейский. Правда, были эти райкомы не совсем подпольные: очень часто они при поддержке партизан действовали открыто, все время в неразрывной связи с населением. Я думаю, что и фашисты чувствовали не раз на собственной шкуре силу и мощь гнева народа, ведомого родной Коммунистической партией.　

…Мы едем по большаку на Россоны, по-новому смотрим на освобожденные нами места, беседуем с населением, стараясь узнать поскорее, как воспринимают люди все вихри происходящих событий. Вот и районный центр. Хорошо сохранившееся местечко, но только запущенное во время немецкого хозяйничанья. В центре — окопы и проволочные заграждения, две виселицы, могилы расстрелянных. По решению райкома партии работает комиссия по расследованию злодеяний, совершенных оккупантами.　

Заходим в столовую. Обедаем, будто в довоенное время. Свежие щи, жареное мясо с гарниром. Опрятно одетые девушки с пистолетами на боку сервируют стол, подают обед. Сидеть на настоящих стульях и кушать с настоящей тарелки вилкой с ножом — все это кажется даже непривычным. Но осваиваешься очень быстро, так же, как и привыкаешь быстро ко сну под крышей в постели и без сапог. Все посетители вооружены, обедают, уходят, куда-то спешат. На прощание — благодарят немногословно. Кассы нет. Своеобразный военный коммунизм. Говорили, что райком уже занял свое помещение. В здании райисполкома — штаб только что образованной Россонской партизанской бригады. Организовали гостиницу, восстанавливаются паровая мельница и пекарня.　

Тут же, в столовой, я неожиданно услыхал чей-то тревожный вопрос:　

— И чего это фронтовики от нас уходят? Трудно нам будет без них.　

А командир вновь созданного комсомольского партизанского отряда Степан Голубев, бывший командир отважной подрывной группы, прямо обратился ко мне:　

— Товарищ комиссар! Возьмите мой отряд к себе в бригаду!　

— Нельзя, брат, — отвечаю.　

— А что, если мы к вам перейдем? — обращается уже другая группа партизан.　

Пришлось разъяснять.　

— Нельзя, товарищи, этого делать. Вы принимали присягу партизана, которая обязывает не только быть верным отечеству, но и безупречно дисциплинированным. Партия приказала нам разукрупнить бригаду на четыре соединения. Следовательно, самовольный переход из одного отряда в другой — это нарушение воинской дисциплины и граничит с дезертирством. В этом районе отрядов стало слишком много, надо рассредоточиваться, чтобы усилить и участить удары по врагу. Так что многим из вас, товарищи, придется уйти в другие районы.　

— Оно-то так. Да и здесь, наверно, работы хватит. Фашисты не примирятся с потерей такой большой территории, — говорили партизаны.　

— Ничего, если надо будет, мы сможем всегда объединиться.　

Отвечая так, я, конечно, не мог знать, что впереди у нас еще двадцать один месяц тревожной партизанской жизни… А партизаны наседали с самыми разнообразными вопросами, показывая свою озабоченность судьбой и всей Родины, и своего края. Они говорили и о том, что патроны на исходе, и что надо помочь населению убрать и обмолотить хлеб, надежно спрятать его, чтобы не достался врагу, и выдвигали ряд конкретных предложений по подготовке к зиме…　

Рассматриваем захваченные документы. Альбом с фотографиями и краткими описаниями нашего оружия. «Пушка Костикова», — перевел Борис Львович Айзенберг подпись к одной иллюстрации. Что это? Это и была, как мы потом узнали, наша «катюша», которую впервые довелось увидеть вот сейчас в немецкой книжке. Следующий документ: земельный «закон», подписанный каким-то генералом. Кое-что мы отобрали для отправки за линию фронта. Попадались и газетки, изданные на русском и ломаном белорусском языке в Минске, Пскове, Смоленске, Витебске. Статьи и заметки в этих газетках подписаны какими-то «дядями Митями» и «тетями Феклами». Многие «статьи» без подписей. Одна газета жаловалась на карикатуры, помещаемые в советской прессе на Гитлера и его свору, называя это «непорядочностью» и «безуспешной попыткой оклеветать фюрера». Сплошь и рядом беспримерное бахвальство о «победах германского оружия». Некоторые материалы поданы с такой злобой, что невольно разоблачали и хозяев газеток, и авторов статей. В одном из номеров я прочел:

«Красные партизаны — это двуногое зверье, остервенелое, головорезно-отважное, преступное. Они сами ищут боя, и каждый из них — политрук».

Вот до чего, оказывается, дошли гитлеровцы в своей бессильной злобе!　

Что ж, раз враг давал нам такую характеристику, значит, мы поработали на славу! Я впоследствии зачитывал эту выдержку из газетки партизанам, и мы гордились тем, что с доблестью вносили свой посильный вклад в общее дело борьбы за свободу и независимость нашей Родины.　

Из Россон едем в Клястицы. На дорогах — необычное оживление. В ту и другую сторону следовали подводы фуражиров, группы и целые отряды партизан, переходящие на новые места дислокации или направляющиеся на задание.　

В Клястицах — праздничное оживление. И здесь показалось, что война окончена, что сейчас — хорошее мирное время. Все от мала до велика валят туда, где когда-то была школа-десятилетка. Все принарядились ради такого случая, даже старики и старушки.　

Проскочила мимо нас и стайка девушек, улыбнулись светлой улыбкой и тут же скрылись: видно, торопились, боясь опоздать.　

А у нас как-то тепло и радостно стало сразу на душе. Даже сами удивились: неужто обыкновенный девичий взгляд с влажной веселой искоркой так может взволновать наши молодые и горячие сердца? Повеяло какой-то особой нежностью и задушевностью родной стороны. Вспомнились лирические строки поэта:　

И только сейчас я понял, как мы нуждались тогда в теплом, ласковом взгляде, слове, нам не хватало каких-то простых человеческих чувств, нам, которым ежедневно приходилось идти в бой во имя самого лучшего и светлого на земле.　

Родина! Мы раньше как-то не ощущали и не представляли полностью великого значения этого слова. Все вокруг казалось обыкновенным, само собой разумеющимся. А вот пришла пора тяжелого лихолетья — и все преобразилось, все как бы по особому прояснилось в глазах, чувствах, рассудке. До боли в сердце стали близкими и родными поля, перелески, деревни, города, люди. Беда родной земли стала личной бедой каждого, и каждый почувствовал, что его личное горе — горе всей Отчизны. И Родина была для каждого вдвойне, втройне дороже…　

Школа до отказа набита населением и партизанами отряда имени Щорса. Петр Миронович Машеров открывает митинг. На стене зала, как бы образуя вязь тюремных переплетов, паучит свастика — немое напоминание о том, что совсем недавно здесь хозяйничали фашисты. Свастика как-то давила на меня, и когда пришла очередь мне выступать, я начал так:　

— Товарищи! Паучья свастика немецкого фашизма тюремной решеткой заковывает повсюду советских людей, готовя им средневековое рабство и неволю. Но на фронтах и здесь, в тылу немецкой армии, поднялись силы, которые начинают решительно уничтожать оккупантов…　

Зал притих, будто в нем никого и не было. Я волновался. Не каждый может выступать вот так, экспромтом, да еще перед такой огромной аудиторией. Но на меня так приветливо смотрели горячие глаза простых людей! Волнение постепенно унялось. Я рассказал о том, как активными действиями партизан и населения была освобождена большая территория.　

