Преодолев труднопроходимые болота, мы вышли на высоты, и здесь и сухом бору решили сделать привал до полудня.
Лишь только начало светать, на постах послышались оклики часовых. Оказывается, мы разместились на лесной партизанской коммуникации, по которой народные мстители тропинками пробирались к железной дороге и возвращались оттуда.
Первые встречи хорошо запоминаются. Командир одной из групп, назвавший себя Вороном, потом Владимиром Хомченовским, не сдерживая своей бурной радости от встречи с вами, заявил, что его группа направляется на Большую землю с документами, захваченными у убитого фашистского генерала. Они шли прямо из района, куда мы следовали. Мы подробно расспросили у них об обстановке, об условиях работы среди населения, о первых успехах партизан.
Эго была одна из групп неизвестного нам партизанского отряда Дубняка. А следуя дальше, мы встретились еще с одной группой партизан, которой командовал Братушенко. Значит, решили мы, уже близко те места, где мы должны встретиться с россонскими партизанами.
На лесной тропинке наш радист однажды поднял оброненную кем-то торбочку, сшитую из домотканого холста. В ней лежали кусок сала с хлебом, две обоймы с патронами и ученическая тетрадка в синей обложке, исписанная мелким почерком. Намокшая в луже, она затекла чернилами, затрудняя чтение многих страниц. Осторожно отделяя один намокший листок от другого, я листал тетрадку, стараясь хоть немного просушить ее на воздухе.
На первой странице я прочитал:
«9 ноября. Родина. Дом. Эти слова мы произносим всегда с некоторым волнением в душе. А всего несколько дней назад я только вздыхал при мысли о доме… Жизнь существовала вне всяких законов. После всего пережитого — спокойствие дома кажется ложным. Никак не проходит какая-то тревога. А все же приходится констатировать — я дома. Окружен родными и близкими. Целый день приходят и уходят знакомые. Расспросам нет конца».
Последняя запись в тетради сообщала следующее:
«21–22 мая. Сегодня два взвода отправляются на операцию по разгрому маслозавода и уничтожению немецких ставленников. Объектом избрано местечко в Российской Федерации — Чайки».
На этом текст обрывался. Несколько листов общей тетради осталась чистыми. Стало ясно: это чей-то дневник, который мог, возможно, рассказать о событиях, происшедших в этих местах, о судьбе человека или даже многих людей.
На очередном привале я подробнее ознакомился с находкой. Первые же записи волнуют своей искренностью, правдивостью. С каждой новой записью передо мной вставал и мятежный характер их автора.
«Придется побеспокоиться насчет прописки, — записывал автор свои первые переживания. — Сегодня отправляюсь в волостное управление. Район. Пустота и безлюдье. Возникают временные учреждения. Откуда-то выплыло и новое начальство. Появились важные лица и подозрительные чины. Куда-то исчез весь народ, население райцентра будто бы вымерло. С чего начать, и сам не знаю. Какими только слухами не полнится земля ныне…»
А дальше встречаются такие записи:
«Потекли одинокие дни, полные смутной неизвестности и беспокойства. Но не могут же проходить они все время так».
«Наглядный материал имеется порядочный, но нет уменья обобщить, сделать какой-то вывод. А все потому, что мало учился, мало работал, над собой».
«В колхозе (его сейчас называют «общий двор») никогда труд не являлся обременительным. А сейчас он стая неопределенным. Все делается так, чтобы не упало, но не могло прогрессировать».
«Что-то слишком уверенно и бесцеремонно ведет себя местная власть. А сколько человеческих мытарств, страданий, слез и горя. Неужели волку не отольются овечьи слезы?»
Но в первой половине декабря неизвестным автором были сделаны такие записи:
«Сожгли склады хлеба и продовольствия. Конец будет немцам, погибнут голодной смертью».
«О фронте почти ничего неизвестно. Но колесо истории не остановишь. Его нельзя повернуть назад. Душа горит желанием сделать как можно больше для свободы людей, раздавить и раскрыть всю эту ложь и неправду».
«Ходят слухи, что немцы бегут из под Москвы и Ленинграда, что вот-вот заключат мир. Но кто сейчас на него пойдет?»
«На вечеринке в Ал. присутствовали немцы. Удивляет, как они могут чувствовать себя, как дома, стараться вступать в разговоры с девушками. Они довольно развязны. Меня страшно бесит все это».
«Рождество. Немцы собираются веселиться. Как по миру, собирали кур, уток. И даже наливкой обзавелись».
«Какие-то странные мысля не дают покоя. Уже несколько раз я думаю о положении на оккупированной земле. Вывод одни: так жить нельзя».
«Кругом нищета, горе, к слезы. В такое время спешат жениться только полицаи. Сегодня была «полицейская» свадьба».
«Новый год встречаю без общества. Надо обязательно найти верных друзей, только тогда я успокоюсь».
«Хочется заново начать жить. Опять увлекаюсь «Оводом» Войнич. Читаю, думаю, смотрю и натыкаюсь на частокол, которым огорожена каждая душа. А в наших местах что-то начинается».
И вот дневник рассказал о страшной трагедии, которая произошла в районном центре в самом начале года.
«Непонятные и тревожные слухи просачиваются сюда со всех сторон. Приехал в район карательный отряд. Фашисты беспощадны к еврейскому населению. Некоторых расстреляли на днях, а остальных загнали в три дома и бросили на голодное вымирание. Жизнь. Человеколюбие. Только что я думал об этом. Но после того, что увидел, остается одно: мщение и смерть ради… человеколюбия».
«Это уже невыносимо. Свыше четырехсот человек уничтожено в один день. Я не представляю выражения лиц тех людей, которые допустили подобное. Безвинные женщины, дети, молодежь… Слезы, проклятья и стоны умирающих… Меня сейчас охватывает безумство ненависти. Я переносил все, думал, что это — жертвы войны. Но сейчас я вижу: это жажда крови. Подробностей слишком много, но сама действительность более ужасная. Расстреливали семьями. Полуживые, мертвые и раненые смешались в одну кучу. Некоторые рискнули бежать и падали, сраженные пулеметным огнем. Что же после всего этого можно ожидать? Даже сами палачи на свою кровавую оргию не могли смотреть равнодушно, они были в пьяном виде».
«До сего времени несчастных не зарыли. Рассказывают жуткие вещи, когда на второй, третий день еще слышались стоны и голоса обреченных на смерть».
А дальше я прочитал, как советские патриоты ответили на это злодеяние.
«Сегодня всю деревню подняли на ноги ребятишки. Они катались в поле на лыжах и обнаружили разбросанные листовки: «Вести с Советской Родины». Потом еще нашли, написанные от руки. Листовки начинались так: «То, что произошло в Россонах, — вот что приготовили оккупанты для всех советских людей».
Наконец-то в дневнике появилось название населенного пункта. Так вот где все это происходило! Ведь наш отряд двигается именно туда. И чем дальше я вчитывался в мокрые страницы, тем яснее представлял себе героическую борьбу молодежного антифашистского подполья, участие в нем автора дневника и выход на открытую борьбу с немецко-фашистскими захватчиками.
Автор дневника, очевидно, учитель по профессии, разоблачает болтовню гитлеровцев о своих каких-то «административных мероприятиях». Вскоре автор понял, что на советскую землю пришли самые настоящие колонизаторы, которые стремились поработить и закабалить весь народ.
«Каждый день шумят об открытии школ. Но в школе одни стены стоят да двери. О программе никто ничего не знает. Но это наверняка будет что-то новое, вернее старое и даже давно отжившее».
«Школьное здание, которое казалось мне милее родного дома, сейчас наводнили гитлеровцы. Здание пугает дырами выбитых окон. Пустынно и глухо. Застывшая фигура часового у входа».
«Сегодня волостное управление приглашает всех учителей «пожаловать». Стоит это сделать, хотя бы ради одного только любопытства».
«Что можно приятого вынести отсюда? И что может сей «господин» сказать нам приятного, когда он сам ничего не понимает и рассуждает только для пущей важности. Конечно, я не прочь занять «должность» учителя, ибо в среде коллег по профессии скорее можно найти единомышленника. Собираются в районе открыть одну семилетку и две начальные школы. Для этого требуется пятнадцать человек, а в наличии пятьдесят».
«События в моей жизни нарастают скачкообразно. Сегодня вызывают и предлагают занять должность директора школы в Россонах. Сюрприз. Что-то не совсем совместимое понятие».
«Будем говорить прямо: что это за обучение без книг, без школьных принадлежностей. Из программы вырвано все. Остался кусочек. Вместо точных данных нужно давать отвлеченные данные и приблизительные сведения. Да к чему я все это говорю. Мы еще им поработаем».
«Нельзя быть мягкотелым в такое время. И я за жертвы, но во имя восстановления справедливости».
«Собралось первое совещание учителей. Приходится держаться все время натянуто, ибо настроение людей, их мысли и чувства я еще, как следует, не знаю, догадываюсь лишь о настроении».
В начале февраля, как свидетельствует автор дневника, начался «учебный год».
«Сегодня я уже фактически должен стать учителем. Пробуем собрать ребят. Медленно и нехотя приходят они в школу поодиночке. Родители очень скептически смотрят на это обучение. Нет былой торжественности первого дня. Это понятно. Чему радоваться? Ребят собралось мало, а в отдельные классы ни одного человека не пришло. Я веду географию. С большим волнением я снова предстал перед учениками. Недавно я оперировал такими убедительными аргументами, а сейчас чувствую себя морально униженным перед этими искрящимися глазенками. Но ничего, придет время, когда и меня вспомнят. Как-то странно и даже неловко шагать с портфелем. Все смотрят на тебя, как на предателя, как на чужого человека».
