Старший батальонный комиссар Криворученко помолчал немного, обвел нас задумчивым взглядом и, склонившись над картой, продолжил свой рассказ.
— Вот здесь, в районе Клястиц в 1812 году солдаты генерала Кульнева, оборонявшие дорогу на Петербург, нанесли первое поражение французам. А Дриссенский укрепленный район был вот здесь, и он обвел карандашом левый берег Двины между городом Дрисса и бывшей латвийской границей.
— Вот где вам придется работать. Вы должны хорошо понять и прочувствовать задачу. Ставьте дело широко, по-настоящему. Нет, я сам с Гомельщины, — отвечая на наш вопрос, продолжал Криворученко, — я служил тут долго в Боровухе и Дретуни. Места знаю, и историю… В историю сами войдете, если хорошо поработаете. Помните наказ командующего: с переходом от действий вблизи нашей обороны к действиям в глубоком тылу противника вы должны в десять раз увеличить результаты своей работы.
Мы молчали, взволнованные рассказом своего непосредственного начальника, взвешивая предстоящие задачи и тщательно обдумывая все детали необычной для нас будущей деятельности.
С тех пор как мы обратились с просьбой послать нас в глубокий тыл врага для организации партизанского движения, прошло два месяца. Отряд напряженно готовился. И вот, наконец, недельный инструктаж в штабе Калининского фронта в Кувшинове. В последних боях под Ржевом наш отряд потерял более половины своего состава, но, пополненный разведчиками, саперами и бывшими пограничниками, вновь окреп. Все рвались на большие дела.
На ночных учениях мы с Петраковым внимательно присматривались к новым людям: на что способен тот или иной человек, сможет ли он действовать в новых условиях так, как этого требует дело.
На совещании мы попросили подбросить нам по воздуху выздоравливающих бойцов и командиров, которые сейчас находились в госпиталях. Криворученко пообещал и продолжал:
— У вас уже большой опыт действий в тылу врага в Смоленской и Калининской областях. Но эти действия были, и бы сказал, сектантского характера. Вы не были связаны с населением, численно не росли. Правда, задачи у вас были ограничены. А теперь вы должны раздувать вширь и вглубь пламя партизанской борьбы. Поэтому, наряду с конспирацией и осторожностью, вполне понятной в условиях вражеского тыла, вы должны завязать прочные связи с местным населением, активной агитацией поднимать его на борьбу, если хотите — на вооруженное восстание. Каждый, кто отбился от своей части во время отступления пятой армии, должен быть поставлен под ружье.
Андрей Петраков что-то хотел сказать, но Криворученко остановил его:
— Обрати внимание, товарищ командир отряда: в этом, как говорится, гвоздь вашей работы, а твоя задача, комиссар, — обратился он ко мне, — состоит в том, чтобы думать и денно и нощно об этом.
— Я все силы буду отдавать организации диверсионной работы на железке, а не…
— Не перебивай, Андрей Иванович, я не кончил еще свою мысль, — опять остановил его Криворученко.
— А я думаю организовать партизанскую артиллерию, — вставил я, желая закончить уроки-наставления, которые порядком надоели в после дни, но Криворученко снова цыкнул на нас, и мы умолкли.
— Так вот, когда вы обрастете людьми, пустите корни в землю, организуете новые отряды, у вас найдется много кадров командного и политического, разведывательного и диверсионного состава из местного населения. Вы вроде закваски будете, понятно? Хорошая закваска даст хорошие результаты… Теперь вот что. Решен вопрос о создании Центрального штаба партизанского движения. Сейчас в тылу есть группы и отряды, подчиняющиеся обкомам партии, армии, оперативным и разведывательным органам, есть и просто «дикие» отряды По-видимому, вскоре руководство всеми отрядами будет централизовано. Тем не менее, знайте, что штаб фронта, в полосе которых вы будете действовать, непосредственно заинтересован в боевых и разведывательных данных. Для начала вот вам документы.