После митинга скамьи и топорной работы немецкие табуреты были сложены в угол. Освободилась прекрасная площадка для танцев. Не всегда увидишь такое, где с каждой парой плясала, кувыркаясь на плече, партизанская винтовка. Не хотелось уходить с танцев и всеобщего веселья, но пришлось: надо было устраиваться на ночлег.　

Петр Машеров предложил штабу разместиться в деревне Ровное Поле. Об этом просили и сами ровнопольские жители, обещая окружить партизан вниманием и заботой. Предложение Машерова приняли.　

Суховатый, вытянувшийся за последнее время, в потертой кожаной куртке, Петр Миронович Машеров казался еще выше. Я заметил, что он чем-то глубоко опечален. Рассказывая о ликвидации Клястицкого гарнизона, Машеров поведал мне, что в Россонах немцы расстреляли его мать, жену Петровского, мать, отца и двух сестер Езутова, а также много родственников других партизан. Во время последних боев в отряде имени Щорса погибло шесть человек: всеобщие любимцы братья Гигилевы, разведчик Борис Руба, пулеметчик Иван Малахов, командир отделения Григорий Синовец и боец Николай Волков.　

Произошло это на шоссе Клястицы — Полоцк. Группа шла в разведку. Узнав, что гарнизон целиком драпанул в Полоцк, шестерка отважных увлеклась преследованием врага в открытую по шоссе. Партизаны обстреливали хвост колонны. Гитлеровцы выслали засаду, и шестерка оказалась в ловушке. В неравном бою партизаны погибли как настоящие герои.　

Здесь же, в Клястицах, к нам прибыло пополнение. В числе новичков дочери председателя местного колхоза Максима Буланова — учительницы Татьяна и Надежда. Они и пригласили нас к своему отцу.　

«Беспартийный коммунист», как его звали односельчане, Максим Васильевич Буланов, встретил нас радушно. Он все время, с первых же дней войны, жил в Клястицах вместе с семьей, всячески помогая партизанам.　

Максим Буланов рассказал, что большую работу по подготовке перехода Юховичского и Клястицкого полицейских гарнизонов на сторону партизан проделал врач Борис Глазман. Случайно познакомившись с семьей Булановых, он стал часто заходить к ним. Вначале через переводчика разговаривал на чистейшем немецком языке. Глазман дал понять Буланову, что стремится связаться с партизанами. Опасаясь провокации, естественно, все Булановы отвечали на вопросы Глазмана отрицательно, и в отсутствие переводчика они не раз отпускали в адрес «любопытного немца» крепкие русские выражения. Ко всеобщему удивлению, Глазман вскоре также свободно заговорил по-русски. Когда ему поверили, тайн между ним и семьей Булановых уже не было. Татьяна и Надежда связали Глазмана с отрядом имени Щорса и с отрядом Сергея. Вскоре и произошла уже известная нам операция.　

Впоследствии врач Глазман, пожелав работать в нашей действующей армии, улетел за линию фронта.　

Мы долго сидели в этот вечер в хате Максима Васильевича Буланова, пользуясь таким любезным гостеприимством хозяина. Разговор затянулся. Уже не только мы одни были гостями этого замечательного человека. В хату запросто заходили щорсовцы да и знакомые хозяину партизаны других отрядов. Люди тянулись в этот небольшой домик, быть может, еще и потому, что все хорошо знали двух учительниц — дочерей Максима Буланова — Татьяну и Надежду. Группа учителей — ветераны-щорсовцы и дочери Буланова — устроилась в соседней комнате за маленький столиком, что-то оживленно обсуждая. Заглянул я и туда, прислушиваясь к их совсем не на партизанские темы беседе…　

Вдруг Петр Машеров вскочил:　

— Нина!　

В дверях комнаты стояла, утирая слезы, девушка. Она порывисто бросилась к Петру Мироновичу, прижалась к нему, уронив голову на грудь. Машеров всячески старался успокоить ее. Наконец, с трудом сдерживая рыдания, девушка проговорила:　

— Я ничего не знаю… Меня перевели в полоцкую тюрьму. Удалось бежать оттуда… А в Россонах мы сидели вместе в одной камере с вашей мамой…　

В комнате установилась напряженная тишина.　

А Нина с трудом продолжала:　

— Она, ваша мама, ну просто герой. Она и нам прибавила силы. «Держись!» — так говорила мне все время. А эти ироды проклятые над ней больше всех издевались. На допросах она держалась стойко, все выпытывали у нее, где вы, но она ничего не сказала. А в камере часто о вас вспоминала, улыбалась тогда… Так и светилось ее лицо: «Как хорошо, что мой Петр на верном пути…»　

Уже потом Машеров мне рассказал, что это была Нина Сергеевна Шалаева, тоже учительница, которую вместе с Таней Симоненко арестовали фашисты сразу же после ухода подпольной группы в лес.　

С великой радостью я познакомился с учителями — членами Россонской подпольной группы. Ведь именно о них писал тогда неизвестный мне автор найденного на марше дневника. Разговорился я в тот вечер также с Виктором Езутовым, партизаном маленького роста, лет восемнадцати — двадцати, о котором его «коллеги» в шутку говорили: «Виктор у нас все вниз растет». Рассказал я Езутову и о дневнике, спросил между прочим:　

— А где ваш тот «директор»?　

Виктор познакомил меня с симпатичным молодым человеком почти такого же роста, как и он сам.　

— Владимир Александрович, — представился тот.　

Так вот я и встретился с «таинственным» автором дневника…　

— Записи свои в тылу врага терять не полагается, — говорил я ему дружеским тоном. — Как бы беды потом не случилось…　

— Но ведь дневник попал в надежные руки, — отшучивался он. — Да и события пишем теперь пулеметным огнем, а не карандашом — точней получается!　

Учителя… Люди самой мирной профессии собрались в тот вечер в хате Максима Буланова, но у каждого — винтовка или автомат, а в карманах — гранаты, патроны… Впоследствии мне не раз приходилось видеть их в бою. Не щадя своей жизни, самоотверженно дрались они всегда в первых рядах, своим личным примером увлекая молодежь — вчерашних старшеклассников. А в короткие перерывы между боями каждый из них мечтал как можно поскорее вернуться к любимому благородному делу…　

2

От Москвы на запад широким зеленым поясом тянутся древние смоленские и великолукские леса. А за этими лесами, дальше, до самого Балтийского моря, расступаясь под натиском человека, давая ему приют, растекаются новые ручьи в разные стороны, кружат перелесками сухого или украшенного листвой хвойного бора, зеленой канвою обходят поднятые над болотцами, холмистые, не очень-то плодородные поля, глядятся, любуясь красотой, в зеркало многочисленных озер и рек.　

На берегах Западной Двины, на стыке разноязычных территорий издревле селятся люди, ничем не отличающиеся от своих соседей, братьев по судьбе, люди, которые славятся широтой человеческой натуры, трогательным гостеприимством и участью к проходящему путнику или обиженному судьбой человеку, но которые упрямы в своей жгучей ненависти к каждому, кто посмеет их обидеть, осквернить их чувства, посмеяться над образом жизни или традицией.　