«Вся обстановка на мыслящего человека действует угнетающе. Учителя все еще держатся официально и замкнуто».
«Коллектив постепенно сближается. К отдельным людям начинает появляться у меня уважение. Но все-таки нужно время, чтобы расшатать частокол, которым огорожена каждая живая душа».
Теперь автор дневника высказывается более откровенно, однако старается по-прежнему говорить иносказательно.
«Тревожно передаются слухи. Каждый далекий выстрел воспринимается как что-то необычное. Почти все ожидают возвращения своих».
«Разве могут мои коллеги смириться, если кругом господствует насилие, ложь и обман. Они ведь на стороне правды, на стороне всего светлого. Я готов тоже действовать и принести любую жертву».
«Для чего открыты школы? Они сейчас стали в тупик, не зная, как продолжать дело. Прочно только то, что выходит из самого народа, что имеет поддержку народа. А здесь имеем дело с временными законами и чуждой властью».
«Говорят, в жизни нет ничего случайного. Но нынешнее выдвижение должностных лиц — дело глупости и безрассудства. Сегодня часа два ожидал в волости «почтенного бургомистра». Вчера он совсем не явился на работу по случаю какой то свадьбы. Где ни послушаешь, только и говорят о том, как гуляют и безобразничают полицаи. Нет, этого невозможно больше терпеть».
«Количество учащихся уменьшается».
«Вот уже долгое время я стараюсь разгадать, о чем думает, чем, как говорится, дышит один из моих коллег, проживающий в местечке, — М. П. М. Он что-то скрывает от меня, может, не доверяет. На прямой разговор я никак не дерзну его вызвать, а окольные пути дают очень немного. По-прежнему у нас корректно вежливые отношения».
«На окраине нашего района появился отряд советских войск. Откуда, количество и назначение — пока что никто ничего не знает. Слухи раздуты. Но факт есть факт: убито несколько гитлеровцев и начальник полиции. Все тревожно зашептались, особенно те, кто чувствует за собой грешки».
«Мой лозунг — всегда вперед. Взор советского человека всегда должен бить направлен в сторону зари, рождения жизни, в сторону рассвета. Борись за все новое, нарастающее, не бойся, если оно будет и слабое. Во всем новом много огня будущего, который способен сжечь все препятствия. Тот, кто стремится к старому, к отжившему, остается забытым или раздавленным колесом жизни».
«Сегодня распустили школу на каникулы. После перерыва, наверно, никто не придет. И мы тоже».
«Наступил апрель, а вместе с ним началась возня с «земельным вопросом». Земля. Что же, кушать ее, сырую? Как шатка, как неуверенна политика «завоевателя». То были общины, то решили ввести хутора, земельные наделы. Фашисты реставрируют собственничество — это ясно».
«Душа моя живет и бурлит в котле событий, и только рассудок сдерживает поспешные поступки. Для меня уже не существует вопроса «Что делать?». Это уже решено».
«Немецкие обозы вывозят весь хлеб, картофель, сено. Растаскивают, грабят народ. Немецкие пополнения идут на фронт. Полиция совершенно обнаглела. Эти выродки хотят приучить народ к дубинке. Сегодня в Ал. проезжал бургомистр и полицейский. На пути им попался старик на лошади. Ему приказали заворачивать. Старик, не успев и слова вымолвить, получил увесистый удар по шее. Затем изверги отдубасили его дубинками по спине. Люди, видевшие эту сцену, были повергнуты в страшную ярость безмолвия».
«Вокруг меня много молодежи с довольно светлыми умами. Они юны, полны зажигательных идей. Но нужно все хорошо организовать».
«Народ стол понемножку приходить в себя. Все чаще слышишь голоса раздражения и ненависти. Наши силы растут. Решение, которое росло, как в тумане, — окрепло. Теперь у меня уже есть единомышленники. Да преклонимся перед великой идеей и послужим ей, не жалея жизни во имя нашей Родины».
«Подготовка идет полным ходом. Конкретное осуществление уже намечено. Умы молодежи взбудоражены. Сегодня передо мной поставили конкретно вопрос: да или нет. От каждого человека, который рассуждает здравомысляще, только положительным должен быть ответ на такой вопрос. Твердость, жестокость и еще и еще раз справедливость. Постараюсь слово клятвы сдержать и быть верным до конца».
«Вопрос сегодня должен был решиться. Все было продумано и решено. К моему изумлению, многие не решились и отложили все на неопределенный срок».
«С новой силой занялся подготовкой. Самые нерешительные отошли. Но создается угрожающее положенно, которое может быть хорошим толчком. Возврата не может быть. Теперь я по настоящему понял, кто такой М. П. М. Он всегда был полон решимости. Что с ними будет, ушедшими небольшой группой?»
С 24 апреля автор ведет дневник карандашом. Из записей видно, что в школе возникла подпольная молодежная организация.
«События, наконец, повернулись так, что я должен немедленно привести в исполнение решительный шаг. Хотя и думал проделать это в массовом масштабе, но пока что остановился на одиночках».
«Спешно готовлюсь почти в течение нескольких часов. Со мной уходят четыре человека. Двое молодых и один пожилой, военный по профессии. Смогли достать лишь три винтовки, семь гранат и несколько сот патронов. В безмолвном спокойствии оставляем сонную деревню и устремляемся к назначенному месту. Расстояние в пятнадцать — восемнадцать километров нужно пройти за ночь. Каким зловещим безмолвием надвигалась навстречу нам ночь. Каждый шорох и шум пугает. Все нервы в самом напряженном состоянии».
«Утро нового дня встречало нас в глубоком лесу, далеко от родной деревушки. Сели, наконец, на отдых. Просыпается лес голосами своих пернатых питомцев. Позади осталось спокойствие и безобидные дни существования, вернее прозябания. А впереди — грозные дни бурь и потрясений, дни жизни или смерти, победы или уничтожения. Несмотря на то, что это первая бессонная ночь, усталости почти не чувствуется. Тревожит вопрос: как добраться до отряда. Места совсем незнакомые. Обходим деревни лесными тропами. Потеряли ориентировку, место встречи не обнаружили. Начинаем волноваться. Мои ребята ворчат. Посылаем двоих на разведку. Переходим на другое место. Дело приближается к вечеру, а мы все одиноки. Слышатся даже толки о возвращении домой. Нечего сказать: навоевались. Передо мной стоит возможность остаться одному в неизвестных лесах».
«Когда отчаяние достигло, пожалуй, наивысшей точки, мы случайно наткнулись на отряд, остановившийся на время в сарае. Здесь был с отрядом и М. П. М. Настроение сразу изменилось. Теперь мы среди своих товарищей по делу, по идее. Отряд уже довольно внушительный, людей набирается до двух десятков».
«Первая ночевка в лесу. На фоне черного неба резким изображением выступают силуэты деревьев. Огненными языками пляшет костер. Сон наступает быстро, но он очень тревожный. Беспокоит холод».
«Оформление отряда идет в строго установленной форме. Избирается командование и руководство».
«Сегодня решили устроить крупную вылазку. Во-первых, надобно припугнуть кое-кого и произвести кое-какой эффект. Во вторых, запастись продовольствием, ибо это один из наиболее трудных вопросов. Самое главное, что сделать все нужно умело и тонко. Окружили деревню Глоты. Собрали население и заставили здесь же раздать общественный хлеб. Впечатление неожиданное. Народ просто воспрянул духом и с особым уважением смотрел на нас».
«За это время мы уже сменили свою стоянку. Сейчас передвинулись ближе к шоссе КЛ. — ЮХ. Лагерь недалеко от д. Прохорово. Сочувствующих нам много, но не все рискуют уйти в партизаны. Задерживают семьи. Немецкие власти грозятся уничтожить всех, кто сочувствует партизанам».
«Дни стоят холодные. Немного отведешь свою душу только около костра, часто за день приходится проделывать двадцать пять — тридцать пять километров. Хорошо, если бы по дороге, а то безо всяких дорог и по болоту. А ночью отдохнуть холод не дает. Да и вообще мало таких ночей, чтобы можно было отдыхать. Ночь — наш верный сподвижник и друг. Пока что крупных операций мы не ведем. Но уже сейчас молва о нас растет и ширится».
«Куда ни придешь, везде одинаковая картина. Сейчас туговато с хлебом, а что будет потом? Лошадей мало, скот разграблен».
«Только вчера немного ласковей глянуло солнышко. Все с облегчением вздохнули. Перед первомайским праздником все побрились, умылись».
«Сегодня еще на утренней заре решили устроить засаду на шоссе. К восходу солнца мы уже были на месте. Позицию выбрали очень удобную. Оставалось только ждать цели. Через непродолжительное время показались две пустые машины. Решили их пропустить, а один не расслышал и пустил очередь из пулемета. Так противник и ускользнул, а нам пришлось изменить позицию и перейти на другое место. Новое место засады оказалось не столь удобным, но лучшего поблизости не было. Не успели еще залечь, как впереди показалась легковая машина. Когда она поравнялась с нами, сразу ударили три пулемета и несколько винтовок. Машина остановилась. Гитлеровцы стали отстреливаться. И здесь же выяснилось, что первой жертвой выстрелов противника оказался наш командир М. П. М. Через несколько минут машина было уничтожена, убили и двух гитлеровцев. Как впоследствии оказалось, довольно большой чин был у одного (гауптман — что-то вроде нашего капитана). Изъяли в сумках вещи и документы».