И тут Криворученко вручил Андрею Петракову и мне одинаковые по содержанию документы, в которых значилось, что политуправление Калининского фронта назначает нас соответственно командиром и комиссаром партизанской бригады и предлагает всем действующим в нашем будущем районе дислокация отрядам и группам войти к нам в оперативное подчинение.
Через пару дней после этого совещания мы направились в деревню Бор под Усвитами, где расположился Витебский обком партии. Секретарь обкома М. А. Стулов, выслушав наш рапорт о том, что отряд подготовился к действиям в тылу врага, одобрил задачи, поставленные фронтом. Уже от имени обкома партии Стулов добавил:
— Надо помочь подпольным райкомам партии быстрее стать на ноги. Особое внимание сосредоточьте на развертывание работы там, где партизанское движение слабо развито или делает только первые шаги. Мы с вами направим связную для сбора информации и для связи с посланными нами людьми. Когда она пойдет назад, пришлите информацию, свои замечания и предложения. Главное — действовать в соответствии с обстановкой.
Секретарь обкома партии передал нам ряд ценных сведений о положении в оккупированных районах области, много расспрашивал о составе отряда, о подготовке людей, о нашей довоенной работе.
Через пару часов мы тепло попрощались. Стулов пожелал нам счастливого пути.
В районе Велижа нам предстояло, используя так называемый «Витебский коридор», перейти линию фронта. Незадолго перед этим мы расстались с Криворученко, под непосредственным руководством которого все время работали.
Расставание было очень трогательным. Кинооператоры Школьников и Белов, тоже возвращавшиеся обратно в Москву, крутили все время свои камеры. Уже в машине, вытирая навернувшуюся слезу, Криворученко бросил несколько слов, которые заглушал гул мотора:
— Не беспокойтесь… линия фронта… ворота… перейдете хорошо.
С грустью расходились мы со взлетной площадки…
Погожим летним вечером 14 июня 1942 года мы остановились на ночлег в одной деревушке. Ко мне подошел начальник санслужбы Борис Волынцев.
— Товарищ комиссар, пойдемте купаться. Вода теплая.
Я увидел, что Андрей Петраков с начальником штаба направлялись к сажалке, и хотел было уже поспешить за ними, как тут попался на глаза один дом, который сразу привлек мое внимание. Где я его видел? Откуда здесь это знакомое крыльцо?
— Как эта деревня называется? — с нетерпением спросил я Волынцева.
— Со… Сал… Сол…
— Солово! Да это же Солово, черт возьми! — вскрикнул я. — Помнишь октябрь прошлого года?
Я же в этой деревне догнал отряд. Меня не хотели принимать и предложили в этом доме дожидаться прихода командира.
— Э-э… помню, помню, — заинтересовался Волынцев.
Действительно, это была деревня Солово на Смоленщине. Здесь я покончил с участью партизана-одиночки. И как тогда, так и сейчас не было границ моей радости. Мы бегом пустились к опушке леса, где восемь месяцев назад отряд останавливался на привал.
— Вот они, наши прошлогодние костры! Еще угольки не заросли травой! — обрадовался Волынцев.
Мы присели, закурили.
— А ведь вас тогда чуть не кокнули, товарищ комиссар, — сказал вдруг Борис Волынцев.
Я удивленно взглянул на него, в он, заметив мое недоуменно, продолжал:
— Да, да, я такой приказ получил, когда шли с нами на первую операцию: «В случае чего…» А вы тогда нам понравились.
Не скрою, эта откровенность меня поразила теперь не менее, чем восемь месяцев назад отказ принять в отряд. Однако не трудно было понять ту обстановку первых месяцев войны.
— Не надо было говорить мне это, — проговорил я. — Все уже осталось позади. Тем более ведь все-таки вы приняли меня в отряд.