Курганы захоронений тевтонов, могилы французских солдат в Придвинье и на Мядельщине, сплошные траншеи окопов первой мировой войны, народные сказания, передающиеся из поколения в поколение, хранят память о горьком былом полочан, об их ратных делах.　

А в последние два десятка лет перед этой войной по-новому засияло солнце над древней Полоцкой землей. Своя власть принесла и плодородие и достаток. Жизнь приобрела особый смысл. Люди строили города и заводы, учились сами и посылали своих детей на большие дела в Полоцк, Минск, Ленинград, Москву, а потом гордились ими…　

Среди лесов Придвинья, раскинувшихся до самого Себежа, в междуречье Свольны и Нищи, окруженная голубыми озерами северо-запада Полотчины, приютилась деревня Ровное Поле. Тесная улочка аккуратно застроена хатками. Конец деревни упирается в опушку леса, а по сторонам раскинулись гладкие, как аэродром, поля. На отшибе с одной стороны — кладбище, с другой — баня.　

В Ровном Поле и разместился штаб бригады вместе с партизанским отрядом имени Щорса. Другие отряды перебазировались на север к Себежскому району, который нам предстояло «освоить».　

Андрея Петракова вызвали в Центральный штаб партизанского движения. До его возвращения нам было приказано вести всестороннюю разведку, совершая рейды по тылам и диверсии на коммуникациях врага.　

За короткое время партизанские отряды имени Щорса, имени Котовского вместе с группами автоматчиков совершили несколько рейдов по Себежскому району, изучая обстановку, разгоняя полицейских и нападая из засад на оккупантов. Тщательно были разведаны подходы к железной дороге Рига — Москва. Эта важная коммуникация усиленно охранялась.　

Ввиду того что теперь для нас исключительное значение приобрела всесторонняя разведка, нас уже не удовлетворяли те или иные сведения о противнике, полученные обычным путем. Надо было совершенствовать методы разведки. Несколько раз полученные разведданные не подтверждались или были сильно преувеличены. Да и командование неоднократно предупреждало нас по радио о том, что наши данные слишком общи. Указывалось на необходимость выявлять конкретно номера частей врага, количество войск, танков, артиллерии, самолетов, направления движения, точное месторасположение, численность, количество эшелонов, характер перевозимого груза.

Пришлось провести большую разъяснительную работу с командирами отрядов, с разведчиками. Увеличили количество связных, более серьезно стали относиться к получаемой и передаваемой информации. Начальнику разведки Георгию Казарцеву уже не так часто приходилось глотать горькую пилюлю, когда из штаба фронта указывали на неточность в наших разведданных.　

Вскоре штаб фронта даже отметил нашу прилежность, сообщив: «Номер семьдесят один нас удовлетворяет. Оно конкретно. Благодарим. Ждем таких же».　

Георгий Казарцев просиял, почувствовав сразу, что не зря сам старался и учил других.　

— А что мы давали в семьдесят первой? — спросил я.　

Начальник штаба Владимир Дорменев достал из полевой сумки тетрадку штабного учета и прочитал:

«Себеж — Новосокольники с 20 по 26 прошли 4 эшелона по 34–42 вагона живой силой, из них один румынами, чехами, 2 эшелона по 40 вагонов автоматчиками, эшелон санями, 2 эшелона сеном, скотом, 1 эшелон тяжелый груз, не выяснен. 27-го Новосокольники прошло 8 эшелонов, из них 4 по 15 вагонов живой силой, 4 артиллерией, автомашинами. 27-го Идрицу прибыло 25 самолетов, из них 18 — Ю-87».　

— Вот что нужно фронту. Но и здесь еще конкретности мало. Надо успеть пересчитать вагоны и выяснить, что за груз. На это и ориентируй разведчиков, — советовал Казарцеву начальник штаба.　

В новом районе по-новому приходилось решать целый ряд вопросов.　

^{Георгий Казарцев}

В Ровное Поле пришел Вася Муравьев, слепой музыкант, играющий на баяне. Партизаны, что были родом отсюда, оказывается, знали его. Жил он в Полоцке, за войну постарел, оброс черной кудрявой бородой. Ему, не видевшему белого света, было невмоготу сидеть сложа руки в родном городе и слышать о том, что творится вокруг.　

— Куда же ты теперь? — спросили у Васи.

— Как куда? Я хочу в партизаны.　

Его приняли в отряд.　

И впоследствии партизаны убедились, что приняли не зря. Васин баян помогал нам и в трудных долгих переходах, и на привале и, был незаменим в веселые минуты отдыха у костра.　

А однажды в хату, где остановился штаб бригады, ввалился крупный мужчина в мягкой фетровой шляпе, клеенчатом черном макинтоше, в красных сафьяновых женских сапогах на венском каблуке, с автоматом за плечом, в руках — витая плеть с козьей ножкой. Это был Митрофан Овсяник из Сергеевского отряда. Я удивился: пришелец похож на ковбоя из американских фильмов.　

— Вы откуда? Что случилось? — спрашиваю у него, недоумевая, как мог здесь появиться Сергеевский отряд.　

Мужчина в макинтоше доложил, что отряд вернулся обратно, не сумев выполнить задание. В районе Вилейки погиб командир отряда Петр Мандрыкин. В отряде неспокойно, никто не выполняет приказов.　

С болью в сердце выслушал я все это, думая о том, как геройски начал действовать этот отряд. Вскоре зашел Нигамаев, который вовсе не собирался оправдываться, а сразу начал возмущаться:　

— Как мог допустить штаб бригады такого человека? Ведь мы с Мандрыкиным в отряде — новые люди. Это же не в армии…　

Выяснилось, что отряд в новом районе не сумел найти место постоянной базы, откуда бы мог изучить обстановку и приступить к действиям. Гитлеровцы разведали о рейде отряда и, наверно, постоянно следили за его передвижением. Операции отряд проводил от случая к случаю, не готовя их как следует. В этих условиях отдельные партизаны допускали самовольные отлучки из отряда, не подчиняясь приказам командира. Потом некоторые стали требовать возвращения в прежний район. Другие протестовали. Отряд раскалывался на группы. Раскол усилился после гибели Петра Мандрыкина.　

Произошло это так. 26 сентября Мандрыкин вместе с партизанами Мантусовым, Селявским и Бурлаковым выехал в одну из деревень недалеко от Шарковщины, чтобы связаться с партизанским отрядом «Спартак», который дислоцировался в Козянских лесах. Заночевала группа на хуторе Юзиха. Утром на рассвете гитлеровцы окружили хутор и подожгли. Бой длился два часа. Горсточка партизан сражалась до последнего патрона, но так и погибла целиком в огне…　

— В этих условиях, — говорил Шайхуш Нигамаев, — я отправил Медведева в Докшицкий район, а отряд Сергея хотел вернуть в прежний район, чтобы спасти людей и отряд как таковой. Меня поддержали многие.　

Нигамаев сообщил, что бойцы отряда в большинстве своем недовольны Митрофаном. Его поддерживает только отделение Полканова.　

