С востока на запад, извиваясь змейкой среди песчаных берегов, поросших лесами, по живописной местности несет в Западную Двину свои скромные воды река Дрисса. А вдоль берега стрелою летит большак, аккуратно вымощенный камнем. Между камнями пробивается живописная зеленая травка. Местами она успела вырасти до колен. Перекопанный на каждом километре широкими поперечными канавами, с сожженными и взорванными мостами, большак был давно закрыт для движения врага.
Поэтому, выбравшись из лесов, мы некоторое время двигались по этой дороге, поражаясь несказанной красоте этих мест. Путь наш лежал в Дриссенский и Освейский районы. Необходимо было создать Освейскую группировку, принять у партизан присягу. С нами следовала группа автоматчиков, минеров и партизаны-подрывники под командованием Степана Голубева.
Заходили мы и в деревни. Все проявляют большой интерес к нам, сразу окружают и расспрашивают.
— Голубчики, дороженькие, дайте хоть на вас посмотреть днем, что вы есть за партизаны, — проталкивались к нам женщины.
— Вот это партизаны, бабуля, а это — наши фронтовики.
— Ай-яй-яй, родненькие! Бейте теперь вместе вы этих душегубов!
— А скоро немцев из Россон выгонять будете? — любопытствовали другие.
— Ты уж, тетенька, в военную тайну не лезь.
— Какая же тут тайна — весь народ об этом говорит. Вы же не тайно идете? А там, где партизаны с ружьями, там немцу смерть. Гоните их скорей из Россон.
В деревне Прибытки мы сделали привал возле мельницы. Только остановились, как сразу же собрались вокруг колхозники. Опять возник митинг. Через некоторое время из-за ближайшего леса послышался шум мотора. Люди заволновались.
— Самолет идет, — сказал кто-то.
— Давайте в укрытие, товарищи, — распорядился Андрей Петраков. — Всем рассредоточиться, выбрать позиции для ведения огня. — И, уже повысив тон, приказал: — Быстро! Приготовиться к бою! Бить залпом!
И вот уже, как тогда у хаты лесника, прямо на нас, на высоте 50–80 метров, летит фашистский стервятник.
— Огонь!
Послышался залп винтовок, треск очередей автоматов, деловито и сосредоточенно заговорили пулеметы.
Самолет круто взмыл вверх, набирая высоту, и огрызнулся пулеметными очередями.
— Ага! Дошло!
— Сейчас упадет! Я дым видел.
— Это из выхлопной трубы. Он газу прибавил.
— Нет, кажется, прошили мы его.
Партизаны оживленно комментировали это мгновенное происшествие. Мы долго смотрели вслед скрывшемуся за высокими елями самолету, который оставил за собой длинный шлейф дыма.
— Как вы думаете, где этот самолет упал? — спросил Андрей Петраков у колхозников.
— Тут, недалеко, за речкой.
Мы тут же решили переправиться через речку и подойти к месту падения самолета. Большая поляна у деревни Прихабы была изрыта бороздами. Одно крыло стервятника с завернутыми, как бараньи рога, концами пропеллера лежало поодаль. Другое крыло рассыпалось при падении на части. Остов фюзеляжа, подобно обглоданной селедке, блестел дюралюминиевой арматурой. Население уже успело закидать его ветками деревьев, чтобы фашисты с воздуха не заметили могилы своего стервятника. Радости партизан не было конца.
Каждый теперь понимал: нечего бояться фашистских воздушных стервятников, с ними вполне успешно можно вести войну. И через месяц мы получили сообщение, как в Освейском районе партизаны тоже уничтожили самолет врага…
Наша группа двигалась дальше. Совершенно неожиданно на перекрестке дорог у деревни Федотово прямо на обочине на глазах у всех под открытым небом выросли огромные россыпи неоценимого груза. Целыми кучами, штабелями и просто разбросанные как попало лежали сотни снарядов и мин, пачки артиллерийского пороха. Андрей Петраков ходил среди этих залежей и ворчал:
— Ай-яй-яй, это просто клад! Россыпи партизанского золота. Говорят, нечем работать, а тут спотыкаешься на каждом шагу о взрывчатку.
С этого дня Петраков приказывал всем, кого бы мы ни встречали на марше:
— Передайте своему командиру: у Федотовки целый арсенал снарядов, бомб, пороха. Немедленно прибрать к рукам.
— Туда боялись подходить, чтобы не взлететь на воздух.
— Не бойтесь, они все без взрывателей.
Заночевали в деревне Борискове, где базировался партизанский отряд под командованием Филиппова. Провели небольшой митинг. Вместе с партизанами собралась вся деревня. Каждый стремился узнать, как дела на фронте, как жизнь в советском тылу, каковы наши планы. А партизаны, предугадывая события, интересовались:
— Когда Россоны штурмовать будем?
— А почему именно Россоны?
— А как же! Пора браться за Клястицкий и Россонский гарнизоны.
Вопросы кончились только тогда, когда заиграла гармошка и началась партизанская вечеринка. Партизаны с закинутыми за спину винтовками, увешанные гранатами, расхватали девушек, принарядившихся для такого случая, и, притопывая каблуками, лихо пустились в темпераментную белорусскую польку.
Мы же решили помыться в бане, любезно приготовленной специально для нас на самом берегу озера. Наши сибиряки, плеская водой по камням печи, напустили такого жару, что невозможно было тут усидеть. Мы с Андреем Петраковым прижались к двери, из-под которой пробивалась легкая струйка свежего воздуха. А наши бойцы-сибиряки там, наверху, в сплошном тумане огненного пара молотили друг друга пахучими вениками, ухая и кряхтя от ударов, которые обжигали кожу. Нахлеставшись досыта, они выскочили гурьбой и прямо с берега ринулись в холодную воду озера.