Мы оба рассмеялись. Вскоре отправились обратно в деревню. А там, у костра, на околице уже собрались после ужина бойцы и командиры. Кто-то раздобыл гармошку…
С гиканьем и свистом начальник штаба Владимир Дорменев отплясывал камаринскую. Он прибыл к нам недавно из госпиталя: в боях под Ржевом был ранен в голову осколком вражеской мины. Ему уже приходилось раньше бывать в тылу врага. Никогда не унывающий, наш начальник штаба быстро завоевал симпатии всех.
Все осталось позади: горячка фронтового боя, нудная канитель учебных занятий и нетерпимое ожидание нового…
Наша колонна из шести автомашин быстро мчалась на юг, волоча за собой косматый хвост пыли.
На первых четырех машинах разместился личный состав отряда, на двух остальных были уложены продукты, боеприпасы, походные мешки и многое другое, что было нам необходимо. Ведь предстояло пройти более двухсот километров.
Щедро пригревало солнце, на редкость в эту пору. Оно стояло высоко в безоблачном небе, высушивая размякшую от дождя землю. По обочинам дороги, среди обломков машин, снарядных ящиков и других следов прошлогодних боев дружно воспрянула молодая травка.
Дорога в этих местах была неважная, почти полностью выложенная из фашины. Машины трясло на горбылях вдавленной в землю древесины. Это замедляло движение колонны.
Уже не слышно было бодрой красноармейской песни, как в первый день. Бойцы все чаще требовали остановки на привал, чертыхались, браня водителей, как будто бы водители во всем виноваты. Сидящий со мной рядом шофер, грязный от пота и пыли, сам нервничал и проклинал «убогую дорогу». Когда машина резко подпрыгивала в колдобине, он болезненно морщился.
Поэтому вынужденную остановку колонны — у головной машины лопнула камера — все приняли с нескрываемым наслаждением. Бойцы воробьями посыпались с машин, отряхивая пыль и протирая оружие. Я тоже вылез из кабины, приятно расправляя гудевшие от долгого сидения ноги, и развалился на свежем коврике травы на пригорке. Подошел Андрей Петраков.
— Скоро фронт, — сказал он, усаживаясь рядом.
Солнце по-прежнему нестерпимо пригревало. Бойцы разместились вдоль придорожной канавы, оживленно беседовали, курили.
Андрей Петраков и Александр Романов
Приятно было отдохнуть после долгой тряски в пыли на свежем воздухе, который струился легким ветерком. Кругом стояла та величественная тишина, которая свойственна русской природе летом.
Впереди за лощиной чуть виднелись деревушка. В безбрежном океане неба безраздельно господствовало солнце. Лишь где-то в сторонке кружилось два самолета.
— Какая прекрасная погода! — прервал Андрей Петраков.
— Н-да. И тишь кругом… И фронта что-то не слышно, — отозвался Владимир Дорменев. — Интересно, чьи это самолеты?
Словно услыхав его недоуменный вопрос, самолеты крутым виражом взмыли в высоту, приблизились и повисли над дорогой. Все бросились врассыпную. Не успели мы опомниться от своей беспечности и вскочить на ноги, как самолеты пошли в пике и сбросили две бомбы. Взрывной волной у меня сорвало пилотку. Я бросился в болотце, но тут же упал, прижимаясь к земле, от свиста новой бомбы. Рвануло на пригорке в нескольких шагах. В воздух взметнулся фейерверк земли и пыли, которая падала на голову и плечи. Дым застилал глаза. Оглушенный взрывом, я сунулся в болото, но тут же зацепился за корягу и упал, растопырив руки.
Фашистские стервятники принялись теперь из пулеметов стрелять по укрывавшимся вдоль дороги бойцам. Сериями падали небольшие бомбы. Я поспешил выбраться из болота, и тут только разглядел, что теперь немцы бомбят, почти не снижаясь, с километровой высоты. Открыли огонь и наши пулеметчики, но напрасно: самолеты летели на большой высоте.
Исчерпав запас бомб, самолеты улетели. Я попытался разыскать пилотку. Андрей Петраков, нескладно улыбаясь, вылез, будто из-под земли, и встал рядом со мной.
— Надо быстрее собрать людей, может, есть жертвы.