Вызвали Полканова. Примерно через час он явился. Не докладывая о прибытии, остановился посреди комнаты.　

— Кому я нужен?　

Я протянул руку, пытаясь поздороваться. Полканов вдруг стал пятиться назад к двери. Кобура пистолета у него расстегнута, на поясе — противотанковая граната, блестит красная медь вставленного запала. Было похоже, что он подготовился к бою, а не к спокойной беседе.　

— Что это вы, как волк затравленный? — спросил Георгий Казарцев, пытаясь начать дружеский разговор. — Садитесь, мы ведь не на драку вас пригласили.

— Может, и на драку. Мы не собираемся тут больше оставаться.　

В это время я глянул в окно и вижу: прямо на нас из стоявшей рядом постройки направлен ствол пулемета. Рядом амбар, возле него какая-то непонятная суетня партизан.　

— Что это такое? — спрашиваю у Полканова.　

— Они думают, что меня расстреляют.　

Нас всех это возмутило.　

— Значит, вы командование бригады, представителей партии и Красной Армии считаете своими врагами? Сейчас же прикажите прекратить все эти приготовления!　

Полканов вышел. Вскоре пулемет исчез, люди у амбара стали расходиться.　

— Что же вы намерены делать? — продолжаем спрашивать у вернувшегося командира отделения.　

— Уйдем из отряда.　

— Куда?　

— Куда глаза глядят.　

Мы пытаемся доказать ему, что отряд есть частица вооруженных сил страны в борьбе с оккупантами, что ее надо всемерно укреплять, а не разваливать.　

Так и не договорившись, идем на собрание отряда.　

На бойцов из взвода Полканова навалились на собрании почти все остальные партизаны:　

— До каких пор вы будете позорить наш отряд?　

— Обезоружить их, посадить под арест!　

— Назначьте командиром Нигамаева!　

Страсти бушевали, дело клонилось к самосуду.　

Было ясно: общее настроение у сергеевцев — против анархистских элементов. В заключение отряду было приказано передислоцироваться в район расположения бригады, в деревню Доброплесы, и впредь, до результатов расследования, выполнять все указания и приказы командиров отделений, взводов и командования отряда и бригады.　

Этот случай был первым серьезным испытанием для разукрупненной бригады. Из Сергеевского отряда, одного из первых и наиболее боевых в этих местах, вышло немало командиров для Дриссенской группы отрядов, специалистов-артиллеристов, минометчиков. Это, конечно, ослабило отряд. Необходимо было не допустить раскола сергеевцев.　

«Командир» Сергеевского отряда и Полканов были арестованы. Тщательное расследование выяснило, что этот «командир» и Полканов давно изменили Родине. Гитлеровцы завербовали их к себе на службу. Организовав им «побег», фашисты направили их к партизанам.　

Предателей Родины постигла суровая кара партизанского приговора — расстрел.　

Кого же назначить теперь командиром отряда? Нам хотелось оставить Нигамаева комиссаром, чтоб руководство в отряде было крепким. А командиром назначить умудренного жизненным опытом пожилого человека, который бы своей рассудительностью, степенством, выдержкой заставил не в меру горячих сергеевцев охладить свой пыл, научил быть сознательными в бою и беспрекословному выполнению приказаний командования.　

Такой человек нашелся в самом Сергеевском отряде — капитан Николай Синько, участник боев в Финляндии, уроженец Дриссенского района.　

Вместе с отрядом имени Сергея Моисеенко прибыли связные от Анатолия Медведева и группа Григория Овчинникова, вернувшаяся после удачных диверсий на железной дороге Полоцк — Молодечно. Медведев сообщил, что его отряд прибыл в район Докшиц и приступил к активным действиям. Пархоменцы вместе с группой Овчинникова провели ряд удачных операций, отбили у немцев большой обоз с продовольствием и этим самым практически начали готовиться к зиме.　

Мы решили на базе партизанского отряда имени Пархоменко организовать в новом районе отдельно действующий батальон, который должен быть постоянно связан со штабом бригады. С соответствующим приказом связные отправились в обратный путь.

3

Легче и проще судить сейчас о прошлом. Гораздо труднее бывает, когда надо ежеминутно, ежечасно самому разбираться в сложной обстановке, мгновенно взвешивать все факторы и из нескольких возможных выбирать единственно правильное решение. Ведь нас никто никогда не учил партизанить, мы не могли заранее прочесть об этом в книгах или выслушать курс лекций на эту тему. Опыт мы накапливали непосредственно в борьбе, и тут же его обобщали, изучали, отбирая все лучшее, отвергая случайное, ошибочное, поспешное.　

Получилось так, что, несмотря на создание из нашей бригады четырех самостоятельных, мы часто проводили совместные операции, и тогда и выявлялось то лучшее, что накопила каждая бригада, действуя самостоятельно.　

Как-то к нам в штаб заскочил комиссар отряда «Бесстрашный» Сергушко, который замещал Георгия Герасимова во время его поездки за линию фронта. Он рассказал о последних операциях и диверсиях. А закончил свой рассказ Сергушко предложением:　

— Трудно стало мелким группам работать на дороге. Все просятся на задания, а пошлешь — соберутся в одном-двух местах, и толку мало. Немец ведь тоже не сидит сложа руки. Давайте проведем совместную операцию на железной дороге. Больно уж она действует сейчас активно.　

Мы согласились: как раз неплохо было бы сейчас повторить удар на Свольну. Правда, патронов у нас было маловато, да и гитлеровцы, вероятно, усилили охрану после первого нападения на станцию. Но это не остановило партизан.　

В операции приняли участие наша, Освейская и Дриссенская бригады. 14 октября мы тремя соединениями ударили по железной дороге на участке от Боркович до Бигосово, напав одновременно на восемь гарнизонов. Партизаны во многих местах разобрали полотно дороги, порвали селекторную связь, обстреляли несколько поездов, стоящих на станциях, и один — на станции Свольна — подожгли. Все станционное хозяйство здесь было разрушено огнем прямой наводкой из стопятидесятидвухмиллиметровых орудий. Мост через реку мы обстреляли, но взорвать его но удалось. Охраняемый системой дзотов, проволочных заграждений и минных полей, он оказался недоступен для нас. В погоне за массовостью операции мы недостаточно продумали детали предстоящего боя, а враг, безусловно, после первого нападения подготовился ко всяким неожиданностям.　

И все же после этой операции железная дорога не работала пять суток.　

Фашисты никак не могли примириться с потерей такой большой территории. И они начали медленно огрызаться, прощупывая силы партизанские со всех сторон. В течение месяца происходили бои и стычки на том или ином участке рубежей партизанского края, но каких-либо ощутимых успехов каратели не добились. Освобожденная территория утвердилась на долгие времена.　

6 и 7 ноября гитлеровцы на помощь карателям выслали авиацию, подвергнув бомбежке многие населенные пункты, в том числе Юховичи и Клястицы.　

…Накануне октябрьского праздника в штаб неожиданно прискакал связной и передал донесение.　

«Товарищ комбриг! Немцы бомбят Юховичи. Примите меры в случае нападения на Ровное Поле», — докладывал командир отряда имени Котовского Петр Ольшанников.　