— Вот черти! — смеялся Андрей Петраков. — Надо сердце бычье иметь, чтобы это выдержать. Прошлой зимой они тоже так: попарятся и в сугроб, из сугроба снова на полок. Давай, комиссар, попаримся, пока они там…
Но «они» уже снова лезли на полок, хватая веники…
— Отдохните немного, — взмолился Петраков, — дайте помыться по-человечески.
— В этом же вся соль. Давайте к нам сюда, товарищ капитан, — гудел Филимон Павкин, один из сибиряков.
— А чтоб вас… с вашей солью. Вы три часа будете хлестаться, а ты тут сиди у двери… Подождите минут десять.
Мы с Андреем помылись и пошли одеваться, предоставив им возможность казнить друг друга. Устроившись на завалинке, мы не без интереса наблюдали, как разгоряченные, раскрасневшиеся сибиряки кубарем вываливались из баньки и бултыхались в воду. На четвертый или пятый раз долговязый, неуклюжий Павкин оказался дальше всех других от берега, на самом глубоком месте. Он скрылся под водой, затем высунул голову, беспорядочно хлопая по воде руками. Павкин не умел плавать. А остальные уже вылезли на берег.
— Павкин тонет! — и опять все кинулись в воду.
Его вытащили за волосы. Выкачали воду из легких, занесли в баню. Филимон Павкин долго кряхтел под громкий хохот и шум остальных.
Стоял погожий теплый летний вечер. Мы долго засиделись, отдыхая после бани, обсуждая, как всегда в свободную минуту, предстоящие дела. Было решено в ближайшие же дни обсудить возможность проведения крупной операции. Ведь уже сам народ говорил об этом, нацеливая нас на Россоны.
Сразу же, как только мы прибыли к месту назначения, Петр Мандрыкин доложил:
— Разведка моста произведена, товарищ комбриг, подступы хорошие, охрана тоже что надо, но взорвать можно.
— Добре, потом расскажешь подробно, дай отдохнуть с дороги, — ответил Петраков.
Но отдыхать не пришлось. Тут же была отправлена группа партизан вновь созданного отряда имени Кирова на взрыв водокачки в Борковичах. Еще две группы отправились на минирование железной дороги.
А вечером Петр Мандрыкин долго рассказывал о проделанной работе, о том, как можно подойти и взорвать мост. Мы слушали его с большим интересом. Рвать мост через реку Дрисса решили объединенными силами местных отрядов с применением партизанской артиллерии.
Затем Мандрыкин показал нам две сорокапятимиллиметровые пушки, которые были уже полностью собраны. Оружейники обещали достать еще четыре пушки. Мы обрадовались: сбывалась наша мечта.
В тот день я записал в своем дневнике:
«25 июля. Сегодня мой день рождения — исполнилось 24 года. Вчера прибыли в штаб группы отрядов Дриссенского района. Общее впечатление хорошее. Группа растет. На базе одного отряда за несколько дней создано четыре. Люди валят десятками, и с оружием. И это очень примечательно!»
Я познакомился с командирами орудий. Семен Шабаловский… Василий Геневский… Ребята веселые, разговорчивые.
— Ждем приказа, товарищ комиссар, — просил Семен Шабаловский, вытирая замасленные руки.
Я с гордостью и уважением смотрел на этого простого человека, который немало приложил сил и энергии для создания первой партизанской противотанковой батареи.
Эти две пушечки положили фактически начало всей нашей партизанской артиллерии. В дальнейшем при помощи населения партизаны-энтузиасты этого дела собирали отдельные части орудий, использовали даже части разных систем. Все это собиралось в лесах, на свалках, у дорог, там, где недавно гремели бои. Потом долго чистили, например, ржавый ствол, люльку, в которой помещается шток компрессора и накатника. С помощью насосов придавали тормозным и накатным устройствам положенное атмосферное давление. Вместо нормальной жидкости применяли автол, перемешанный с керосином. У многих орудий не было поворотных и подъемных механизмов. Решили взять червячные винты, конусные и цилиндрические шестеренки и остовы с тракторных плугов и молотилок. Кое-как приспособили, и все вертелось как по маслу. Станины мелких систем из дюралюминия население успело переплавить на миски, ложки, вилки и т. п., а нам пришлось делать станины из газовых труб. Колеса были самодельные. И вот казалось, орудие уже совсем готовое, но не было самого основного — замка и прицельного приспособления. Находили клин, остов замка, но без остальных частей. Придумали делать фасонные части к замку в простой деревенской кузнице. Когда не удавалось сделать стреляющий механизм, его заменял гвоздь. От удара обухом по гвоздю получался выстрел. Почти как при Петре I. Вместо прицелов приспосабливали оптические приборы снайперских винтовок, а в большинстве случаев наводили оружие через канал ствола. Трудно было найти снаряды нужного калибра. Еще хуже было с зарядами. Население использовало гильзы на различные хозяйственные цели, а порох высыпало. Но и его доставали. Ощущался также недостаток капсюльных втулок, так как после единичного использования они уже не годились. Приспособили охотничьи ружейные патроны.
За короткий срок в 1942 году в нашей бригаде было сформировано несколько артиллерийских батарей, в которые входили разные системы — от сорокопяток до 152-миллиметровых орудий.