— Давай команду. Я посмотрю машины.
Через десять минут отряд был в сборе. Оказалось, что погиб пулеметчик Костяров, четырех бойцов ранило. Троих тут же пришлось отправить на попутной машине обратно в госпиталь.
Так совсем неудачно наш отряд полупил первое в это лето боевое крещение…
Ознакомившись с обстановкой в штабе 4-й ударной армии, мы, несмотря на протесты старшего шофера, ответственного за машины, махнули прямо в Пудать по ту сторону линии фронта, на территорию, освобожденную партизанами.
Разгрузив за пятнадцать минут машины, мы, к великой радости старшего шофера, отпустили их, а сами стали размещаться по домам для ночлега.
До железной дороги Витебск — Невель мы решили двигаться днем, а перед маршем дать людям как следует отдохнуть.
Фронт между Велижем и Усвятами, который мы перемахнули на автомашинах, представлял собою следующее: стояли посты охранения, а тылом к ним примыкала территория партизанского края, полностью очищенная от противника. На юге этого края партизаны вели бои с немцами. Оттуда в Пудать везли раненых, ехали женщины с ребятишками, домашним скарбом и скотом. Мы узнали, что в эо время каратели немного теснили партизан. Небольшая группа, охраняющая Пудать, несказанно обрадовалась нашему появлению, принимая нас как подкрепление для участия в предстоящих боях с карателями.
Не успели мы расположиться, как в Пудать вслед за нами явились большая колонна численностью около трехсот человек. Настроение у всех приподнятое, вооружены они почти так, как мы. На наши расспросы о том, куда они направляются, отвечали уклончиво и двусмысленно. Не задерживаясь здесь, колонна двинулась дальше.
— Идут партизанить, — пояснила нам хозяйка дома, в котором мы с Петраковым остановились. — У нас тут большак партизанский. Не проходит дня, чтобы какой-нибудь отряд не проходил. И оттуда приходят, из-под Витебска, Орши, Могилева… Сколько я тут всяких перевидела. Вы ж вот тоже туда идете. А чтобы хоть фронт подвинулся вперед. Тут же и немцев нет. А то мы живем и не знаем: то ли мы у своих, то ли у фашистов.
Владимир Дорменев, внимательно слушавший хозяйку, хитровато посмотрел на нас.
— Да… Вот это воротца. Через эти ворота можно целую армию в тыл немцев завести.
— И на автомашинах, — пошутил Андрей Петраков.
Было видно, что образовавшуюся брешь в обороне немцев между Велижем и Усвятами командование 4-й ударной армии и Витебский обком партии использовали неплохо. Да и не только они. К «Витебским воротам» шли нити со всей Белоруссии, Калининской области. Обстановка теперь была совсем иной, чем осенью прошлого года. Уже здесь мы почувствовали, что земли горит под ногами немецко-фашистских оккупантов. Нет им пощады: весь народ поднимается на борьбу с врагом.
Разместив компактно людей и выставив охрану, мы занялись разбором штабного багажа. Прежде всего распределили среди командиров карты. Затем стали укладывать вещмешки, тщательно утрамбовывая в них свое имущество. Отдав распоряжение начальнику штаба проверить, как готовится к пешему маршу личный состав, мы с Петраковым поехали в штаб бригады Миная Шмырева, чтобы ознакомиться с обстановкой на пути нашего предстоящего движения. В штабе мы не нашли, кого нужно: командование было на операции. Но нам все же удалось узнать, что до железной дороги Невель — Витебск на нашем пути гарнизонов противника нет, что мы из зоны действия бригады Миная Шмырева попадем в зону бригады Михаила Дьячкова, а потом в зону отряда Аркадия Марченко, который действовал между этой и Полоцкой железными дорогами. Обе железные дороги усиленно охранялись противником.