«У М. П. М. небольшое ранение, ничего серьезного. Ребята чувствуют себя хорошо. Командиром временно избрали прибывшего в отряд П. Говоря по правде, к его поступкам и к его поведению я отношусь с подозрением. Для руководителя у меня очень серьезные требования».
«Наступило невиданное похолодание для здешних мест. А тут еще ко всему добавился снег. Сыплет и сыплет, голову бедным партизанам негде укрыть от злополучной погоды. Но разве мы не молоды духом и телом? Снова смех и шутки звучат в лагере».
«Мы сменили свое местонахождение и продвинулись к селению Пироги. Остановились в лесу. Здесь пополнились людьми и вооружением».
«Погода бушует и длится на беспорядки мира и жизни. Становится как-то труднее и тягостнее на душе, особенно когда ощущается физическое недомогание. Я доволен собою, что ко мне не возвращаются больше хандра и отчаяние. Как хорошо, что есть настоящее дело!»
«Возвратились ребята из похода в Соколище. Разгромили волость, забрали кое-какие трофеи и уничтожили молочную. На ночь остановились в деревне Заболотье. Народ встречает нас в уважением, ведь все уже ненавидят гитлеровцев, этих «культурных освободителей».
«Хозяйство наше увеличивается. Переносить довольно затруднительно. Решили достать лошадь у возвратившегося раскулаченного мужика. Он опять приехал в свое старое логово. Тянет мужика на старое теплое местечко. Здесь он уже построил избенку, обзавелся лошадкой и добивается возврата своей землицы».
«К вечеру — снова в пути. Проезжаем Ковали, Килачево. Направляемся к Ровному Полю. Задача — уничтожить волость, ярых холуев и предателей. Смелым налетом задачу выполнили. К вечеру продолжаем свой путь до деревни Миловиды. Весь народ высыпал на улицу. Все расспрашивают, каждый стремится рассказать или услышать что-нибудь радостное».
«Готовим исход в Избище для того, чтобы взять своих ребят, в т. ч. и двух девушек. Вторая часть людей была направлена в засаду на Ю. шоссе».
«Наша засада обстреляла двигающийся по шоссе обоз противника. Восьмерых гитлеровцев уничтожили, а остальные открыли ответный огонь. В перестрелке был тяжело ранен один наш товарищ, самый юный из нас (Витя, 1927 года рождения). К вечеру он умер. Эго было очень тяжело вынести. К тому же нам не удалось воспользоваться грузом обоза: немцы удрали».
«Отправились на новое задание. Подошли к дому Ол. П., ибо с ими нужно было столковаться. Встретил нас он довольно радушно. Поделились последними новостями. Было договорено о действиях. Устроив часть ребят здесь на дневку, сам с другими отправляюсь посетить дом».
«Где-то в стороне Краснополья организуется новый партизанский отряд. Большое количество молодежи уже ушло в партизаны. Народ возмущенно поднимает свой голос на защиту Родины и свободы. К обеду я должен был выбраться из дому незамеченным. Как быть? Пришлось прибегнуть к тому, что обвязался женским платком. Это было потешно, но необходимо. В шесть часов к нам должны были присоединиться трое хлопцев и две девушки-медички. Вместе с ними к нам в это время присоединился и М. П. М., который находился на излечении после своего ранения под носом у немцев».
«По соседству с нами Около д. Мыленки действует партизанский отряд под командованием Сергея. Мы уже задумывались над тем, как бы действовать совместно или даже соединиться. С этой целью мы и продвигаемся к Мыленскому озеру для дальнейших переговоров. Наконец избрали подходящее место для стоянки на полуострове, который холмистой грядой глубоко врезался в озеро».
«В полдень к нам пожаловала делегация от Сергеевского отряда. Впоследствии отправились туда и наши. Дело шло к слиянию отрядов в один. Только сейчас мы узнали, что командир отряда Сергей убит. О нем рассказывали много героического».
«Первые дни объединения. Существует еще полный раскол на «наших» и «ихних». Придерживаются каких-то группировок. Завязываются робкие и первые шаги знакомств. Присматриваюсь к новым людям и я».
«Произошло общее собрание, где избрали командование. Командиром отряди стал друг Сергея, одни из первых организаторов партизанского отряда — Степан. Что он за человек, никто не знает. Комиссаром избрали Ив. Ив. Наши тоже о нем ничего не знают. Боевые качества и сама работ командования покажет, безусловно, их настоящим облик».
«Поведение сергеевцев нам всем (дубняковцам) кажется слишком странным. Они довольно грубы и нахальны. Заходя в хаты, требуют что ни есть получше, а иной раз даже и пристукнут прикладом. Значит, необходима большая разъяснительная работа. Мы все должны быть как можно ближе к народу, ибо в этом наша сила».
После уже цитировавшейся ранее записи дневник обрывался.
Так неизвестный человек поведал нам об обстановке в первые месяцы фашистского нашествия и о трагедии населения в тех местах, куда мы двигались, о поисках путей борьбы, о первых шагах в этом направлении. Очевидно, что в дневнике шля речь о зарождении партизанского движения в тех местах, и теперь нам предстояло встретиться — и в этом никто не сомневался — с загадочными пока для нас сергеевцами и дубняковцами.
29 июня мы благополучно прибыли в партизанский отряд, который располагался в лесничовке Межно на южном берегу одноименного озера. Здесь познакомились с секретарем Россонского райкома партии Варфоломеем Яковлевичем Лапенко, командиром партизанского отряда Родионом Ильичом Охотиным и начальником штаба Петром Ефимовичем Рубисом.
Место дислокации отряда очаровывало несказанной красотой белорусской природы. Кругом — огромные лесные массивы, которые прорезали железные дороги Полоцк — Невель, Полоцк — Двинск, Себеж — Новосокольники. Быстро ознакомились с обстановкой. В местечках и крупных населенных пунктах стояли фашистские гарнизоны. Следовательно, работы, как говорится, был непочатый край.
Местные партизаны сразу же приняли нас как представителей действующей армии, способных возглавить всенародную борьбу с оккупантами на этой территории. На следующий же день мы оказались в водовороте событий.
Случается, много сил тратит иной руководитель для того, чтобы организовать самую малость, сделать что-нибудь, добиться чего-то. Он ломает копья, шумит, суетится, требует, показывает личный пример, а в результате — не так уж много он добился. А тут с первого же дня мы почувствовали, что антифашистское движение населения, воспитанного нашей партией, достигло такого напора, что только успевай изыскивать оружие, создавать боевые группы и направлять дело по правильному руслу.
Не дремали и гитлеровцы. Оказывается, за нами следом шел большой карательный отряд. Мы посовещались с Варфоломеем Лапенко и Родионом Охотиным и решили выставить засады на дороги и переправы на путях от Краснополья к Межно, перерезать дорогу Дретунь — Краснополье и организовать хорошую связь посыльными с этими засадами. А после этого — выработать какой-то план действий.
— Комиссар, вас просят. Весь отряд в сборе. Расскажите им о положении на фронтах, — попросил кто-то.
Около пятидесяти бойцов отряда Родиона Охотина собралось на берегу озера.
— Здрасте! — нестройно ответили партизаны, повскакав на ноги.
Я попросил сесть. В напряженной тишине, стараясь не упустить ни слова, каждый слушал рассказ. Когда я кончил, посыпались вопросы:
— Правда ли, что немцы взяли Севастополь?
— Правда ли…
Помню, некоторые из вопросов были не из приятных. Я знал, какой болью в сердце отзывается весть о падении каждого города, каждого населенного пункта. К тому же хотелось конкретными примерами укрепить уверенность в нашей победе, развенчать малейшее сомнение, которое могло закрасться в чье-либо сердце. Мне показалось, что я этого добился, хотя и не полностью. Предстояло еще много поработать. Тогда же мне показалось необходимым, чтобы партизаны сами как следует почувствовали свою силу во время какой-либо большой и значительной операции.
Не дожидаясь, пока соберется совещание командиров отрядов для организации бригады, секретарь райкома Варфоломей Лапенко решил ввести нас в курс событий, рассказать историю зарождения партизанского движения в этом крае.
— До сих пор у нас действовало четыре отряда, — начал Лапенко и уточнил: — Тут, это значит в треугольнике между железными дорогами Полоцк — Латвия, Полоцк — Невель и Себеж — Новосокольники. Сергеевский отряд существует с января. Там все хлопцы — сорви-головы. Немцев бьют, но и своих могут обидеть. Отряд возник из окруженцев, потом к ним перешли «украинцы» из Юховичского гарнизона. Объединились они с партизанским отрядом Дубняка. Но вскоре опять разделились. Командир, Сергей Моисеенко погиб в бою, с тех пор там порядка нету. Выборность командиров создает групповщину и лихорадит отряд. С нами они связь не держат, ибо считают себя идрицкими. А базируются и пополняются людьми в нашем и Освейском районах.
Сергей Моисеенко
Лапенко закурил папиросу, затянулся, поперхнулся и закашлялся. Выкинул папиросу и махнул рукой: мол, не угощайте меня этим зельем…
— Отряд под командованием Дубняка, или Петра Мироновича Машерова, — продолжал Лапенко, — действует с апреля. Он много в Россонах шуму наделал. Костяк отряда — учителя и учащиеся Россонской средней школы. Они долго готовились. Потом ушли сразу, организованно. Отряд боевой, люди там хорошие, дисциплина военная. С народом тесную связь держат.