На следующий день командир бригады Петраков уехал знакомиться с партизанскими отрядами имени Щорса и Фрунзе. Меня же тянуло к сергеевцам. После небольшого знакомства с этим отрядом я уже чувствовал какую-то комиссарскую ответственность за его дальнейшую судьбу. Улучив подходящее время, я по лесной дорожке направился в лагерь сергеевцев. Он раскинулся в живописном месте на высоком холме среди огромных красавиц-елей. На посту стоит девушка.
— Как вас зовут? — начинаю знакомиться.
— Ира Комарова.
— Давно в отряде?
— С самого начала.
«Вот это да, — думаю, — теперь будет с кем побеседовать».
Ира Комарова
А в лагере слышится суетня, перебранка. Люди занимаются чем угодно. Большинство обедает, каждый извлекает из своей сумки или мешочка хлеб с салом и жует, с любопытством поглядывая на меня. Вдруг рядом раздался выстрел.
— Что такое? — спрашиваю.
— Случайный выстрел.
— Часто у вас так бывает?
— Частенько. Не умеют обращаться с оружием.
— Командир есть?
— Нету.
— А где он?
— А кто его знает…
— А комиссар?
— Нету тоже.
— Где же он?
Все молчат, пожимают плечами, мол, не знаем.
— Кто за командира остался?
— Никто.
— Командиры взводов есть?
Их тоже не было. Нашелся только один человек из командного состава: начальник санслужбы. Я попросил его собрать людей, а сам уселся на пенек.
Партизаны, закончив трапезу, утирая губы рукавом, подходили, присаживались рядом на траву. Когда собралось довольно много народу, все притихли, ожидая, когда я начну разговор. Но я тоже молчал. И вот вижу: лица начинают вытягиваться, чувствую даже испуганные взгляды. Кто-то смущенно кашлянул. Я рассмеялся. Сразу же захохотали все. Теперь исчезла натянутость, отчужденность.
— Неладно как-то получается все у вас, товарищи, — начал я доброжелательно и официально. — У военных людей принято рапортовать старшему начальнику о том, что делает данное подразделение, с какой целью оно собралось.
— Так никого ведь нет.
— Есть начальник санслужбы, есть командиры отделений…
— Оно-то так…
— А все же где ваши командиры?
— Кто их знает. Может, в лесу, может, в штабе группы, а может, в деревню ушли.
— Отпускал их кто-нибудь?
— Может, командир отпускал, а может, и нет.
— А вы тоже уходите без разрешения?
— Всяко бывает.
— Кухня у вас отрядная есть или она у каждого на плечах собственная висит?
Долго я разговаривал с сергеевцами о положении на фронте, о жизни в Красной Армии, о задачах партизан. Я старался вселить в их сердца бодрость, уверенность в себе, внушить необходимость твердой дисциплины.
Посыпались многочисленные вопросы.
А потом я сказал:
— О порядках в отряде мы будем крупно разговаривать с командованием отряда, а вам нужно усвоить, что с такой распущенностью пора кончать. На войне дисциплина должна быть военная. Ваш отряд первым поднялся здесь на борьбу с врагом. Он должен быть первым в бою, в дисциплине, показывая пример всем. Ну, а теперь мне хочется, чтобы вы рассказали о первых своих шагах, о Сергее Моисеенко, о ваших боевых операциях.
Сначала вызвалась рассказывать Ира Комарова, та самая девушка, которая стояла на посту.
— Впервые я встретилась с Сергеем Моисеенко на одной из вечеринок, — начала Ира. — Манерой держать себя среди людей, своей простотой, непринужденностью, веселым нравом он сразу обратил на себя внимание всех. Сергей много танцевал, возился с детьми.
До войны ему пришлось пожить во многих местах. Работал в колхозе, потом на одном заводе в Ленинграде, потом снова дома — трактористом МТС. Служил в армии, был отличником боевой и политической подготовки, командовал ротой в боях под Кишиневом. Придя домой, сразу же начал организацию отряда. Своими простыми, доходящими до каждого словами Сергей Моисеенко быстро завоевал доверие каждого. Мы рассказывали ему, что тоже думаем об организации отряда, но не знаем, как это сделать. Сергей направил нашу работу по определенному пути. «Вы, — говорил он, — должны разъяснять людям всю сущность немецких порядков, подбирать надежных людей, но пока что им ничего не говорить».
Закипела работа. Часто встречаясь с Сергеем, мы делились результатами своей деятельности. Сам он бывал во всех окрестных деревнях, знакомясь с людьми по нашим рекомендациям. И вот однажды ко мне приходит моя подруга Надя и говорит: «Сегодня вечером будет собрание в бане, недалеко от нашей деревни. Приходи сама и приведи с собой того, на кого ты надеешься».
Темной морозной ночью мы с еще одной подружкой, Леной, крепко держась за руки, быстро шагали через поле к бане. Возле нее что-то темнело. Оказывается, это Надя стояла на посту. «Быстрее, — говорит она, — собрание уже началось». Мы вошли и чуть не упали, наткнувшись на груду камней полуразвалившейся печки. Темная низенькая баня с белыми от инея стенами освещалась «волчком» — небольшой коптилкой без стекла. С трудом можно было различить лица собравшихся. Расположились кто где мог.
Сергей сидел близ «волчка» на скамеечке, опершись руками о колени. Кудрявый чуб русых волос выбился из-под кепки, спадая на высокий лоб. Его серые, глубокие глаза оживленно горели каким-то внутренним теплым огнем. Лицо радостно сияло.