На другой день мы решили всем отрядом отправиться «ловить рыбу» в протекавшей поблизости речке. На самом деле мы хотели увести скрытно отряд, чтобы никто из местного населения не слышал наших разговоров. В связи с переходом «на самостоятельный образ жизни» надо было, во-первых, соблюдать строжайшую конспирацию и, во-вторых, объяснить всем обстановку и наши задачи.
Отряд выстроился на берегу реки. Командир отряда Андрей Петраков долго объяснял, потом, вдруг сконфузившись, махнул рукой.
— Садитесь кругом, поговорим по дружески.
Он не был кадровым военным, не любил и выступать, поэтому всегда предпочитал простой разговор или беседу с людьми официальным речам перед строем. Все оживленно расположились на зеленом пригорке. Завязалась непринужденная беседа о том, как действовать и работать в тылу врага, как лучше выполнить задание партии и командования фронта в глубоком тылу противника. Те, кто уже побывал в тылу врага, делились воспоминаниями. Их было немного, оставшихся в живых, прошедших уже школу действий в тылу врага и на фронте. Это мастера на все руки — разведчики и минеры, снайперы и саперы Дмитрий Веселов, Николай Ефимов, Аркадий Семячкин, Анатолий Шаров, Николай Щуплецов, Александр Онищенко, Александр Гусев, Филимон Павкин, Андрей Дредитов, Евгений Касаткин, Григорий Овчинников и другие. В отряде был также резерв командиров: Георгий Казарцев, Алексей Стройлов, Иван Фролов, Шайхуш Нигамаев, Петр Мандрыкин, Анатолий Медведев. Последние трое еще не знали условий работы в тылу врага. Даже женщины и девушки были у нас, выходцы из Ржевского партизанского отряда: Катя Ковалева, Клава Николаева и Шура Федулина — подруга Зои Космодемьянской по совместной учебе. Борис Волынцев умел лечить все болезни таблетками аспирина. Алексей Наумов был мастером кулинарных дел. Отличными партизанами зарекомендовали себя впоследствии радист Виталий Бармичев, Иван Иванович Егоров — 14-летний партизан, прибежавший к нам в ноябре в Нелидовском районе, Калининской области. В общем, люди в отряде были отовсюду: из Омска и Новосибирска, из Москвы и Ленинграда, русские, украинцы, белорусы, татары…
Петр Мандрыкин, жадно ловивший каждое слово о предстоящих действиях в тылу врага, сказал:
— Рассказали бы хоть о какой-нибудь операции или боевом эпизоде. Тогда я, может быть, и лучше бы понял. А то я не понимаю, почему, например, так надо и почему не надо.
Его поддержали остальные. И тут Борис Волынцев положил начало хорошей традиции, поведав людям чуть ли не всю историю отряда.
— Родом я из Мариуполя, — начал, улыбаясь Волынцев. — По профессии медик, по делам — партизан. 28 августа мне вместе с одним полковником и капитаном удалось после бессонных, голодных дней и ночей выйти из фашистского окружения около Витебска. Не было конца радости, когда мы увидели вновь своих советских бойцов и узнали, что все немецкие сообщения о взятии Ленинграда, об окружении Москвы ложны. Меня послали для дальнейшего прохождения службы по своей специальности в спецотряд особого назначившая и представили командиру отряда младшему лейтенанту Матросову, бывшему пограничнику. Я пришел оттуда, куда эти люди, не зная условий обстановки, собирались идти. Сразу же посыпались вопросы: «Есть ли немцы во всех деревнях?», «Как живут люди о оккупированных районах?», «Что немцы делают с пленными?».
Через несколько дней нас перебросили в тыл врага.
Разведчики вели нас лесом. Вскоре они сообщили, что мы уже перешли линию фронта, что можем столкнуться с немцами. Это многих удивило, ибо мы ожидали перехода обязательно с боем. С этого часа мы все уже были настороже.