Мы с большим интересом слушали рассказ секретаря райкома. Сразу же меня осенила счастливая догадка. В голове вертелось то, что я вычитал из найденного дневника. Так вот о каком отряде рассказывал его автор! И все яснее вырисовывалась связь между найденной на марше тетрадкой и событиями, свидетелями которых мы становились.
— Но они далеко действуют, — рассказывал Варфоломей Лапенко, — там, по соседству с сергеевцами, по ту сторону Россонского и Клястицкого гарнизонов. На днях дубняковцы и сергеевцы провели крупную операцию в Латвии соединенными силами и захватили большие трофеи. Если бы у наших был такой опыт боев с противником, мы бы уже вышли… как это говорят… на оперативный простор… Третий партизанский отряд появился в Освейском районе из группы подпольщиков, действовавшей под Лисно. Его возглавляет Иван Кузьмич Захаров. Он туда прибыл по заданию обкома. 25 мая был создан и наш, партизанский отряд из группы военнослужащих во главе с Родионом Охотиным. Когда я пришел сюда, они меня чуть было не порешили, думали — шпион. Но потом нашлись знакомые, опознали, черти. Пришлось для этого даже бороду сбрить. 29 мая мы создали штаб по развитию партизанского движения в районе и еще один отряд. Начальником штаба утвердили Родиона Охотина. Сейчас создаем еще три отряда… Да вот с командными кадрами туговато, да и райком еще не наладил как следует свою деятельность.
— Райкому надо укрепить свое влияние, расширить состав за счет лучших отрядов, — сказал Андрей Петраков.
— В Сергеевском отряде нет подходящих людей. А у дубняковцев… все комсомольцы…
— Можно и расширить состав штаба, — вмешался я в разговор. — Больше того, я бы райком перенес в отряд Сергея или Дубняка, ближе к делу.
— Ну вот видите, — усмехнулся Лапенко, — теперь у меня есть надежные помощники. Но прежде всего вам придется поработать по чисто военной линии.
На этом разговор с секретарем райкома окончился. Но скоро нам, фронтовикам, слишком кустарными показались методы работы партизан среди населения. Выборность командиров, излишняя конспиративность — все это, как нам казалось, сдерживало размах всенародного движения. Отряды пока еще были предоставлены сами себе, появлялись тенденции к автономии.
— А может, пойдем дальше, Андрей Иванович, они тут уже начали, и работа будет двигаться, — спросил я у своего командира.
— Ты что, боишься быть здесь безработным? — ответил Петраков вопросом на вопрос. — Именно здесь-то и требуется наша помощь.
Всем нам как можно скорее хотелось познакомиться с партизанскими отрядами Сергея и Дубняка, деятельность которых здесь была овеяна легендарной славой. Связь с этими отрядами установили Георгий Казарцев и Шайхуш Нигамаев. Они вернулись вместе с командирами отрядов Петром Машеровым и Иваном Захаровым, комиссаром Сергеевского отряда Разитдином Инсафутдиновым и командиром группы латышей Сашей Громом.
Казарцев и Нигамаев рассказывали о своих впечатлениях.
— Народ там какой-то везде, хоть сегодня под ружье ставь. Все оружия ищут. В одном месте слышим: в воде кто-то бултыхается. Подходим ближе незаметно, видим: люди ныряют в омут. Ну, думаем, купаются. Погода стоит хорошая, мы и сами не прочь окунуться в речке. Они оторопели, увидев нас, не понимают, как это здесь фронтовики могли оказаться. Познакомились. Восторгам не было конца. И тут же выяснилось, что это они за оружием ныряют. Оказывается, в воде было несколько винтовок. Достали их. Ничего, стрелять можно. В другом месте напоролись на землекопов. Раскапывают немецкие могилы. Говорят, что немцы хоронили солдат и винтовки рядом клали.
— Куда ни заглянешь, — добавил Нигамаев, — сразу собираются люди. Повсюду возникали митинги. Ну, мы рассказывали о положении на фронтах и призывали бить немцев и в хвост и в гриву.
— В Марково и в Яново, это деревни, там, за Полоцким шоссе, напоролись на самоохову, — продолжал Казарцев. — Ну, думаем, попались. А эта самоохова вся в партизаны собралась.
Мы познакомились с прибывшими командирами. Петр Миронович Машеров, по кличке Дубняк, был моим ровесником, высокого роста, с открытым лицом. Улыбаясь, он рассказывал, расспрашивая обо всем с большим увлечением и любознательностью.
Петр Машеров
Плотный, невысокого роста, Иван Кузьмич Захаров был заметно постарше. Самый юный из прибывших — Саша Гром начал свою боевую деятельность в комсомольском подполье в восточной Латвии. Все командиры производили приятное впечатление.
Мы рассказали о целях своего прибытия, о том, что на этой территории будет создано партизанское соединение при участии их отрядов. Много беседовали в тот день об обстановке, о планах на будущее, о постоянной связи, о некоторых ближайших задачах.
На прощание мы сфотографировались на память.
Формально бригада еще не была создана. Но сразу же, без особого приказа, без всякого объявления, по какому-то неписаному закону, нам пришлось действовать как штабу бригады.
А вечером того самого дня из-за леса послышался гул авиамотора. Тяжелогруженый самолет с черными крестами на плоскостях шел почти над самыми макушками деревьев прямо на хату лесника. Все бросились врассыпную.
Лошадь, привязанная у забора, рванулась, повалила забор и с храпом, волоча на уздечке остатки досок, бросилась в сад. Свалился улей, другой… Туча пчел кружилась над ульями…
— Куда бежите, чего извозчика испугались, огонь по стервятнику! — кричал Андрей Петраков.
Несколько автоматных очередей догнали самолет. Он круто взмыл в высоту.
А конь, обезумев от укусов пчел, перемахнул изгородь, вырвался на простор и галопом устремился к речке.
— Эх, пропала коняга, — пожалел кто-то.
Петраков тут же заметил:
— Давно мы смотрим на этих птиц, которые летают часто вдоль дорог на такой высоте, что из пистолета сшибать можно! Надо передать всем отрядам, чтобы залповым огнем салютовали этим извозчикам. Засады устраивать полезно и на их маршрутах.
На хуторе шум, возгласы, перебранка. Трое партизан, сопровождаемые любопытными, ведут преклонных лет старика.
— Вы меня не штурхайте, — огрызался он, — придем в штаб, командиры сами рассудят: я или вы виноваты… Был я когда-сь пастухом в одной вёске возле Стряплицы. И вот однажды гляжу: волк. Коровки мои в кучу стабунились и уставились рогами на него. Что, вы думаете, вышло? Ни хрена не вышло! Походил, походил, холера, возле стада и убёг. А что было бы, коли б коровенки врозь или тикать стали? Он, живодер, враз бы зарезал какую-либо…
— Ну, ты, иди, иди, зубы не заговаривай, — торопил его партизан.
— И не заговариваю, — продолжал старик, — а на ум наставляю. Я твоих жизни четыре прожил. Волк-то не дурак и хоть храбрый дуже, но страхотой и его бог не обидел. Боится он на большую кучу коров нападать. Глаз у его, видишь ли, устроен так, что не различает корову, а различает единицу и большую кучу. На единицу он и нападает, а кучи боится. Стадо коров ему кажется как одна громаднейшая корова или слон, которых ему не осилить… Вот и вы тоже… Центральная партия вам как сказала: шлындать единицами или собираться эскадронами?
Лесник Глазкин Павел Михайлович, в хате которого мы остановились, увидев старика, заволновался, протолкался в толпу партизан, потом вернулся и подошел ко мне.
— Тут недоразумение какое-то. Это же Иван Сидоркин. Он контужен был еще в ту войну, разберитесь, пожалуйста.
Тут вышел из хаты Варфоломей Яковлевич Лапенко и спросил у Сидоркина:
— Ты чего тут?
— Ага. Вы опять на меня с критикой, товарищ Лапенко. Вы их лучше покритикуйте, — махнул старик в сторону партизан, — они во всем виноваты. Люди с оружием разве ходят по два-три человека?
Вскоре мы узнали, что Иван Сидоркин — коренной житель деревни Дворище. Здесь издавна ведется род Сидоркиных — несчастливый род. Жить было некогда, все время приходилось драться за жизнь. Прадед Ивана Сидоркина воевал в финляндскую кампанию 1808 года, и хотя перенес суровый климат севера и купался среди льдин Ботнического залива, умирать пришлось у себя на родине. Нет, не своей смертью он умер. Через четыре года на этой вот земле, всего в пятнадцати километрах к западу, под Сивошином, сразила его французская пуля. Дед Сидоркина пешком протопал в Крым лишь для того, чтобы сложить свою голову на Малаховом кургане во время атаки англичан. Отец воевал с японцами в 1904 году, когда наступил тысяча девятьсот четырнадцатый — снова пошел, да не забыл и сына с собой прихватить. Отец погиб в Восточной Пруссии, а он, Иван Сидоркин, до двадцатого года не снимал серой солдатской шинели. Прошел, как говорится, огонь и воду и медные трубы и жив остался.