«Так вот, — очевидно, продолжал Сергей свою речь, — нас здесь девять человек. Все мы собрались мстить немцам, готовые лишиться всего личного ради общего дела. Сегодня в последний раз каждый из нас должен окончательно и серьезно подумать о том, за какое дело он берется. Загляните в свои души. Может, там вы найдете раскаяние или трусость перед взятыми на себя задачами. Тогда заявите сейчас и больше не участвуйте в нашей работе. Завтра уже будет поздно». У Сергея сошла с лица улыбка. Губы плотно сжались, брови сдвинулись.
Все молчали. Сергей испытующе обвел нас всех своим проницательным взглядом, но все открыто посмотрели ему прямо в глаза. Сердце у каждого горело готовностью не останавливаться ни перед какими трудностями. Сергей заговорил снова.
«С сегодняшнего дня, — сказал он, — мы должны взяться за непосредственное приготовление к открытой борьбе с фашистами. Мы уже боевая единица. Командиром буду я. Ну а теперь — за работу. Добывайте, изучайте оружие. Работайте с молодежью, не допуская угона ее в Германию. Надо расширить нашу организацию за счет надежных людей. Ждите моего сигнала к открытой борьбе».
Вскоре наша организация насчитывала уже тридцать человек. Мы изучали наган, винтовку, гранату, собирали оружие, часто бывали на вечеринках молодежи. Там мы заводили политические споры, пели советские песни. Сергей, участвуя в вечеринках, всегда поднимал настроение. В русских простых сапогах, в сером костюме, плотный, в папахе, сдвинутой на затылок, он много танцевал. Мы уже тогда называли его Чапаем. Часто он приносил сводки Совинформбюро, а мы распространяли их среди населения. Когда послушать по радио Москву не удавалось, он выдумывал сводку сам. Мы об этом узнали позже.
26 января 1942 года Сергей с четырьмя товарищами вынужден был уйти в лес — гитлеровцы поголовно угоняли молодежь в Германию. Трудно им было жить на первых порах. Долощанская волость была оплотом полиции. Но патриоты помогли Сергею Моисеенко и его товарищам продовольствием, одеждой. Прежде чем начать войну с фашистами, партизаны объявили войну их ставленникам. Устраивали засады на вражеские машины. Партизанские разведчики часто ходили в немецкой форме. Однажды они под конвоем «привели» Сергея к хате одного полицая. Навстречу вышла жена хозяина. «Тетенька, знаешь, кто это?» — спросили. «Знаю, сынки, — отвечает она, — это партизан Сергей. Хорошо, что вы его поймали». Потом, увидев, в чем дело, заплакала, стала просить пощады. Ей простили. Но после этого фашистские прислужники побаивались встречаться с партизанами.
К весне, когда немного потеплело, группа Сергея развернула активную деятельность. Ни один день не проходил даром. Только и слышно: там убили полицейского, там старосту, там разгромили волость, склад. В трудных походах, бессонных ночах Сергей не унывал, как и всегда, заражая всех своим хорошим настроением. Помню одну ночь. Ночлег в лесу. На костре жарилось сало, весело шипя на сковородке. Все проголодались и с нетерпением ждали ужина. Сало поджарилось. Сергей поделил хлеб на одинаковые кусочки, положил на хлеб сало и с шутками-прибаутками начал раздавать бойцам. Вы знаете, какие были морозы этой зимой. В шалашах, как хорошо ни сделай их, как ни топи, все равно холодно. Ночи кажутся длинными-предлинными. А какой там сон! От земли тянет холодом, со стороны — тоже, только один бок согревается костром. Постоянно переворачиваешься, стараясь согреть тело. А если зазеваешься, уснешь крепко, смотришь — горит одежда, подсмалены волосы. И смех и горе. А тогда еще полицаи рыскали, не давали надолго обосноваться в одном месте. Но мы не унывали. Правда, мало пришлось Сергею повоевать в партизанах…
Ира Комарова что-то хотела продолжать дальше, но спазмы сдавили горло. Девушка сделала несколько глотательных движений, пытаясь выговорить наболевшее, но тут уткнула лицо в ладони, заплакала.
— Ну ладно, Ира, все не переплачешь, — кто-то тихо и сочувственно утешил девушку.
— У нас одно утешение: будем мстить за Сергея, пока ноги по земле ходят.
Рассказ Иры Комаровой растрогал каждого. Никто и не пытался уйти, все внимательно слушали восемнадцатилетнего «ветерана». Ведь основная масса партизан пришла в отряд позднее.
— Расскажите, что было дальше, — попросил я фельдшера.
— В начале 1942 года, — начал фельдшер Иван Кудим, — по лагерям военнопленных в Витебске, Невеле и в других гитлеровцы стали отбирать украинцев. Среди этих «украинцев» оказалось много русских, белорусов и лиц других национальностей. Короче говоря, отбирались физически здоровые люди. Попал и я. Всех нас в количестве 120 человек отправили в Полоцк. В Полоцке нас кормить стали лучше, на работу не гоняли, а через две недели стали обучать военному делу. Здесь уже нам стало понятно, с какой целью гитлеровцы создали так называемый «добровольный украинский отряд». В это же самое время мы организовали подпольную группу для подготовки побега из отряда.
И вот в марте месяце нас построили против шеренги вооруженных гитлеровцев. Вышел обер-лейтенант и через переводчика стал говорить: «Немецкое командование решило взять вас для борьбы с бандами. Вы должны защищать вместе с немецкой армией свою родину, свои семьи. После окончания войны вы будете вознаграждены — немецкая власть учтет вашу помощь и наделит вас землей. Кто хочет воевать вместе с нами — два шага вперед».