Много тяжелых дней и бессонных ночей пришлось нам вынести в первые дни пребывания в тылу. Вперед продвигались в большинстве случаев только ночью по лесным дорогам, делая большие переходы, избегая открытых мест. Днем продвигаться было опасно, ибо в населенных пунктах были немецкие гарнизоны. Однажды, проходя по открытой местности, мы обнаружили себя. Фашисты немедленно организовали погоню. Несколько суток мы уходили и передохнули лишь тогда, когда вошли в большой лес. В первые дни похода мы обходили все деревни, но когда продукты стали иссякать, пришлось делать большие привалы, высылая разведку в населенные пункты, чтобы узнать, можно ли там достать чего-либо. В лесу можно было набрать грибов или добыть лошадь.
На кострах готовилась немудреная пища, часто без соли. Иногда попадала картошки, тогда все было хорошо. Бывало, приходилось жить исключительно на подножном корму. Ввиду того, что мясо достаточно не проваривалось, а также от применения болотной воды на марше, в отряде однажды почти все заболели кровавым поносом. Все порошки уже были съедены, а люди продолжали болеть.
Борис Волынцев
Однажды мне в голову пришла счастливая мысль: а что, если попробовать давать людям отвар дубовой коры, ведь она действует как закрепительное. Это немедленно было испробовано, и эффект получился замечательный. Вскоре у каждого бойца появился в вещевом мешке кусок дубовой коры, псе привыкли к чаю, заправленному этой корой. Теперь мы успешно двигались вперед. Уже не было слышно орудийного гула на востоке. Значит, ушли глубоко в фашистский тыл. Благодаря тому, что немцев здесь было меньше, чаще бывали в деревнях. Питание наше стало улучшаться. Можно было починить обувь, одежду, помыться в бане. Да и настроение у всех улучшилось.
Примерно в это время взвод лейтенанта Тростянского получил первое боевое задание. Мы начинали разгружать вещмешки со взрывчаткой: немало немецких автомашин взлетело в воздух на наших минах. Идти стало легче. Вскоре подошли к Двине, где узнали, что находимся между двумя фашистскими гарнизонами. Надо было немедленно форсировать реку. К моему несчастью, мне пришлось плыть вместе с радистом, который напихал в лодку рацию, питание да два вещмешка, да и я добавил туда тюк с медикаментами. Радист неловким движением набрал воды в лодку, и она пошла ко дну. Пришлось нам в шинелях плыть к берегу. Спас я только свой автомат. Весь остальной груз утонул. Однако, переночевав в лесу недалеко от места переправы, наутро, к величайшей радости всех, удалось выудить рацию и почти все вещи, кроме сумки с медикаментами.
Холода выгоняли нас из лесу в захолустные деревни, где немцы бывали редко. С наступлением темноты всякая жизнь в деревне замирала: в окнах ни огонька, ни одного прохожего по дорогам, никого на улицах. Школы или закрыты, или сожжены. Не слышно детского смеха, песен. Будто мертвая страна. Словно все сжалось и замерло под страшным, неслыханным гнетом наглых и жестоких захватчиков. Один затаили в душе несказанную ненависть к оккупантам, другие испугались и теперь сторонились соседей и прохожих. А некоторые, подлецы, пошли к фашистам в услужение.
Отсутствие каких-либо вестей с Советской Родины, поток фальшивой немецкой пропаганды, — все это предопределило и ту настороженность, с которой встречали в деревнях наш отряд. Мы разбивались на мелкие группы и заходили в дома, просили дать что-нибудь поесть. Потом начинался разговор. Говорили о том, что эта территория оккупирована временно, что скоро придут наши войска. Часто нас встречали с большой, нескрываемой радостью, а иногда просили скорее уйти, мол, «чтобы немцы нас не сожгли».
В такой обстановке трудно было наладить прочные связи с населением. Это намного увеличивало трудности борьбы, борьбы неравной и беспощадной.