В дни Октябрьской революции ему довелось видеть и слышать Ленина, и хоть и был Сидоркин по наследству безнадежно неграмотным человеком, но понял, что новая власть — это народная власть. Ревел горькими слезами Иван, когда узнал о смерти Ильича, а через некоторое время по призыву Коммунистической партии вступил в ее ряды…
Не везло Сидоркину с самого своего рождения. За всю жизнь вспоминал добрым словом лишь довоенный год, когда кохался с молодой женой. А потом пошло все навыворот: корова подохла, хата сгорела. Пока строился — война подоспела… Пришел Сидоркин с войны — дома ни кола, ни двора. Снова строился. И хоть и шла Советская власть навстречу Ивану Сидоркину — не клеилось у него как-то. Шли один за другим дети, и все девки. Ни одного помощника. Тут еще тяжкая хвороба, нажитая еще на фронте, гнула его к земле. В тридцатом году кулаки сожгли хату Сидоркина, заставили законно и незаконно порубливать лес. Через три года его чуть ли не исключили из партии. Но односельчане отстояли: ведь чистка проходила при всем селе. Первым вступил Иван Сидоркин в колхоз. И здесь впервые почувствовал он, как на склоне лет жизнь стала понемногу подниматься в гору. Но нахлынула вновь война, которая древесным червем стала точить жизнь. И хотя сразу как будто оборвалось что-то внутри, надо было как-то приспосабливаться к новым условиям, надо было как-то жить. Валилось все из рук. Одолевала досада. Что ни делаешь — никому нет дела. Никто не поругает, никто не похвалит. Больше приходилось сидеть на печи. Когда у Сидоркина кончились дрова, он направился в лес, где встретил двух красноармейцев с автоматами. От неожиданности уронил топор. Красноармейцы спросили: «Ты, папаша, что тут делаешь?» А у него язык не поворачивается. Он никак не мог понять, откуда красноармейцы здесь, когда кругом господствуют немцы. Тут еще появился Глазкин, который до войны часто преследовал Ивана за незаконную порубку леса. «Совсем пропал», — подумал Сидоркин, забывши о том, что Глазкин теперь разрешал рубить лес. Когда же лесник шепнул ему, что эти люди прибыли из-за линии фронта, что Лапенко тоже здесь, старик забыл про дрова, побежал домой рассказывать новости. А по дороге сочинил, что Лапенко прибыл в район «со всем райкомом и райисполкомом» восстанавливать Советскую власть. А сам он, Сидоркин, видел его, заведующего райзо и директора МТС. Только одного начальника районной почты нет. Но его, говорят, назначат тут, из партизан. Это по просьбе Лапенко прибыла сюда Красная Армия выгонять немцев из Россон, из Клястиц, из Соколища. И фронт сейчас будет по Двине и бывшей границе. Пока Сидоркин шел домой, он сам уверовал в свою фантазию и потом рассказывал все уверенно, как и в самом деле виденное им и слышанное.
Партизаны задержали «одинокого агитатора и разглашателя военной тайны», арестовали и привели сюда. Поговорив с Сидоркиным, отпустили его домой. А он не торопился, с любопытством рассматривая фронтовиков со звездочками на пилотках. Потом спросил у Варфоломея Яковлевича Лапенко:
— Билет-то свой я в бутылку спрятал и закопал в землю. Хорошо али плохо?
Лапенко с любопытством уставился на него.
— Хорошо. Очень хорошо. Только береги его,
старина, скоро снова встретимся в райкоме партии. Сдать его тебе некуда. У нас несгораемого шкафа нет… Ну, чего еще?
— Неохота уходить отсюда… Был бы я годков на тридцать моложе, еще повоевал бы.
— Ладно уж. Ты, старина, отвоевался.
— Как знать. Я посмотрю… — и Сидоркин повернулся и зашагал в свою деревню.
Через пару часов партизанское охранение снова задержало незнакомого человека. На этот раз незнакомец, мужчина средних лет, прискакал на взмыленном коне, без седла. Не отвечая на вопросы, он просился к секретарю райкома партии Лапенко или к «главному командиру красноармейцев».
Оказалось, что это — лесник, сосед Глазкина. Жена его второй день мучилась в родовых схватках, и нужна была срочная помощь врача. Андрей Петраков быстро отдал распоряжение Волынцеву, и тот тут же ускакал с лесником. Через час Волынцев прислал записку с просьбой немедленно отправить к нему санинструктора Семячкина с набором медикаментов и инструментов и двух девушек-санитарок.
Санинструктор Семячкин
Вернулись они поздно вечером с лесником. Тот от души поблагодарил за помощь. Родилась у него дочь, которую в честь будущей победы он решил назвать Викторией. Волынцев рассказал, что случай был чрезвычайно трудный, чуть не пришлось делать кесарево сечение.
Мы все находились в это время на берегу озера. Вечер был тихий, прекрасный, зеркальная гладь озера — спокойна. Ни ветерка, ни тревожного шума. Волынцев кончил свой рассказ и с размаху бросил в озеро пустой флакон от какого-то лекарства. По воде сразу же волнами во все стороны поплыли круги, и казалось, не будет им конца…
А мне подумалось, что вот так вокруг каждого подпольного центра, как и вокруг нашего лагеря у Межно, поднимаются и ширятся невиданные волны всенародного сопротивления захватчикам.
Обстановка в районе Краснополья в это время усложнялась. Немцы делали явные попытки продвинуться в нашу сторону. Появились гитлеровцы в Больших Осетках, в Рудне, расположенных по пути в Межно. Партизаны завязали бой у Осеток, уничтожив 17 гитлеровцев. Под Рудней тоже не обошлось без боя, оттуда партизаны доставили пленного. 3 июля отряд произвел налет на Краснополье, но выбить противника не смог. Зато и действия врага были скованы: засады на дорогах наносили ощутимые потери. Пользуясь тем, что основные силы партизан скопились у Краснополья, фашисты попытались ударить нам в спину из Россон. Двигающуюся колонну врага обстрелял один колхозник из Селявщины и этим расстроил планы партизанской засады на дороге, по которой двигались гитлеровцы. Партизаны схватили старика, стали ругать его, хотели даже отобрать винтовку. Но тот был настолько решителен в своем благородном гневе, что они почтительно отступились.
— На вас немцев хватит, — говорил колхозник. — А я, можно сказать, не утолил еще свою жажду. Рука чешется. Когда набью дюжину, к вам приду. А винтовку не дам. Я ее за корову выменял. Никто вам не дал права коров отбирать…
Ежедневно в Россонах и Краснополье фашисты хоронили своих солдат. Сначала убитых они хотели увезти в Дретунь, но напоролись на засаду, после чего только увеличили свой траурный кортеж. Потом партизаны еще обстреляли одну похоронную процессию в Краснополье, захватили полевую кухню, запасы макарон, несколько винтовок, пулеметов.
В ходе первых боев выяснилось, что у нас еще мало сил для проведения крупных операций. Было приказано Сергеевскому отряду прибыть в распоряжение штаба.
Примерно в это же время мы на своем военном совете вместе с членами райкома обсуждали планы организации бригады.
Все единодушно отметили, что обстановка созрела для массового подъема населения на борьбу с врагом, что можно, опираясь на уже действующие боевые единицы и выделяя из них командиров, начать организацию новых отрядов за пределами зон базирования существующих. Для этого необходимо было объединить усилия, координировать действия отрядов единым оперативно-политическим руководством. Необходимо было создать единый штаб, связать все отряды в одну боевую единицу и организовать их совместные действия. По предложению секретаря райкома партии Варфоломея Лапенко будущую бригаду назвали «За Советскую Беларусь!».
В промежутке между боями нам удалось провести совещание командиров. Решили не ввязываться пока в открытые бои с превосходящими силами противника и сосредоточить усилия на сборе, добыче, захвате оружия, увеличении численности партизанских отрядов, создании артиллерии, организации сбора снарядов, мин и выплавки взрывчатки для диверсионной работы на коммуникациях. А потом объявили приказ об организации бригады, в котором перечислялись отряды, объединяемые в бригаду, а также утверждался штаб бригады, куда, кроме командования нашего отряда, вошли члены военного совета бригады секретарь Россонского РК КП(б)Б старший политрук Варфоломей Лапенко, начальник особого отдела и оперотдела старший лейтенант Родион Охотин, начальник разведотдела Георгий Казарцев.
Этим же приказом утверждалось командование всех отрядов, районы дислокации, давались указания о создании баз, о разведке и связи. Был также утвержден начальник артиллерии бригады.
Не обошлось на первых порах и без неприятностей. Доложили, что на одной из дорог партизаны отбили пушку, а кто-то приказал ее утопить в реке. Нашлись, оказывается, такие, которые открыто выступили против артиллерии.
— Это не партизанское оружие. Нам станковые пулеметы и то тяжелы.
Мне показались совершенно непонятными эти возражения против артиллерии. Мы долго спорили о преимуществах и необходимости ее в партизанской войне с противником. Не все было ясно и в вопросе о том, как развертывать диверсионную работу, с чего начинать: с диверсий на коммуникациях или с разгрома фашистских гарнизонов. Наконец пришли к выводу о необходимости нанесения ощутимых ударов по врагу соединенными силами отрядов.
После многочисленных попыток удалось, наконец, связаться со штабом фронта. Доложили о начале работы. В ответ получили приказ: вести тщательную разведку, активизировать работу среди местного населения и избегать открытых стычек с противником. А разве на войне выполнишь последнюю часть такого приказа? Да еще в наших условиях?
Положение в нашем районе между тем ухудшилось. Находящийся в Дретуни эрзацбатальон с артиллерией двинулся на Межно. Наступая, гитлеровцы на ходу разворачивали орудия и палили вслепую по лесу, чтобы напугать население и партизан. Ввиду угрожающей опасности штабу бригады и райкому партии пришлось перебазироваться дальше в лес.