Люди задвигались, но из строя никто не вышел. Прошла минута напряженного молчания, и вдруг кто-то из строя крикнул: «Ну, ребята, выходи».
И весь строй сделал два шага вперед.
Нам выдали оружие и распустили. Теперь уже каждый понимал, что гитлеровцы дали оружие для того, чтобы мы били своих же братьев и отцов. «Нет, это не выйдет», — думали мы про себя.
Наша подпольная группа выросла. Договорились при первой же возможности перебить немцев и уйти по направлению к фронту.
24 апреля всех вывезли в местечко Клястицы. 26 апреля нас разделили: 52 человека направили в местечко Юховичи. С нами было 7 гитлеровцев. Теперь и наша подпольная организация была разъединена. От населения мы узнали, что в местных лесах действует партизанский отряд под командованием Сергея. Попытки через местных жителей связаться с партизанами пока не удавались. Партизаны же узнали, что в гарнизоне Юховичи что-то готовится, и в ночь на 1 мая они обстреляли нас с криками: «Бейте немцев, переходите к нам». Но так как никакой договоренности не было и мы в этот день не были еще подготовлены, переход не состоялся. На вооружении у нас были русские и французские винтовки, гранаты и один чешский пулемет.
Подпольная организация тщательно готовила разгром гарнизона. Полностью распределили, что кому делать. В назначенную ночь в караул пошли все члены организации. С наступлением темноты из пулемета вынули замок. Ровно в 24 часа, в ночь с 3 на 4 мая, в комнату гитлеровского штабс-вахмистра, начальника гарнизона, полетели гранаты. Затем, когда остальные немцы выскочили в коридор, раздались винтовочные выстрелы. Начальник гарнизона и два ефрейтора были убиты. Дежурный по гарнизону и гитлеровский унтер-офицер в это время находились в караульном помещении. Во время перестрелки унтер схватился за пулемет, но там ведь не было замка. Тут же крепким ударом приклада по голове его свалили на пол. Двое фашистов успели ускользнуть и засесть в окопе. Когда мы вышли во двор, рядом разорвалась граната, но безрезультатно. Гитлеровцы обнаружили себя и вскоре были прикончены. Теперь уже мы «наделили их землей», совсем без предварительного обещания.
Покончив с немцами, решили забрать со склада продовольствие и боеприпасы. Сбили замок, а в это время адъютант начальника гарнизона влетел в дверь с криком и визгом. Пришлось прикончить прикладом и этого холуя.
Забрав что надо со склада и уничтожив остальное, собрали весь гарнизон, объявили о случившемся и группой в количестве 22 человек ушли в лес.
С гарнизоном Клястицы все время поддерживали связь, договорились начать действовать одновременно. Но их подпольную группу кто-то выдал. Только часть убежала, из них шестеро пришли к нам. 7 мая мы соединились с партизанским отрядом Сергея для совместной борьбы против немецких оккупантов.
Кудим замолк. А люди все сидели, не желая расходиться. Снова пришлось мне рассказывать, отвечать на вопросы. Собрание кончилось поздно, когда явились в отряд командир с комиссаром. С ними пришлось провести очень серьезный разговор. И они пообещали: в Сергеевском отряде будет все в порядке.
В партизанском отряде имени Фрунзе я Петракова не застал: к вечеру он должен был вернуться из отряда Дубняка. Большинство партизан было на заданиях. Лагерь отряда имени Фрунзе, расположенный в центре огромного лесного массива, представлял собой небольшую лощинку, окруженную щелью холмов и возвышенностей. Командир партизанского отряда Иван Кузьмич Захаров предложил познакомиться с обороной лагеря. Мы поднялись на возвышенность и пошли по тропке, аккуратно проложенной по замкнутому кругу высот. С внешней стороны тропинка прикрывалась на весь человеческий рост земляным бруствером, в котором через определенные промежутки были прорыты отверстия, облицованные бревнами, — бойницы. Кое-где через холмики виднелись ходы в предполье обороны, а там — новые бойницы и дзоты. А внутри этого кольца укреплений были построены какие-то блиндажи, покрытые накатами бревен с землей. Все было сделано прочно, с большой любовью, на длительный срок. В такой крепости успешно можно было выдерживать продолжительную осаду врага. Но если бы такой случай представился, партизаны вряд ли стали бы долго обороняться здесь.
— Зачем вам такая фортификация, Иван Кузьмич? — спросил я у командира отряда.
— Это все партизанская самодеятельность. Без укреплений и дотов на войне нельзя. Так говорят у нас. Ну и стали копать…
— Тогда другое дело….
— Я не придаю никакого значения этим оборонительным рубежам, — перебил меня Захаров, — но и не мешаю людям как угодно проводить время. Скучают хлопцы по работе, руки у них чешутся по физическому труду. А показать вам хотелось, ведь вы человек военный.
— Ну и хитрец же вы, Иван Кузьмич, — пошутил я. Мы оба рассмеялись. Мне очень понравилась правдивая простота его объяснения, сразу рассеявшая все мои сомнения.