Пришлось по тревоге выводить партизан и население в лес. Там приготовили к стрельбе по самолетам пулеметы, чтобы встретить «гостей» дружным огнем.　

Мы ожидали вражеского нападения, так как еще несколько дней назад Петр Ольшанников привез документы, найденные в двух разбитых партизанами автобусах под Себежем. Среди них была карта-километровка, на которой красными флажками были отмечены многие деревни, где дислоцировались партизанские отряды. Ровное Поле, Моторино и Миловиды, где находились штабы нашей, Дриссенской и Освейской бригад, были обведены красным кружком. Значит, каратели успели разведать, где мы базируемся.　

^{Петр Ольшанников}

Вскоре над Ровным Полем повисли на приличной высоте два стервятника. Они сделали разворот, другой, но, встреченные дружным огнем, повернули на Клястицы.　

У нас на этот раз все обошлось благополучно. Население спокойно вернулось в деревню, возвратились и партизаны. Через час после налета вижу: по улице, еле переставляя ноги, ковыляют четверо партизан из отделения Веселова. Похоже, что они где-то успели выпить.　

Их быстро окружила толпа, и под всеобщий хохот Анатолий Шаров пытается рассказывать:　

— Понимаете… Идем, видим дымок, присели, смотрим… Человек, значит, у котла колдует. «Филимон, — спрашиваем у Павкина, — ты самый длинный, что видишь?» «Разбомбили», — отвечает Павкин. А человек увидел нас и — бежать. Подходим — двенадцать бутылок и еще капает… Ну, мы и допробовали…　

— Аппарат уничтожили? — спрашиваю у Пав　

кина.　

А он улыбается до ушей, сопит носом, что-то порывается сказать, стараясь стоять по стойке «смирно», но это ему явно не удается.　

— А как же, — отвечает один из бойцов за Павкина. — Мы ж порядок знаем…

— Твои люди? — спрашиваю у подошедшего Дмитрия Веселова.

— Мои.

— Изъять оружие! В баню, пока не протрезвятся! — последовало приказание.

Веселов подошел к Павкину.

— Ну, Филимон, сдавай оружие!

Павкин был в два раза выше Веселова. Руки у него — словно две лопаты. В прошлом году в рукопашной схватке Филимон Павкин убил двух немцев. А сейчас, чувствуя свою вину, стоял перед маленьким командиром отделения растерянный, оробевший.

— Ладно, — пролепетал Павкин, — смотри только не подмени автомат, он у меня по плечу пристрелян. Пошли в баню!

Баня… Она у нас имела двойное назначение.

Каждую субботу мы с удовольствием парились березовыми вениками.

Деревенскую баню мы также совершенно неожиданно использовали по-новому: она заменяла отсутствующую гауптвахту. Нарушители дисциплины отбывали в бане срок наказания. Поэтому выражение «в бане» звучало у нас несколько двусмысленно и часто употреблялось именно в последнем значении.

Владимир Дорменев рассказал однажды такой комичный случай. Прибыл связной от командира одного из отрядов и спросил, где комбриг.

— В бане, — ответил Дорменев.

— Как… в… бане? — недоумевая, тревожно проговорил связной.

— Очень просто. Моется, парится, хлещется веником, водой поливается, — разъяснял начальник штаба.

— А-а, — догадался партизан, — а я думал, уж не нарушил ли он дисциплину…

Единичный, но довольно неприятный случай с бойцами из отделения Веселова всех нас очень встревожил. Ведь мы потратили немало сил, чтобы изжить это зло в районах дислокации отрядов. Мы требовали немедленного уничтожения самогонных аппаратов, если таковые обнаружатся. После этого случая мы решили специально прочесать небольшой группой окружающие леса.

Не знаю, правильно ли мы поступили или нет, но после этого у нас не было ни одного такого случая.

Налет вражеской авиации не обошелся, однако, без беды. Об этом мне рассказал Алексей Штрахов, комиссар Калининского партизанского корпуса, который действовал сейчас по соседству, севернее нас. Я выехал в район дислокации корпуса, чтобы принять участие в похоронах полковника Романова, погибшего в Юховичах при бомбежке. Но на похороны не успел. Услыхал только прощальный салют, подъезжая к деревне. А здесь услышал еще одно тяжелое известие: тремя днями раньше погиб командир корпуса Разумов.

Алексей Штрахов сообщил мне, что по указанию штаба фронта корпус расформирован, бригады будут действовать самостоятельно, а он по вызову на днях улетает в Москву.

И надо же случиться так, что как раз в это время в хату, где сидели мы со Штраховым, зашла группа партизан Россонской бригады. Партизаны возвращались с задания. Они рассказали, что погиб секретарь райкома Варфоломей Яковлевич Лапенко. Самолет с командирами и комиссарами бригад, вылетевшими в тыл врага, в густом тумане задел телефонный столб и разбился. Двое, в том числе и Лапенко, погибли, а остальные ранены. Трудно было представить, что вот близкого тебе человека уже нет в живых. Варфоломей Лапенко стоял перед глазами живой, улыбающийся, всегда остроумный. Много сделал он до войны в районе. И в годину тяжких испытаний он был там, где и должен был быть. Трудолюбивому, прирожденному хлеборобу пришлось заниматься непривычным делом — руководством партизанской борьбой. На партийном посту он и погиб, так и не дожив до светлого дня освобождения родной земли от захватчиков…

Торжественно мы отметили двадцать пятую годовщину Октября. В Ровном Поле состоялся военный парад и краткий митинг. С особым вниманием выслушали партизаны поздравительную радиограмму из Москвы командующего партизанским движением и начальника штаба. Поздравление из Москвы придавало всем новые силы, новые надежды. Все верили в близость нашей окончательной победы.

Во время митинга вдоль праздничных столов хозяйской походкой прогуливался Алексей Иванович Наумов, наш повар. И сейчас он был одет, как и в мирное время, в полной поварской форме. Наумов три года учился в кулинарной школе, работал до войны в ресторане. Но здесь, на войне, эта работа была ему не «по вкусу». Часто любил он удрать с нее на какую-нибудь диверсионную операцию. Лишь только в праздничные дни или в те дни, когда к нам приезжали в гости и соседи, — не допустить Наумова к кухне значило бы нанести ему смертельную обиду. Да и как можно было обойтись тогда без него? Алексей Иванович был непревзойденным мастером своего дела.

В последнее время он поговаривал:

— Дайте мне жиры, и я вам из подошвы сапога сделаю отбивную.

«Жиры, жиры, жиры». Это единственное, о чем он постоянно просил.

Но на этот раз в его распоряжение предоставили достаточное количество жиров и разных продуктов. И мы вскоре несказанно обрадовались его неистощимой кулинарной фантазии. Он ухитрился изготовить восемнадцать блюд, подсовывая нам все новые и новые тарелки с искусно вырезанными розами из свеклы, узорами из яблок, капустных листов, причем все это было украшено и приправлено зеленью, клюквой, луком. На столе появлялись и исчезали мясные, мучные, картофельные, молочные изделия, острые и пресные, соленые и кислые, сладкие и кисло-сладкие, каша из гречки и ячменя и рыба заливная. Наумов щегольнул и неизвестным всем, оригинальным, лично им сотворенным блюдом: тушеный качан капусты был начинен между листьями фаршем из мяса, яиц, откуда-то добытого риса и еще чего-то.