С тех пор как в хате лесника Павла Глазкина расположился райком партии и штаб партизанской бригады, ему, коменданту дремучих лесов, как окрестили его партизаны, ежедневно приходилось отвлекаться от всех мелких забот по своему небольшому хозяйству. Глазкин очень хорошо знал все леса кругом и болота, дорожки и стежки, звериные тропы и скрытые низинки, потайные места и каждую просеку. Не было еще в жизни Глазкина таких бурных и деятельных дней, но он нисколько не жалел об этом и гордился такой высокой честью: ведь в его хате штаб партизанской бригады! Глазкин неоднократно ходил с партизанами в качестве проводника, указывая наиболее кратчайший путь, наиболее выгодную позицию или дорогу. Он знал, где лучше оборудовать базу для продовольствия, лагерь для отряда и даже — где лучше выставить посты охранения, дозоры, засады. Он сам собрал много оружия, рассовав его по многочисленным тайникам «своих владений». На совесть работал Глазкин, чем снискал глубочайшее уважение всех партизан.
Когда Петраков спросил Глазкина, что он будет делать, если немцы сожгут хату, Павел Михайлович, не задумываясь, ответил, что хату можно всегда построить и что он знал, на что идет, и рассчитывал на возможные последствия.
— Но хату свою я им не отдам за здорово живешь, — добавил он.
— Вот в том-то и дело, товарищ Глазкин, что желательно было бы вам не участвовать в каких-либо стычках с противником. Для вас есть одно дело, которое не требует вашего присутствия здесь. Вы отведете группку людей туда, где, как вы говорили, ни лисица, ни лось не пройдут. А за вас здесь поработают автоматчики.
— Ну, раз надо — так надо. Место это недалеко, за болотцем.
Пропадая неделями в лесах по делам партизанским, он никогда не забывал о своей семье, которую любил с нескрываемой нежностью пожилого человека. Партизаны видели это, и те, кто оставался в лагере, старались помочь ей в неотложных нуждах: кололи дрова, водили коня к речке на водопой, подсобляли собрать и спрятать сено. Жена Глазкина понимала, что мужу поручаются важные задания. И она всегда беспокоилась за него. И только когда она услышала близкую стрельбу немцев и узнала, что гитлеровцы движутся сюда и прочесывают лес, она заметалась птицей в небольшой избушке:
— А где же ты запропастился, лесной оборотень? И почему же ты не сказал нам, как и что делать? А детки мои милые, куда же мы теперь денемся?
Но партизаны перед самым фашистским налетом вывели их в лес, где Глазкин и нашел их потом в шалаше.
Фашисты шли на хату лесника с большим шумом и треском, артиллерийской подготовкой и минометной стрельбой. Гитлеровцы разрушили пасеку лесника. Спалив хату, тут же повернули назад, форсированным маршем направившись в Дретунь. И вот здесь-то и поджидали их партизанские засады. Крепко попало немцам у Межно, а также на переправе через Дриссу. Потеряв около сотни солдат, при почти полном отсутствии потерь с нашей стороны, гитлеровцы спрятались в своем гарнизоне.
Попытались фашисты сунуться на нас с противоположной стороны, но и там наткнулись на Сергеевский отряд и повернули обратно.
Теперь мы могли как следует познакомиться с этим отрядом.
Беседую с комиссаром отряда. Инсафутдинов Разитдин, по-партизански Саша, хороший, честный, искренний товарищ, педагог по образованию, сержант из окружения. Это он был в числе первых, которые вместе с Сергеем Моисеенко организовали отряд. Саша был 1910 года рождения, но выглядел лет на восемь — десять моложе. Привлекала его чрезвычайная скромность и какая-то особая человеческая ласковость.
Инсафутдинов рассказал о положении в отряде. Картина получилась невеселая. После гибели Сергея Моисеенко и пополнения новыми людьми «старые» сергеевцы оказались в меньшинстве. Нужен был человек, способный возглавить отряд и обуздать анархиствующие элементы, которые позорили славный отряд. Но получилось наоборот: руководство отрядом оказалось в руках Митрофана Овсяника, бесшабашного и невоспитанного человека.
— Да, трудно вам там, товарищ Инсафутдинов…
— Очень трудно, товарищ комиссар, — | искренне, от души, признался Саша.
Но основа отряда, рассказывал дальше Саша, молодежь, кристальной совести люди, которые только и рвутся в бой. Инсафутдинов поведал мне о первых шагах партизан, о девушках отряда, которые вместе с хлопцами наравне участвовали в любом бою. В рассказе его чувствовалась гордость за людей, за свои боевые действия и глубокая опечаленность положением дел теперь.
Я пообещал познакомиться с людьми отряда в ближайшее время. Потом я сказал комиссару, что, может быть, в условиях подъема партизанского движения все в отряде утрясется безболезненно. Вот ликвидируем выборность командиров, партизаны примут присягу. Но Саша неопределенно пожал плечами. В заключение он вытащил из кармана вдвое сложенную тетрадку и передал мне.
— Почитайте, товарищ комиссар, это дневник Сергея Моисеенко. Может, будет интересно вам.
Я поблагодарил и пообещал быстро вернуть дневник.
Сергей Моисеенко вел дневник лаконично, но выразительно. Пять — десять слов в день, но, сколько энергии, сколько действия было в каждой такой записи!
«1.11 1941 — Прибыл из плена из г. Кишинева.
2.11 — Присутствовал на собрании. Проводил Зуй.
3.11 — Знакомство с населением.
4.11—Нашел патриотов Советской Родины: 1. Карякин Степан, 2. Моисеенко Лида, 3. Инсафутдинов Ал-др, 4. Кичасов Борис, 5. Кичасов Николай.
6.11 — Знакомство с Федоровой Надей и Комаровой Ирой.
7.11—Полное знакомство с другими патриотами: Дождевой Валей, Кохановым В., Проскиным, Бабановым Николаем, Суворовым Павлом.
9.11 — Крупное распространение советских листовок».
Сергей Моисеенко тщательно записывал о каждом своем шаге. Через две недели после прибытия домой он уже пишет следующее:
«14.11—В клубе Полейковичи согласовано по поводу созыва совещания.
15.11 — Сообщение патриотам о созыве совещания.
16.11 — Первое в Предкове совещание, оформили организацию отряда.
17.11 — Распространение советских листовок.
18.11 — Второе совещание в Слободе в бане».
Дальше следовали сообщения об агитационной работе в деревнях, о последних известиях с фронта, о восстановлении радиоприемника, о поездке на поиски партизанского отряда…
9 декабря Сергея Моисеенко фашисты избили в Себежской комендатуре. Он проболел неделю. А восемнадцатого уже искал оружие, два дня с друзьями копал землянку в лесу и готовил продукты. 3 января Сергей записал: «Арестовывают меня до 17 января». Потом снова пошли записи о поисках партизан и, наконец, о решении организовать отряд своими силами.
«25.1 — Совещание — конкретное решение о легальном действии.
26.1 — Ушли в лес на партизанскую жизнь трое: я, Инсафутдинов, Карякин.
27.1 — Прибыли к нам Кичасовы Борис и Николай. Мороз около 40°.
29.1 — Арест моей матери. Налет на старосту и полицейского. Дом сожгли, старосту ранили, он убежал. Оружия у нас всего одна винтовка и один наган. Меня ранили.
1.2 — Поездка за патронами. Привез полный ящик.
2.2 — Поездка за винтовкой. Привез одну.
4.2 — Поездка в разведку к патриотам. Получены ценные сведения. Гитлеровцы хотели нас поймать.
7.2 — Выехал карательный отряд. Пришлось нам уйти из землянок. Землянки наши немцы заминировали.
8.2 — Разминировали мины и взяли для себя две».
Мария Николаевна Моисеенко, мать Сергея
Трудно было в самом начале сергеевцам. Кругом — немцы и полицейские. Фашистские ставленники скрежетали зубами, что не удалось схватить «Сергеевскую банду», грозились переловить «всех коммунистов». Поэтому молодому отряду пришлось базироваться вдали от родных мест, в лесах под Юховичами. Но проведенная работа до выхода в лес сказывалась именно сейчас. В каждой деревне были свои люди. Многие стали приходить в отряд. У врага добывали оружие. Надо было уничтожить и старосту Зуя, который очень «заботился» о партизанах, но сумел улизнуть от них в конце января. И вот началась боевая деятельность отряда по борьбе с предателями.
«13.2 — Поход на полицейского. Убили его. Взяли одну винтовку, один наган, патроны.
15.2 — Поход к старосте, взяли у него наган и ружье.
16.2—Восемь полицейских пытались поймать нас. Мы их просто разогнали. Открыть огонь помешало мирное население.
18.2 — Разведка о системе охраны старосты Зуя и подходах к нему.
19.2 — Налет на старосту. Убили двух полицейских, одного тяжело ранили. Староста спрятался — не нашли.
20.2 — Убийство одного полицейского. Взяли винтовку и 300 патронов.
1.3 — Убийство старосты, писаря и полицейского. Взяли 3 винтовки и 400 патронов».
И так почти каждый день. Но, кроме этих «убийств», в деятельности отряда появляется уже что-то новое. Район действия расширяется. Бургомистры, старосты, полицейские и другие блюстители немецкого «порядка» не могут больше спокойно спать, со дня на день ожидая народной кары. Одни из них переехали в немецкие гарнизоны, другие группировались в волостях, выставляя усиленную охрану. Немецкие агенты следили за отрядом, пытаясь заманить его в ловушку. Но Сергея и его товарищей вовремя предупреждали свои люди. Враг не знал, где Сергей находится сегодня, где он будет завтра. Отправив какого-нибудь немецкого холуя «на тот свет», отряд в тот же день был за пятнадцать — тридцать километров в другом месте. Теперь уже стали взлетать на воздух мосты, превращались в развалины маслозаводы и волостные управы, пылали склады и казармы. И все знали: это работа партизанского отряда под командованием Сергея Моисеенко.