— Когда я работал директором МТС, — продолжал Иван Кузьмич Захаров, — приезжает однажды ко мне уполномоченный из области и сразу — на поля. В колхозе лен сплошь зарос сурепкой. Смотрел он, смотрел на это желтое поле, потом спрашивает: «Что это?» Горчица, говорю, посеяна. «А ну, давай посмотрим». Слезли мы с брички. Мне и смех и горе, думаю, взгреет же теперь меня, когда лен увидит. А льна-то почти и не видать, все поле сурепка заглушила и цветет так весело, как будто желтым шелком поле устлали. Походил он по этой сурепке и говорит: «Хорошую горчицу колхоз вырастит». Ну и смеху же было в колхозе после собрания, когда он хвалил людей за эту горчицу.
— Да, здорово вы подкузьмили уполномоченного, Иван Кузьмич, — не скрыл своего восхищения я, и мы опять рассмеялись. — А вот с ростом отряда у вас плохи дела. В такой обстановке, когда люди горят и ищут дорогу к борьбе, иметь один небольшой отряд во всем Освейском районе — прямо недопустимо.
— Я уже много думал, но… У нас люди проверенные, надежные, а ведь к новым надо присматриваться.
— Только думать — этого мало. Надо организовывать и быстро. Я считаю, что весь ваш отряд надо разделить на 5–6 отрядов. Пусть будут на первых порах маленькие отряды, но через неделю-две они станут полнокровными боевыми единицами. И чего тут присматриваться? Кругом ведь наши люди. Если один негодяй попадет на сотню человек, то его быстро сумеют раскусить.
— Это-то так, но… — задумался Иван Кузьмич, так и не сказав, что значит это «но».
Сколько уже раз слышали мы это скептическое «но» в тот период, когда надо было действовать быстро и решительно. Артиллерия — хорошая вещь, но… Захватывать оружие у немцев надо, но… Взрывчатку можно заменить снарядами и минами, но… И так очень часто обычный крестьянский скептицизм становился поперек дороги многих мероприятий. К счастью, небывалый размах всенародного движения, горячий патриотизм советских людей — все это ломало и опрокидывало любые преграды. Захаров, казалось, соглашается со мной и в то же время сомневается. Я не стал его переубеждать, считая вопрос решенным. Мы рассчитывали на активную поддержку со стороны партизан.
— У нас нет военных кадров, — наконец резюмировал свои размышления Захаров.
— А вы — военный?
— Так думаете, мне легко? — ответил он вопросом на вопрос.
— На войне всем нелегко. Но мы с вами ответственны перед партией и не имеем права так узко вести дело.
— Правда, есть и у нас военные… — опять размышлял Иван Кузьмич. — В соседней деревне сидит капитан в примаках, но с ним очень тяжело говорить…
Меня это заинтересовало. Узнав, что эта деревня недалеко, я уговорил Ивана Кузьмича подъехать туда. Через час мы были уже в деревне. Приходим, знакомимся по-военному.
— Старший политрук Романов.
— Капитан Сидоров.
— Что-то не похожи вы на капитана.
— Когда-нибудь буду похож.
— А сейчас что мешает?
— Вот Красная Армия придет, тогда…
— Вы верите, что она придет?
— Честно говоря — не совсем.
— За откровенность спасибо, — я уже начал возмущаться, — так по этой причине вы забрались под юбку?
— У каждого своя судьба.
Вспомнил и я о своей военной судьбе. Тут уже с трудом пришлось сдерживать возмущение.
— Вы присягу принимали, как вы думаете ее выполнить?
— Что это за допрос? Я не виноват. Красная Армия виновата в том, что я оказался в тылу у немцев.
— Если хотите, это — допрос. Вы находитесь среди советских людей, которые с оружием в руках поднимаются на борьбу повсюду. Вы не с нами. Где же вы тогда: против нас?
— Я не против.
Капитан начал заметно волноваться, нервно постукивать пальцами по столу, а потом выдавил: «Оружие — дело серьезное, оно должно бить по врагу, а собирать хлеб с винтовкой…»
— А вы не видели, как партизаны бьют немцев?
— Не видал.
— Итак, договоримся ли мы до чего-нибудь или нет? В партизаны вы собираетесь или нет? — поставил я ему конкретные вопросы, желая поскорее окончить пустые разговоры.
— Кто его знает… Не обучен я партизанским методам. Партизанство — метод войны прошлого века. Я на партизанщину присяги не давал, никто меня не заставит…
Капитан оказался колючим и каким-то равнодушным ко всем событиям. На каждый вопрос он отвечал быстро, по-видимому, то, что думал. У капитана по каждому вопросу была своя философия.
— Ну, а что вы думаете насчет перспектив в войне? Чья будет победа? — спросил Захаров.
— Видите ли. Разобьет тот, кто окажется сильнее…
Мы переглянулись: не пора ли уезжать, все и так ясно.
Хозяйка дома молчаливо наблюдала за нашей беседой. У ее ног стоял ребенок лет пяти. Увидев, что мы засобирались, она встрепенулась:
— Что уж спорить, покушали бы.
— Спасибо. Мы сыты. Где ваш муж, хозяюшка?
— Умер от туберкулеза в позапрошлом году…
Тепло попрощавшись с женщиной, мы вышли на улицу вместе с «хозяином».
— Через пять дней, если он не придет в отряд, расстрелять! — отдал я приказание Захарову.
Капитан качнулся всем корпусом, что-то хотел сказать, да так и застыл с открытым ртом, пока мы взбирались на телегу.
«Ох, нелегкая это работа — из болота тянуть бегемота», — вспомнился почему-то Корней Чуковский.