^{Алексей Наумов}

Борис Львович Айзенберг, уписывая сибирские пельмени, декламировал на манер повествования Мельникова-Печерского:

— Потом поданы были пироги с мясом, кулебяки с рыбой и с вязигой, поросенок с хреном, бараний бок с кашей, гуси жареные, суп с потрохами, уха налимья и уха стерляжья, кисели молочные и клюквенные.

Вася Муравьев развернул меха баяна, и после небольшого вступления группа, собравшаяся вокруг баяниста, подхватила:

А когда пришли ровнопольские девушки, начались танцы. Разве можно было тут удержаться, чтобы не пуститься в быструю и веселую польку…

^{Вася Муравьев}

Всеобщее радостное настроение омрачил неожиданный несчастный случай: у Николая Шуплецова в подсумке на боку разорвался капсюль гранаты вместе с патронами — ведь почти все партизаны были всегда в постоянной боевой готовности.

Оказавшийся тут же врач Воробьев из Освейской бригады ничего не мог сделать.

— Шок — предвестник конца, — печально заявил он. — Даже в стационарных условиях нет надежды спасти человека. Нужна срочная операция, ампутация кишечного тракта, переливание крови. Уже поздно.

Через полчаса Николай Шуплецов умер.

Так вот и было в то суровое время: никто из нас и не подозревал, где, когда застигнет его смерть… Это могло быть и в горячей схватке боя, и на марше, и даже в торжественную минуту…

После праздников мы решили провести ряд мероприятий по дальнейшему организационно-политическому укреплению отрядов. Мы и раньше во многом подражали армейским образцам, правда, применительно, к новым, партизанским условиям. Так была отменена выборность командиров, так мы укрепили единоначалие, ввели принятие присяги партизана.

Теперь мы официальными приказами по бригаде восстановили воинские звания. Командный состав обязывался носить знаки различия. Приказом требовалось выполнение уставов Красной Армии, в первую очередь устава караульной и внутренней службы.

Вскоре на петлицах разноцветных партизанских гимнастерок и кителей, френчей и тужурок появились из красного сатина, пластмассы и жестянок самодельные «треугольники» «кубики», «шпалы». Все подтянулись, почувствовав ответственность перед полученным званием и уважение к нему.

А на партийных собраниях в отрядах мы обсудили итоги работы в тылу врага, вопросы укрепления воинской дисциплины и выполнения ряда задач, поставленных Штабом партизанского движения.

4

С конца ноября мы заметили у немцев большое передвижение войск. Штаб фронта требовал самых подробных разведданных. А наши сведения пока были слишком общи и неконкретны. Для их уточнения необходимо было во что бы то ни стало достать языка.

Долгое время это сделать не удавалось: фашисты как огня боялись партизан и ночью почти не передвигались.

Но вот однажды из деревни Миловиды сообщили, что привезли пленного немца. Вместе с Борисом Львовичем Айзенбергом мы немедленно отправились туда, чтобы добыть интересующие нас сведения. Восемнадцатилетний безусый парнишка, обутый поверх кожаных сапог в здоровенные «чуни», сплетенные из соломы, не так уж много чего рассказал, но зато все время жаловался на расстройство желудка от неожиданного обилия партизанской пищи. Жирная баранина с кислым молоком пришлась не по нутру сынку владельца галантерейной фабрики.

В плен он попал следующим образом. Двое партизан, уроженцев местечка Дрисса, вызвались привезти оттуда немецкого часового. Командир разрешил, не очень надеясь на их обещание. А партизаны запрягли лошадь и, спрятав за пазуху пистолеты, поехали прямо в местечко. На железнодорожном переезде их остановил часовой и потребовал, чтобы хлопцы предъявили пропуск.

Они остановились, слезли с подводы, делая вид, что шарят по карманам.

— Айн момент. Сейчас, где-то этот аусвайс затерялся.

И в следующее мгновение вырванный у гитлеровца из рук карабин) полетел на подводу, в его раскрытый рот был заложен кляп, а затем накинули на голову мешок и завязали веревкой. На глазах у зазевавшихся прохожих телега развернулась и галопом умчалась прочь.

Так и привезли партизаны немца в мешке. У пленного нашли много фотографий со сценами из «быта» оккупантов: костер с жарящимися на вертеле курами, компания подвыпивших гитлеровцев, виселица с повешенной женщиной, а вокруг — фашисты, позирующие с видом победителей, сцена расстрела четырех полураздетых людей… А ведь этому пареньку было всего лишь восемнадцать лет…

На обратном пути мы допросили еще двух пленных в соседней бригаде. А затем Борис Львович Айзенберг попросил:

— Отпустили бы вы меня в отряд, Александр Васильевич, я хоть бы на боевые операции стал ходить.

— Вы же участвовали в операциях у Бениславской, на Свольне, — возражал я.

— В отрядах болтают: ученый в штабе сидит, прячется от противника, — настаивал Айзенберг.

Я усмехнулся: это он уже сам выдумал, для того чтобы разубедить меня. В действительности партизаны за короткое время успели по-настоящему полюбить Бориса Львовича и не только потому, что он, в совершенстве владея немецким языком, блестяще допрашивал пленных, расшифровывал документы, переводил письма.

Борис Львович Айзенберг был всесторонне одаренным человеком. Он мог часами увлекательно рассказывать о теннисном спорте, рыбной ловле на удочку, о комнатном рыбоводстве. В свободное время, ковыряя ножом какую-нибудь ольховую чурку, он вдруг показывал нам вырезанного им из той же чурки медвежонка с пчелиной колодой. Борис Львович умело зарисовывал отдельных партизан, схватив самые характерные черты. Наш переводчик увлекался танцами, скульптурной лепкой, фотоделом, очень хорошо знал отечественную и иностранную литературу. Обладая хорошей памятью, Айзенберг мог «цитировать» наизусть не только стихи и поэмы, но и отрывки прозы. Он был нашей своеобразной библиотекой, дающей нам возможность вновь послушать Горького, Лермонтова, Шолохова, Толстого, Козьму Пруткова, Чехова, Салтыкова-Щедрина и Николая Островского. Как-то за три вечера Борис Львович даже продекламировал полностью «Евгения Онегина» А. С. Пушкина.

Своей простотой, непосредственностью, общительностью, отсутствием какого-либо чувства превосходства он сразу завоевал симпатии всех партизан, которые охотно, с большой любознательностью и интересом старались выведать у него обо всем, что он знал. И Айзенберг также охотно всегда удовлетворял их любознательность.

После диверсии под Идрицей Борису Львовичу Айзенбергу прибавилось работы: партизаны отряда имени Котовского доставили все содержимое немецкого почтового вагона. Мы с жадностью набросились на почту, «выуживая» необходимые нам сведения. В угол летели разорванные конверты, прочитанные письма. Борис Львович пробегал глазами по исписанным листкам бумаги, делая пометки себе в тетрадь. Георгий Казарцев по долгу службы подгонял Айзенберга.