«4.3 — Сожгли маслозавод.
16.3 — Сожгли немецкую казарму и порвали связь.
20.3— Останавливали на дорогах все подводы, которые везли немецким властям хлеб, мясо, сено,
7.4 — Вернули обоз, посланный на работу, убили двух гитлеровцев.
8.4— Сбили автомашину и захватили две винтовки, убили двух немцев.
13.4 — Взорвали железнодорожный мост. Задержали отправку рабочей силы в Германию.
16.4 — Не совсем удачное столкновение с немецким отрядом. Убили 6 гитлеровцев.
20.4 — Сбили одну автомашину, убили 3 немцев, захватили 4 ящика с патронами, 2 винтовки, наган.
С 24.4 по 30.4 — Хозяйственные вопросы, дележка земли, захваченного у немцев скота и т. д.
1.5 — Демонстрация. Подготовка нападения на м. Юховичи.
2.5 — Сделали огневую разведку обстрелом немецкой казармы. Трех гитлеровцев убили.
С 3.5 по 6.5 — Ходили по населенным пунктам для восстановления Советской власти и законов.
7.5 — Убили одного полицейского и двух старост, разбит маслозавод. Прибыли к нам украинцы из Юховичей и Клястицы. Проведена среди них агитационная работа».
И опять в дневнике мелькают подбитые машины, походы на взрыв мостов, засады, столкновения с карательным отрядом. Восемнадцатого мая дневник Сергея заканчивается последней записью, сделанной кем-то из его друзей:
«Отправлена разведка для связи с десантной группой: 6 человек во главе с комиссаром отряда. Отряд ходил на операцию в д. Жоглино, но ввиду того, что немцы выехали в д. Малеево, отряд вернулся обратно. Командир Сергей Моисеенко с двумя бойцами пошел в разведку в д. Малеево и там был убит гитлеровцами».
Так рос первый отряд, уничтожая предателей, совершая диверсии на коммуникациях противника, расчищая поле деятельности для дальнейших крупных операций. Отряд возник на юге Идрицкого района. Но легендарная слава о его действиях, так же как и сами действия, распространялась далеко вокруг.
И после гибели Сергея Моисеенко кто-то заботливо продолжал дневник, стараясь сохранить стиль своего командира.
Вот еще несколько записей, сделанных до прихода фронтовиков.
«19.5 — Хоронили Сергея в лесу. Соединились с отрядом Дубняка около д. Мыленки.
25.5 — Ходили в засаду. Убили немецкого офицера и семерых гитлеровцев ранили. Выведен из строя миномет, освободили приговоренного к расстрелу т. Калинкина Егора.
26.5 — Операция в д. Чайки. Убили бургомистра, уничтожили волость и маслозавод.
29.5 — Засада на большаке Клястицы — Юховичи. Убили одного офицера и 9 гитлеровцев ранили. Машину привели в негодность, захватили 3 велосипеда.
6.6 — Засада на большаке Клястицы — Полоцк. Подбили одну легковую автомашину, убили немецкого генерала, двух офицеров, шофера, захватили автомат, 2 пистолета, ценные документы, карты, деньги. Навсегда от нас ушел боевой товарищ Росомахин Василий.
10.6 — Убили полицейского и двух бургомистров, сожгли льнозавод и мост. Захватили 7 винтовок, 2 нагана, ротный миномет, 200 патронов и 3 ручных пулемета.
12.6 — В ночь с 11 на 12 июня ходили на операцию в Латвию на местечко Штяуне. Убили немецкого офицера, 16 солдат, многих ранили. Захватили сахару 30 центнеров и 10 центнеров белой муки, кожу, документы в комендатуре и на почте. Уничтожили полицейское управление, почту, два магазина и склад. Наших потерь нет.
14.6 — Бой с немецким карательным отрядом в д. Лисно. Уничтожили 40 гитлеровцев, ранили 23 чел. С нашей стороны потери — один человек».
Партизаны похоронили Сергея Моисеенко на перекрестке шоссейных дорог в местечке Долосцы, Идрицкого района, и на высоком холме поставили временный памятник. Сергей часто говорил при жизни, что если придется погибнуть, чтобы друзья положили его прах на высоком месте на перекрестке больших дорог. Боевые товарищи выполнили его просьбу.
После знакомства с этим дневником, после всех рассказов о первых боевых действиях отрядов Сергея и Дубняка меня как-то неудержимо потянуло в район Клястицы — Юховичи — на родину партизанского движения в этом огромном крае. Но задерживали ежедневные дела, хлопоты, заботы.
Штаб бригады вместе с райкомом партии разместился теперь в лесу, где среди деревьев расставили армейские палатки. По соседству партизаны сооружали землянки. Лагерь гудел, как пчелиный улей: сюда ведь сходились нити нарастающего всенародного движения на этой территории. Партизаны приходили и уходили на задания. Штаб утрясал хозяйственные вопросы, обеспечивал людей питанием, вел разведку, изыскивал взрывчатку, проводил большую агитационную работу среди населения и партизан, жаждущих последних известий с фронтов Отечественной войны. Принимались меры по борьбе с вражеской разведкой и агентурой. Но главное внимание штаб уделял организационно-политическому укреплению отрядов и усилению диверсионного натиска на врага. Когда появилась необходимость организации более оперативной связи, более оперативного обеспечения всех отрядов медперсоналом и медикаментами, организовали медицинскую службу бригады во главе с Борисом Волынцевым и подразделение связи под командованием бывшего работника почты Авласенко. Заместитель командира бригады по разведке Георгий Казарцев начинал налаживать службу информации. Начальник штаба Владимир Дорменев едва успевал фиксировать в своем блокноте приказы и распоряжения, сведения о проведенных операциях и захваченных трофеях. Когда накопилось много снарядов и мин, собранных партизанами в разных местах, Андрей Петраков распорядился об организации «фабрики тола» для выплавки взрывчатки. Это дело поручили Алексею Строилову, хорошо знающему подрывное дело. Среди населения стихийно возникло движение за сдачу средств в фонд обороны, и это дело надо было правильно организационно направить.
Командиры всех отрядов теперь назначались приказами по бригаде. Был выработан также порядок приведения партизан к присяге. Организационно оформили и новые отряды, в создании которых участвовали Казарцев и Нигамаев. Отрядам дали имена Кирова и Буденного. Выделили группу во главе с Александром Ворошиловым и направили ее в Невельский район на организацию нового отряда. Отряду Дубняка присвоили имя легендарного Щорса.
Все решения мы принимали коллегиально, обсуждая их вместе с Варфоломеем Яковлевичем, и всегда приходили к обоюдному согласию. Жили, вернее, ночевали мы тоже в общей палатке, сшитой из четырех армейских палаток. Вечерами почти всегда Лапенко много рассказывал, часто шутил.
Когда началась война, по указанию ЦК КП(б)Б и Витебского обкома в Россонском районе был создан истребительный батальон, который сразу же приступил к действиям. Но он вскоре распался. Среди людей, оказавшихся без руководства, возникли споры о методах дальнейшей работы. Одни предлагали идти за линию фронта, другие — уходить в подполье, чтобы сориентироваться в обстановке, изучить противника, его мероприятия, размещение сил, а потом в соответствий с условиями и дальнейшими указаниями подпольного райкома партии начать активные действия.
Райком партии в составе секретарей, членов бюро и некоторых коммунистов долгое время действовал на стыке Россонского и Невельского районов. Глубокой осенью 1941 года группа была накрыта фашистами и разгромлена. Многие погибли. О судьбе других членов группы, кроме погибших в том бою, Варфоломей Лапенко ничего не знал. Сам он перешел на нелегальное положение и всю зиму находился в соседнем районе.
Нелегкая участь выпала на долю актива Россонской партийной организации. Осенью и зимой были схвачены оккупантами, зверски замучены и уничтожены многие коммунисты, в том числе заведующий райзо Петраченко, заведующий парткабинетом Майков, заведующий военным отделом Ступаков, работник райисполкома Децик, работник райсоюза Шелепень, медработники Ланевская и Готовский, председатели колхозов Тараканов и Антоненко, инструктор райкома Мазур.
Нити, связывающие Лапенко с районной партийной организацией, обрывались одна за другой. Правда, еще работали Петр Рубис в Дмитриевском, Леон Волков в Красноборском сельсоветах. Знал Лапенко, что активно действуют и некоторые другие коммунисты. Но все слабее становились прежние связи. По-новому на укороченных расстояниях сходились теперь люди друг с другом.
Гитлеровцы напали и на след секретаря райкома. Несколько раз устраивались облавы на хату отца Варфоломея Лапенко.
— Ты вот говоришь, капитан, для подрыва рельсов двести граммов тола достаточно, — продолжал Лапенко свой рассказ, обращаясь к Андрею Петракову, — а я этого желтого мыла по полпуда таскал на железку. Подложу под рельс мешок, только шуму наделаю, а самому неприятно. А отец настроение поднимает. Школу, говорит, сожгли, где немцы хотели остановиться, а ты ничего не знаешь.
Казалось, всему приходит конец. Но в мрачную зиму фашистского разгула искру надежды зажгло комсомольское подполье в Россонах во главе с бывшим бойцом истребительного батальона учителем Машеровым. На дорогах и в населенных пунктах появились антифашистские листовки. В северо-западной части района прозвучали первые выстрелы сергеевцев. Появились десантные группы Прудникова и Горячева. Немцев прогнали от Москвы… Исчезла былая самоуверенность оккупантов.