Когда мы с Захаровым вернулись в лагерь, там уже был Андрей Петраков. Он с восхищением отзывался о дисциплине и хорошей боевой готовности отряда Дубняка. Я начал подробно расспрашивать обо всем, но Андрей Петраков перебил меня:
— Потом расскажу, комиссар, да и сам увидишь. А сейчас надо заняться созданием группы Освейских отрядов. Давайте обсудим все вместе с Захаровым.
У штабной землянки, под навесом, сделанным из еловой коры, мы собрались, пригласив предложенных Иваном Кузьмичом Захаровым кандидатов в командиры, комиссары и начальники штабов отрядов. Познакомились, присматриваясь к будущим командирам. Многие из кандидатов в комиссары были беспартийные, некоторые были комсомольцами. Но формальности нас не смущали. Нас интересовала подготовка людей, их умение работать с народом, их сознательность.
Сообща мы обсудили задачи по развертыванию отряда имени Фрунзе в группу отрядов Освейского района. Говорили и об активизации боевой деятельности освейских партизан. Условились о связи и об участии вновь создаваемых отрядов в предстоящей крупной операции.
Приказом по бригаде Иван Кузьмич Захаров назначался командиром Освейской группы отрядов, батальонный комиссар Виталий Владимиров — комиссаром группы, старший лейтенант Анатолий Медведев — начальником штаба. Приказом предусматривалось создание в группе взвода разведки и артиллерийской батареи. На базе отряда имени Фрунзе создавалось три новых отряда: имени Жданова, имени Пархоменко, имени Орджоникидзе.
На следующий день мы отправились дальше, в партизанский отряд имени Щорса.
Среди хвойных зарослей, на пригорке, расчищенном от леса, аккуратными рядами стояли накрытые еловой корой шалаши-палатки. Дорожки возле них аккуратно посыпаны песком. Чуть в стороне, на склоне ложбины, оборудована кухня с несколькими рядами вкопанных в землю столиков, где хлопотали три девушки. У штабной палатки — обшитое золотой бахромой знамя. Лагерь был пуст.
Командир отряда Петр Машеров в накинутом на плечи кожаном пальто встретил нас приветливо, непринужденно доложив о состоянии дел в отряде.
— Что же партизаны делали на тактических занятиях? — поинтересовался Петраков.
— Тема: разведка охраны гарнизона и снятие часовых.
— Это недурно. Скоро пригодится. Кто проводил занятия?
— Начальник штаба Петр Гигилев. Я только что вернулся. Ребята задержались на озере, захотели искупаться.
Оказывается, «гарнизоном» у них было озеро Деражня, возле которого отряд проводил учения.
Но вот послышались четкие шаги. Отряд в четыре шеренги вышел на поляну, послушно развернулся и застыл на месте. Сопровождавший партизан командир натренированным шагом подошел к Петракову и доложил:
— Товарищ командир бригады, отряд имени Щорса прибыл с учебных занятий на обед.
Мы поздоровались с партизанами и вместе с ними аппетитно покушали под открытым небом. Обед был шумный и, как нам показалось, чуть ли не праздничный. А потом Машеров поведал нам некоторые страницы биографии отряда, уже знакомые частично нам по записям в дневнике одного из организаторов отряда.
Труден первый шаг… Я вспоминал, как мы в окружении, вдали от родных мест, искали путей борьбы с врагом. А тут у каждого были свои семьи, родственники, над которыми висела постоянная угроза смерти от рук оккупантов.
И совсем свежей в памяти всех была операция, проведенная двенадцатого июня. Отряды Дубняка, Сергея и имени Фрунзе совместно с латышами под командованием Саши Грома разбили гарнизон Штяуне и захватили большие трофеи. В этой первой объединенной операции участвовали партизаны трех республик. На обратном пути им пришлось вести двухчасовой бой в Лисно с карательным отрядом, который вышел наперерез партизанам.
Знакомый нам уже раньше Владимир Хомченовский с жаром рассказывал о походе за линию фронта, делился впечатлениями о встрече с бойцами действующей армии. Группа Хомченовского, оказывается, недавно вернулась оттуда, доставив в лагерь оружие и свежие газеты.
У него мы спросили, не терял ли он сумки с дневником. Он ответил отрицательно, пообещав разузнать об этом у товарищей.
Позднее мы узнали подробности создания этого отряда, которые были так завуалированы в дневнике.
Отряд возник из подпольной организации, зародившейся в декабре 1941 года. В состав ее входили комсомольцы-учителя Машеров П. М., Хомченовский В. А., Петровский С. Б., Езутов В. С., медсестры Галанова П. А., Шаркова М. Ф., Михайловская М., военнослужащие братья Петр и Николай Гигилевы, Хардин М. Ф., Щуцкий В. И., учащиеся старших классов Шаблов В. Р., Бондарев К. А., Буланов В. А., Морачковский И. Н. и другие. Позднее в группу вошли учителя Ефременко В. А. и Симоненко Т. Е. А когда эта организация превратилась в партизанский отряд, на первых порах он пополнялся главным образом за счет учителей и их воспитанников.
Проживая в разных населенных пунктах района, члены подпольной группы охватывали своим влиянием почти весь район, сплачивали вокруг себя людей, готовых выступить против оккупантов.
Отряд с первых дней проявил свою боеспособность. Дубняк-Машеров оказался хорошим организатором и политическим вожаком, Ворон-Хомченовский — фактическим, а позже и юридическим заместителем командира, а братья Гигилевы, как люди военные, во многом помогли командованию отряда своей осведомленностью и выучкой.