На всех письмах — штампы с номером полевой почты. Часто немцы писали о своем местонахождении, для нас важны также были названия частей. Путем сопоставлений всех этих данных и по другим косвенным источникам выясняем дислокацию, наименование, а иногда и численность немецких частей. Таким путем мы установили, что из района Шлиссельбурга следовала на Северный Кавказ третья горно-егерская дивизия. По пути она застряла под Новосокольниками и была разбита наступающей Красной Армией, после чего отправлена в Германию на расформирование. Вторая горно-егерская дивизия следовала из-под Ленинграда. Таких сведений у нас накапливалось много, и мы сразу же передавали их по мере разбора почтового вагона в штаб фронта.

По предложению Бориса Львовича Айзенберга затеяли мы еще одно интересное дело, которое партизаны окрестили «почтовой войной».

Ряд писем мы стали отправлять по своим адресам или в адрес отправителя, но уже с нашими партизанскими добавлениями или с партизанскими листовками.

Фантазия партизан в этом отношении оказалась неистощимой. К простым добавлениям прибавились письма «товарищей» отправителя с сообщениями о наступлении советских войск, о разгроме гитлеровских частей, о боевых действиях партизан. Сочинялись письма от мнимых «подпольных солдатских комитетов» с призывом использовать «единственно оставшуюся возможность спасения — сдаться в плен русским».

Например, к письму одного полицейского в Днепропетровскую область была сделана приписка о том, что он вместе со своими земляками якобы собирался перебить немецких офицеров и перейти к партизанам. Сочинили письмо и самому полицейскому, написанное якобы соседями по поручению больного отца. В этом письме сообщалось, что его сестра повешена немцами, а его сверстники ушли в партизаны. Поэтому он должен последовать их примеру, чтобы искупить вину перед Родиной, иначе не будет ему никакой пощады и прощения от родных.

Полковнику из Вены, ходатайствовавшему перед командиром роты на фронте о производстве его сына в офицеры, сообщили от имени какого-то обер-лейтенанта, что сын полковника убит, воинская часть уничтожена, а ему предлагается не лезть с глупостями, «когда тут русские бьют нас днем и ночью и мы давно уже находимся на краю гибели».

Местным национал-социалистическим организациям двух городов был возвращен со следующей партизанской припиской агитационный материал, направленный ими на фронт:

«Ваше письмо, как и все то, что вы посылали в действующую армию, прошло через нашу партизанскую цензуру. К сожалению, пропустить все это мы не можем, так как вы слишком много и глупо врете. Из писем вашим солдатам мы узнали о голоде, о бомбежках ваших городов и о растущей ненависти к кровавому гитлеровскому режиму. К тому же ваши адресаты уже погибли, как вскоре погибнет и вся ваша армия. Мы уже об этом позаботимся. Партизанское командование».

Такие «проверенные» письма отправлялись через немецкие почтовые пункты с помощью нашей агентуры во все концы фашистской Германии.

Мы рассчитывали, что даже если получатели догадаются, что такие письма написаны рукой противника, мы добьемся определенного морального воздействия на врага.

Единственное, о чем приходилось жалеть, так только о том, что не удастся увидеть, с каким выражением на арийском челе будут читать наши дополнения и листовки нацистские заправилы.

5

Командир бригады Андрей Петраков задерживался в Москве. На операциях в далеких рейдах, не подготовленных как следует разведкой, стали ощущаться потери от внезапных столкновений с противником.

9 декабря в отряде имени Щорса погиб боец Морозов и заместитель командира Владимир Хомченовский. Доставленные в Ровное Поле трупы были исколоты штыками и страшно изуродованы. В рукопашной схватке, расстреляв оба диска автомата и обойму пистолета, Хомченовский, будучи тяжелораненым, даже последний патрон направил в лицо врага. Жестоко отомстили гитлеровцы Владимиру за несгибаемый характер. В своем дьявольском изуверстве прикладами и штыками размозжили они буйную голову, в паническом страхе боясь, как бы снова она не поднялась.

Это произошло в Полоцком районе, куда отряд на лыжах ходил на задание. Во внезапной стычке с большой группой противника Хомченовского ранили. Будучи на фланге, он оказался отрезанным. И здесь уже ни огонь друзей, ни попытки контратаковать противника не сумели ему помочь.

Тяжело было провожать Хомченовского в последний путь…

Троекратный залп срезал макушки сосен на окраине Ровного Поля, а на глазах многих щорсовцев навернулись скупые солдатские слезы. Володю знали и любили все. Ведь он на первых порах сыграл исключительную роль для организации отряда. Владимир Хомченовский доставил шесть ручных пулеметов, несколько винтовок, сам пришел с самозарядкой. Еще до выхода в лес отряда он со своим другом отправился в одно место, где, по его предположению, должно было быть оружие. Пройдя немного лесом, друзья увидели группу школьников, которые возились на полянке с ручным пулеметом.

Хомченовский три раза выстрелил вверх, и ребята скрылись, как испуганные птицы. Друзья осмотрели пулемет и потащили его в тайник. Оружие находилось в полной исправности.

По прибытии в отряд Владимиру Хомченовскому была поручена совсем «прозаическая» работа: подыскивать людей для пополнения отряда, продолжать добывать оружие. Высокий и стройный, с шевелюрой русых волос, всегда высоко подняв голову, гордо шагал он на задания вместе со своей любимицей-самозарядкой.

Уходя в рейд, Хомченовский зашел ко мне и попросил автомат «на пару деньков», как он выразился. Я дал ему автомат и сказал, что он может остаться у него навсегда. Владимир обрадовался и, крепко сжав обеими руками оружие, произнес:

— Можете быть уверены, что это оружие будет метко бить по врагу.

Мало пришлось жить и бороться Владимиру Хомченовскому. Но все те, кто его знал, никогда не забудут отважного партизана, который сумел оставить в жизни свой, неизгладимый в памяти соратников по борьбе след.

* * *

Вдоль прямых, хорошо покрытых булыжником дорог, в этих когда-то пограничных местах, как водится, тянулись столбы с проводами телефонных линий. Линии бездействовали, но в основном они были целы, требуя лишь хозяйского глаза. Надо было поправить покосившиеся столбы, заменить разбитые изоляторы.

А что если попытаться наладить их и поставить на службу партизанам?

И вот отделение связистов во главе с бывшим сотрудником райконторы связи Иваном Авласенко полезло на столбы, сращивая оборванные провода, накручивая изоляторы. В течение недели была налажена связь со всеми отрядами, можно было организовать телефонную связь и между бригадами.

Механики партизанского отряда имени Щорса восстановили газогенераторную автомашину, которая, дымя своими «самоварами», сразу же начала перевозить зерно и муку на партизанские базы.

Партизан Иван Шипило, бывший механик Витебского гортопа, высказал однажды предложение: в наших условиях можно построить мельницу с электростанцией. Мельница нам была нужна до зарезу. Но с чего начать такое строительство, когда под рукой нет никаких стройматериалов? Щорсовцы в большинстве своем были жителями Россонщины и хорошо знали эти места. Они и подсказали, что в пятидесяти километрах от Ровного Поля близ станции Адамово находилась полуразрушенная паровая мельница. Туда на необычное задание отправился Шипило с шофером Алексеем Моисеенко, артиллеристом Борисом Полежаевым, слесарем Кузьмой Медведевым. Из-под носа у немцев они вывезли оборудование мельницы, на бездействующем смолокуренном заводе взяли локомобиль, на пепелище клястицкого льнозавода нашли динамомашину и электромотор. Достали шнур, электропатроны, лампочки, жернова, приводные ремни. Вскоре в пустующем магазине деревни развернулась работа.