— Услыхав о появлении партизан под Трудами, я пошел к ним, а затем и сюда пробрался. Сейчас вот работы по горло, — сокрушался Лапенко. — А надо бы в обком сходить и рассказать, что тут творится. Меня считают, видимо, пропавшим… Варфоломея Яковлевича тяготило долгое отсутствие связи с обкомом партии. Он не раз высказывал желание лично сходить за линию фронта, но все не выпадало подходящего случая, не было такой возможности.
В целях развития инициативы и быстрейшего роста партизанских отрядов мы склонились к организации партизанских отрядов по районному принципу. Как раз в это время к нам прибыл представитель Витебского обкома партии Георгий Петрович Герасимов. Он командировался сюда на партийную работу по организации партизанских отрядов.
Мы давно собирались направить Сергеевский отряд в Дриссенский район, чтоб на базе его организовать там несколько отрядов. Ответственным за это дело думали назначить Мандрыкина. Когда же явился Герасимов, мы решили немного перестроить структуру нашей бригады. Россонские отряды решено было свести в полк, или в группу партизанских отрядов Россонского района. Командование группой на месте — Охотин, Лапенко. Мандрыкина решили назначить командиром Дриссенского полка, а комиссаром — Герасимова. На базе отряда имени Фрунзе задумали создать Освейскую группу.
Торжественно провожали мы Сергеевский отряд вместе с Петром Мандрыкиным и Георгием Герасимовым в Дриссенский район. Последние наставления перед уходом давал командир бригады Андрей Петраков.
— Мы скоро к вам прибудем. Наряду с организацией новых отрядов, всесторонне разведайте железную дорогу Полоцк — Двинск, особенно мост через реку у Бениславской. Если все будет хорошо, попытаемся организовать взрыв его. Вообще имейте в виду, что главной задачей всех дриссенских отрядов будет нанесение ударов по этой коммуникации.
— Будет выполнено, товарищ комбриг, — отвечал Мандрыкин.
— Ну, а ваше дело комиссарское, — обратился Петраков к Герасимову, — вы уж сами… А впрочем, может, и Романов что-нибудь скажет.
Тут и я вставил:
— Самая важная политическая работа в настоящее время — это крепче бить врага, поэтому имейте в виду: артиллерия — бог войны. Займитесь ею. Если к нашему приходу что-нибудь сделаете, тогда попробуем провести крупную операцию.
— Я сам к этому неравнодушен, — сказал Мандрыкин, — приложу все силы, чтобы создать батарею.
Последние рукопожатия, пожелания — и сергеевцы трогаются в путь…
Однажды в штаб бригады явился Степан Голубев — командир диверсионной группы партизанского отряда Родиона Охотина. С угрюмым видом он подошел к Андрею Петракову, неумело козырнул:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться?
— Обращайтесь.
— Охотин посылает на заготовку продуктов…
— Ну, так что же?
— Так я же хотел мельницу взорвать…
Андрей Петраков, отвечая Голубеву, что-то искал в полевой сумке, но слово «взорвать» на него подействовало, как удар электротока. Он сразу же внимательно уставился на партизана.
— Взорвать, говоришь? Какую мельницу?
— В Россонах, паровую.
— А как? Ты что-нибудь уже подготовил?
— Долго рассказывать, товарищ капитан, — оживляясь, продолжал Степан Голубев, — все готово. Два дня — и мельницы не будет.
— Правильно! Не мешало бы и немцев голодом поморить, — и Петраков стал подробно расспрашивать у Голубева о деталях предстоящей операции. Тот ушел из штаба окрыленный и обрадованный.
Когда Степан Голубев приехал на хлебозавод, заведующего не было на месте. Отважный подрывник подумал, что весь план его провалился, и, досадуя на заведующего Белова, засобирался обратно, размышляя о том, как лучше проскользнуть мимо часового, который так придирчиво отнесся к поддельному пропуску при въезде в гарнизон. Убить часового ничего не стоило, но Голубев не хотел этого делать сейчас, так как можно было все нарушить. Пока Голубев размышлял, явился взволнованный Белов.
— Ты чего красный как рак? — встретил его вопросом Голубев.
— В жандармерию вызывали. Кто-то из моих рабочих насыпал в квашню сапожных гвоздей. Насилу отвертелся. Получил десять бизунов. Чешутся руки у людей, не знают ведь они, что могут помешать хорошему делу. Приказали завтра же выдать виновника, иначе всех арестуют. А я почем знаю, кто это сделал, да если и знал бы, так…
— Так ты когда, в конце концов, придешь в партизаны? — перебил его Голубев.
— Да я, можно сказать, уже партизан. Думал, через недельку, а теперь, оказывается, не сегодня — завтра надо решать.
— Ну, давай хлеб, а то мне некогда. Не в лесу же я с тобой разговариваю. Как грузить будем?
— Не беспокойся, у меня люди свои. Один только шпик, поставленный немцами, но он сегодня не работает. Эй, девчата, давай хлеб грузить, — Белов крикнул трем работницам, которые складывали буханки на стеллажи.
Пока работницы грузили, Голубев и Белов договорились обо всем.
— Сегодня я буду молоть хлеб на мельнице. Постараюсь задержаться попозже. Так что ты гони своего конька быстрей в лагерь, забирай побольше этого, как его… ну, тола и приходи на мельницу… Подожди, этот тол я тебе не дам, им надо взорвать печи. А ты набери нового. Мы вместе подложим под машину и поднимем мельницу в небеса. Пусть гитлеровцы тогда поедят хлебца. Девчат в партизаны берете? Хорошо. Я их с собой заберу, — кивнул Белов на работающих.
— Добре, все сделаю так, — ответил Голубев. — Но ты смотри не подведи. Оружьишко, какое ни есть, с собой, понял? Да, ты не сможешь гуднуть мне, если все в порядке?
— Не знаю, смогу ли. Если будет можно, то я часов в двенадцать дам гудок, а если нельзя, то знай, лампочка у входа на мельницу — вход воспрещен.
— Все ясно. До свидания, — Степан Голубев пожал руку Белову, забросал паклей воз со свежевыпеченными буханками, накрыл его брезентом и, закоулками, минуя часового, выехал из гарнизона.
Прибыв в лагерь, Голубев долго не мешкал и снова отправился в путь. А ночью мы услышали далекие отзвуки трех взрывов да увидали зарево за лесом. Утром Голубев явился в штаб бригады с пятью мужчинами и тремя девушками и доложил о проведенной операции.
На обратном пути они задержали подозрительного человека, выведывавшего в окружающих деревнях о расположении партизан. Начальник штаба занялся этим человеком под сосенкой.
Худой, изможденный, небритый, одетый в лохмотья, он на допросе назвался бежавшим из плена красноармейцем, был якобы при побеге ранен в голову. И действительно, на щеке у него виднелся заживающий шрам касательного ранения. Все его показания казались довольно правдоподобными. Даже когда он назвался уроженцем Удмуртской АССР и нашелся его земляк, на все вопросы он отвечал довольно точно. Незнакомца без конвоя направили в бригаду Аркадия Марченко для дальнейшего следования к линии фронта.
А через пару дней мы узнали, что это — священник, живущий в Россонах у немцев. Каким-то образом он вернулся сюда из Удмуртии, где отбывал наказание за антисоветскую деятельность.
Начальник штаба Владимир Дорменев никак не мог простить себе, как это он, старый чекист, не распознал шпиона и предателя. С тех пор слово «поп» в нашем лексиконе стало надолго условной кличкой всякого предателя.
Велика была ненависть партизан к предателям. И если бы существовало наказание сильнее смерти, оно, наверное, применялось бы. Человек с первого своего шага ходит по родной земле. Каждая мать, кормя своим молоком и любуясь растущим сыном, думает о том, как он войдет в жизнь. Не раз и соседи говорят: «Ну и сынок, хороший мальчик, вырастет — человеком будет». Эта надежда и родительская гордость не покидает потомков всю жизнь. Если ты гражданин, пусть даже недоброжелатель, трус или слабый характером человек, как можешь ты поднять руку против своих? Ведь это же все — Родина. Вместе с родительской лаской она ведет тебя по школьным классам в большую жизнь, которая все шире и шире раскрывается перед тобой, и ты должен поклониться ей и служить и бороться за нее до последней капли крови…
Однако мы не хотели растрачивать силы и средства на мелкую возню с полицейскими, полагая, что более ощутимые удары по врагу приведут их, временно заблуждающихся, к нам так же, как действия Сергея привели в партизаны юховичских полицейских.
18 июля на совещании командиров отрядов Россонской группы подвели итоги боев с эрзацбатальоном. Родион Охотин, развесив меж сосен несколько чертежей и схем с красными и синими стрелами, заканчивал объяснение обстановки, действий партизан. Все удивлялись: успел же начертить и схемы человек по старой своей штабной привычке.
Потом мы присутствовали на торжествах по принятию присяги партизана двумя одноименными отрядами. Отряд, где мы базировались, в последние дни вырос настолько, что возникла необходимость разделить его на два самостоятельных подразделения.
В наше расположение из-за фронта прибыл отряд «Бесстрашный» во главе с командиром Бубиным и комиссаром Сергушко. Мы его направили в Дриссенский район в распоряжение Мандрыкина и Герасимова.
Установили мы связь с командирами спецотрядов Прудниковым и Хариным, которые действовали по соседству.