Группе бойцов под командованием Левина было дано задание: взорвать водокачку на станции Торопа. Левин проработал на этой станции восемь лет и сам вызвался на операцию. К станции группа подошла бесшумно, по первому снегу, под прикрытием темноты. Были уже слышны разговоры, послышалась даже немецкая песня. Подошли к водокачке. Груда развалин свидетельствовала о том, что она была взорвана уже давно. Бойцам стало обидно: неужели они пришли сюда даром. Приготовив ручные и противотанковые гранаты, группа отправилась к одному дому, где светились окна. На окрик часового раздалась автоматная очередь. В освещенные окна полетели гранаты, бутылки с горючей смесью. Провожаемая фейерверком ракет и беспорядочной стрельбой, группа Левина скрылась.
Впоследствии выяснилось, что забросанный гранатами дом был штабом крупной воинской части.
Одновременно с этой группой уходил на задание взвод политрука Щетнева в составе шестнадцати человек. Щетнева, сибиряка средних лет, уважали за твердый характер и отзывчивость. Ему было дано задание взорвать железнодорожный мост около станции Торопа. Через несколько дней вернулось только семь человек. Они и рассказали и том, что, успешно подойдя к мосту, взвод попал под кинжально-перекрестный обстрел. Мост взорвали, но от взрыва погибли многие вместе с командиром.
Как-то раз по широкой лесной дороге шли два бойца: Гусев и Токарев. Послышался гул низко летевшего самолета. Бойцы открыли огонь. Самолет, оставил за собой черную полосу дыма, скрылся за лесом. Придя в отряд, бойцы сообщили, что подбили самолет. Над ними сначала стали смеяться. Но через пару дней возле обломков сгоревшего самолета была найдена ценная карта фашистского генштаба.
Так мы открыли свой боевой счет, во многом действуя еще очень наивно, неопытно.
После этой операции фашистам, естественно, стало известно, что в данном районе действует вооруженный отряд. Гитлеровцы стали принимать всяческие меры для ликвидации нашего отряда. В деревнях появились объявления: за оказание помощи партизанам, предоставление питания или ночлега расстрел. Над лесом стали чаще летать немецкие разделывательные самолеты. В деревню Смоляники, что была неподалеку от нашей стоянки, прибыла рота финских солдат. Уничтожить их поручили взводу Тростянского. Финны расположились в большой деревенской школе. Часового почему-то не оказалось, и наши ребята вплотную подошли к зданию. Зазвенели разбитые окна, полетели зажигательные бутылки, гранаты. После истерических воплей перепуганных фашистских солдат в охваченной пламенем школе послышались отдельные выстрелы. Несколько солдат попыталось выбраться из горящего помещения. Но при свете пожара бойцы Тростянского в упор автоматными очередями косили фашистов. Автомашины, которые стояли рядом со школой, также забросали «зажигалками» и гранатами. Затем совсем без потерь, уничтожив около ста двадцати солдат и несколько автомашин, взвод отошел на окраину леса.
После этого надо было сбить с толку карателей, и отряд сделал большой бросок в глубь Нелидовских лесов. Во время марша на одной из остановок к нам и прибился наш нынешний комиссар.
Борис Волынцев улыбнулся, кивнул на меня, а затем продолжал:
— Через несколько дней лесник сообщил нам, что возле деревни Курово находится местный партизанский отряд под командованием секретаря Нелидовского райкома партии товарища Коровкина. Это известие ободрило всех: теперь мы не одни. В этот отряд поехал Александр Матросов с группой бойцов и вскоре вернулся с гостями. Встречи была очень радостной. Вскоре мы переехали к нелидовцам в рабочий поселок леспромхоза, расположенный в глубине лесного массива. Здесь мы смогли разместиться и отдохнуть в теплых квартирах. У нелидовцев был радиоприемник, и мы ежедневно слушали сводки Совинформбюро. А 7 ноября на высоком крыльце штабного помещения подняли красный флаг. Праздновали, как и положено в таких случаях: было собрание, потом хороший обед. После праздников решили вместе с нелидовцами устроить засаду на шоссе Нелидово — Ржев. На операцию отправилось около шестидесяти человек. На крутом повороте, метрах в сорока от дороги, бойцы залегли цепью. Вскоре послышался шум немецких автомашин. Машины были с солдатами. Несмотря на неравные силы, решили ударить по колонне. Немцы, укутанные платками, косынками, одеялами, награбленными у населения, не ожидали внезапного нападения. Отряд уничтожил во время этой операции пять автомашин с живой силой.