Как рассказывала позднее партизанка Малахова, братья Гигилевы организовали вначале самостоятельно группу, поставившую своей задачей проведение агитационной работы среди молодежи и подготовку к вооруженной борьбе с оккупантами.
Петр и Николай обладали большой силой воли, твердостью, организаторским талантом, смелостью и вместе с тем осторожностью. Вскоре группе через Василия Буланова удалось связаться с Машеровым. Теперь все еще дружней взялись за работу. Собрали несколько винтовок, нашли у одного из колхозников спрятанный пулемет. Группа приготовилась к выходу. 22 апреля был получен приказ от Машерова, который был уже в лесу, что в ночь на 23 апреля вся группа должна будет под видом «ареста» оставить на время родных и знакомых, чтобы пополнить ряды народных мстителей.
В этом отряде мы также ближе познакомились с товарищами Сергея по первым дням партизанским — Сашей Инсафутдиновым, братьями Николаем и Борисом Кичасовыми, Степаном Корякиным, которые оказались после разделения с сергеевцами в отряде Дубняка. Было решено направить их на организацию нового отряда.
Командиром нового отряда был назначен Петр Ольшанников, который по заданию Машерова работал в подполье и сейчас прибыл в отряд.
Дав конкретные задания отряду имени Щорса по подготовке предстоящей операции, мы тепло распрощались и уехали в штаб Дриссенской группы отрядов.
Всех нас не могла не радовать та уверенность партизан в своих силах, которая так проявлялась сейчас везде: люди прямо рвались в бой. И в самом деле, теперь ведь в этом крае было единое партийное и партизанское руководство, да и население уже не боялось оккупантов, так как удары народных мстителей с каждым днем усиливались и нарастали.
Подготовка операции подходила к концу. В штабе Дриссенской группы все вертелось, как в муравейнике. Приходило и новое пополнение. Два партизанских отряда вели бои под Дерновичами. Немцы вылезли из гарнизонов и теснили партизан к лесу. Глубже перебазировался и штаб группы. Сюда поступали тревожные и разноречивые донесения о численности и намерениях противника. «Неужели гитлеровцы узнали о готовящейся операции?» — невольно возникал вопрос.
— Комиссар, — встретил меня Георгий Герасимов, — там пленные из Боровухи пришли.
— Ну и что?
— Иди поговори. В отряд просятся, ну их… Пленные из Боровухи, немцы из Дриссы. Не нравится мне это совпадение.
Я пошел на опушку леса, где сидели семеро приунывших людей. Поздоровался, стал знакомиться, обстоятельно спрашивая у каждого, кто он, откуда, как сложилась его судьба во время войны.
В их искренности я не сомневался, но меня больше всего интересовало, каково сейчас приходится пленным в застенках фашистов. С тех пор как я вырвался оттуда, почему-то хотелось думать, что участь многих несчастных наших людей теперь стала лучше, чем в первые дни войны. Интересовался я и тем, поступают ли сейчас пленные в концлагеря, ведь характер войны изменился теперь.
Обо всем очень интересно рассказывал мужчина лет под сорок, назвавший себя Борисом Львовичем Айзенбергом. Оказывается, ничего не изменилось в фашистском плену, та же несоленая баланда, тупое пренебрежение к нашему народу, изощрение в издевательствах, каторжная и бессмысленная «работа». Я слушал, а сердце разрывала ненависть к черной неправде фашистского нашествия…
Борис Львович Айзенберг поведал и о себе. Работал инженером Ленэнерго, добровольно вступил в полк народного ополчения. Осенью 1941 года он был переброшен в тыл врага. Неумение партизанить привело к разгрому полка, многие погибли и оказались в плену. Борис Львович был автором нескольких научных работ по энергетике, знал хорошо немецкий, французский, английский и латинский языки. Я на него смотрел, как на склад оружия, найденный безоружными людьми, которые рвутся в бой. У нас не было переводчика, а захваченных у врага документов накопилось много. Давно подыскивали нужного человека, а сейчас — вот он, сидит передо мной и рассказывает о побеге из лагеря.
Бывших пленных я определил в отряды, пообещав Айзенбергу забрать его в штаб бригады после операции.
Б. Л. Айзенберг (автопортрет)
Операцию под Дерневичами два отряда провели успешно. Партизаны, применяя тактику, не описанную ни в одном военном наставлении, неожиданными ударами из засад и с тыла заставили немцев убраться восвояси. Оказалось, что немцы перед этим активизировались не ввиду предстоящей операции. Просто решили огрызнуться: этими днями партизаны пустили под откос четыре эшелона с живой силой и техникой врага.
Группа под командованием Дмитрия Веселова у местечка Бигосово сбросила под откос 17 вагонов с продовольствием, а двумя днями позже подорвала эшелон с танками и артиллерией. Группа Григория Овчинникова подорвала также два эшелона. Один из них был с живой силой. Партизаны прошили вагоны автоматно-пулеметным огнем, уничтожив около сотни гитлеровцев.
Для нас важнее всего была реакция партизан на эти операции. В который раз уже наши подрывники, окруженные толпами партизан, рассказывали о проведенных операциях, делились опытом минирования, доказывая тут же несложную технику подрыва толовых шашек.
А реакция была благоприятной. Еще бы: пять человек за ночь совершали такую работу, какую не проделать целому отряду за месяц в открытых боях с противником. Значение этих операций сказывалось и в том, что они были новым видом партизанской деятельности, не практиковавшейся доселе в этих местах. Каждый хотел внести как можно больший вклад в дело всенародной борьбы с фашизмом. Поэтому сегодня наши подрывники были героями дня.