В обычное время на подобное строительство немало времени ушло бы на составление проектов и смет, на изыскание материалов и средств. А тут по самодеятельному партизанскому проекту через две недели в Ровном Поле загудели жернова и загорелась лампочка Ильича.

Наступили холода, и потребовались валенки. Среди сибиряков-омичей нашлись мастера и этого дела. Боец Андрей Дредитов, пришедший с нами с фронта, предложил свои услуги и подобрал напарников. Корыта и ушаты, приспособления для очистки и взбивания шерсти партизаны достали в деревне. Подобрали помещение, завезли сырье. Мастерская приступила к работе.

Не хватало только одного…

— Нужна серная кислота, — заявил мне Андрей Дредитов.

— Для чего?

— Для технологии, — последовал солидный ответ.

— А где я ее вам возьму? Неужели без нее валенки не получатся?

— Есть выход… Надо… — Дредитов вдруг чего-то осекся. Я смотрел на него, ничего не понимая. Поборов смущение, он закончил: — Можно заменить серную кислоту человеческой мочой. Дайте приказ по отрядам: пусть собирают в посуду.

Такой «кислоты» мы могли завезти в мастерскую сколько угодно.

Первые валенки из черной овечьей шерсти были доставлены в штаб. Я тут же натянул их и почувствовал, как после истоптанных кирзовых сапог по всему телу разливается тепло…

В отрядах было организовано производство лыж, пошив маскировочных халатов, ремонт обуви, изготовление одежды. Началась даже выделка кож, овчин, пошив полушубков, теплых безрукавок. Беспрерывно работала «мастерская» по выплавке тола для изготовления мин. Эта «мастерская» обеспечивала бесперебойную работу наших диверсионных групп.

Открылся и зубоврачебный кабинет с бормашиной, где Полина Галанова пыталась, как могла, лечить зубы у партизан и населения.

Так обзавелись мы кое-каким хозяйством, так готовились к зиме.

Неоценимую помощь оказывало нам во всем этом население окрестных деревень. Колхозники и колхозницы, молодые и престарелые, охотно заготавливали нам хлеб в заметно большем количестве, чем мы просили, трудились в мастерских, участвовали в строительстве зимних лагерей, предлагали различные другие услуги.

Труднее было нам с боеприпасами для отечественного оружия. Но и они понемногу стали прибывать. В ряде мест уже действовали площадки по приему грузов с самолетов. Изобилия, конечно, не было, но острый недостаток патронов постепенно исчез. Мы получили также несколько ручных пулеметов, автоматы, гранаты, противотанковые ружья.

Вечерами у крохотной радиостанции собирались партизаны.

Радист Виталий Бармичев вместе со своим напарником Ханафи Шамсутдиновым были у нас на особом положении. То ли поэтому, то ли потому, что известия все время приходили не очень приятные, они не так уж часто включали приемники. Рация была не приспособлена для приема основных радиостанций, а передачи на коротких волнах, сопровождаемые свистами, шорохами, хрипом и другими помехами, прослушивались плохо.

^{Виталий Бармичев}

— Включай, Витя, уже пора, — просили партизаны.

— Вы же все равно не услышите, тут аппаратуры всего на четыре одиноких уха.

— Неважно, включай, надо известия послушать.

— Питание слабое, надо экономить, — не соглашался Бармичев.

— Ты, наверно, опять боишься какой-либо город оставить…

Тут уж Бармичев уступал. Он небрежно присаживался на краешек табурета, начинал крутить ручки настройки и бурчал что-то под нос.

На смену пиликающей рации вскоре в штабе появился многоламповый приемник рижского завода. Мощный голос Левитана принес нам известие о наступлении Красной Армии под Великими Луками, на Северном Кавказе, у Ржева и у города на Волге.

Партизаны регулярно приходили слушать сообщения «В последний час», приходили и радисты, скромно усаживаясь на скамеечке. После передачи в адрес Бармичева сыпались шутки:

— Давно бы его надо уволить! Со своей мышеловкой в сумке он только одни отступления принимал. А теперь вон как пошло дело!

Бармичев сердито улыбался, но молчал.

Вести о наших победах на фронтах сразу поднимали настроение и боевой дух партизан в каждом отряде, в каждой бригаде.

А наступление Красной Армии нарастало, и вот уже Волгоградская группировка немцев оказалась зажатой в железном кольце. В течение нескольких дней мы неоднократно слышали по радио какие-то странные звуки-вопли с непередаваемым выражением отчаяния и ужаса, заглушаемые другой радиостанцией. Было невозможно не только разобрать слова, но и определить, на каком языке велись эти передачи. И вот однажды удалось ясно расслышать: «Зольдатен бай Волгоград», «Вэрдэн фернихтед…», «Онэ муницион…», «Онэ бэкляйдунг…», «Онэ фюрунг…». Оказывается, это гитлеровцы, окруженные под Волгоградом, обреченные на гибель, уже, по-видимому, брошенные своим командованием, голодающие и замерзающие в снегах, тщетно молили своих хозяев о помощи. А хозяева, чтобы поддержать дух остальных войск и населения, бессильные уже помочь окруженным дивизиям, заглушали эти крики веселой музыкой.

Так начиналась расплата, расплата неизбежная и беспощадная, которую никакая сила в мире уже не могла отвратить.

…В одном из особняков Себежского гарнизона перед Новым годом гитлеровцы накрыли празднично убранные столы. На белоснежных скатертях — бумажные цветы, обилие закусок и вин, норвежские консервы, латышский сыр, французский коньяк, голландский джин. «Туземное» сельское хозяйство представлено сливочным маслом, бужениной, яйцами и, конечно, жареными курами.

За столом — «изысканное общество»: военный и сельскохозяйственный коменданты, около десятка офицеров, два представителя «местной русской» власти и несколько девиц легкого поведения.

Без десяти минут двенадцать по среднеевропейскому времени толстый комендант стучит вилкой о бокал, требуя внимания. Оживленный разговор подвыпившей компании умолкает. Комендант встает, поднимает полный бокал, чтобы провозгласить новогодний тост «за фюрера». Вдруг от грохота близкого взрыва вздрагивают стекла…

— Доннер веттер! Бандитен! — опрокинув стол с закусками, расталкивая девиц и на ходу поправляя амуницию, офицеры выскочили из дома. Взрывы не прекращаются. Снаряды ложатся на окраине гарнизона. Вот они уже все ближе и ближе накрывают цель…

Шестьдесят два снаряда выпустили партизаны по гарнизону. До самого рассвета перепуганные фашисты лупили из пулеметов, минометов, карабинов наугад в снежную тьму.

Так пришлось встретить оккупантам новый, 1943 год. Смелый налет провели сергеевцы с артиллеристами партизанского отряда имени Щорса.