Для усиления разведки в отряде был организован кавалерийский эскадрон, командиром его назначили Романова. Эскадрон обзавелся скакунами, седлами, клинками. Местное население видывало пеших и конных партизан, но представляете, как неожиданно и ново было видеть настоящих кавалеристов в кубанках. Разведчики за день успевали объехать много деревень, и у жителей создавалось впечатление, что кавалеристов очень много. По деревням пошли толки о появлении в здешних местах большого отряди кубанских казаков. Наши «кубанцы» быстро завоевали большой авторитет у колхозников.
К этому времени к нам все больше и больше стали обращаться с просьбой о приеме в отряд. В основном просились окруженцы и те, кому удалось бежать из плена. Мы не очень хотели принимать в отряд незнакомых людей. Но мы их принимали, посылали на трудные операции, чтобы они смогли показать себя в бою. Отряд начал расти, понадобилось оружие. Наши «кубанцы» после жарких боев на берегах Межи привезли и отряд несколько подвод с винтовками, пулеметами. Им посчастливилось найти шесть минометов, пятьсот мин, два станкача и много военной амуниции. В отряде было создано минометное отделение под командованием лейтенанта-артиллериста Рыжова. Впоследствии все это оружие очень пригодилось.
Узнав, что немцы готовят пропев нас крупную карательную экспедицию, мы решили нанести удар первыми… Договорились с Нелидовским отрядом и еще с одним, который недавно появился в тех местах. Командовал им капитан Алексеев. Объединенной группе партизан предстояло разбить фашистский гарнизон в поселке Дятлово.
…Морозной лунной ночью несколько бойцов в маскхалатах подползли к баракам. Послышался глухой стук, потом второй. Это были сняты часовые. Затем, как обычно, налет на окна. Но тут — неприятная неожиданность: почти все автоматическое оружие на морозе отказало. А мороз был крепкий, градусов под сорок. Молчал станкач партизанского отряда Алексеева, лишь автоматы били одиночными плевками. Перепуганные немцы с воплями выскакивали на снег в нижнем белье, а у нас как следует работал только один ручной пулемет…
Волынцев остановился, оглянулся на меня: правильно ли он рассказывает? Я же вел тогда штурмовую группу пеших кавалеристов на фашистский барак. И мы ударили по нему в упор, метким огнем: укладывая каждую белую фигуру, выскакивающую на крыльцо. Но их было много, а у нас, действительно, работал только пулемет и винтовки. Автоматы и самозарядки отказали на морозе, и мы, обжигая руки о железо, поспешно заряжали диски к пулемету, стараясь обеспечить его бесперебойный огонь. Но и немцы стали постреливать из-за барака. С той стороны должны были ударить нелидовцы с алексеевцами. Но почему-то там было тихо. Огонь немецких автоматов стал уплотняться, у нас кончились диски, и пришлось отойти.
Впоследствии выяснилось, что из трехсот гитлеровцем около половины было убито и ранено. Почти все — сильно обморожены. Население рассказывало, что если бы бой продлился еще минут тридцать, весь гарнизон погиб бы на морозе.
А мы, потеряв двух человек, считали эту операцию неудачной. Тем не менее, мы вырвались из окружения карателей.
— Немцы, — продолжав Волынцев, — установили новые гарнизоны в Дятлово и Курово, а также в окружающих деревнях, пытаясь сделать это незаметно для нас. И вот разведка доложила, что гитлеровцы продвигаются в нашу сторону с трех сторон. Для засады навстречу немцам был выслан взвод. Вскоре вернулись связные и сообщили, что засада пропускает фашистов в сторону лагеря, отряду необходимо ударить первому, а засада ударит с тыла.
Лагерь наш располагался в небольших бараках леспромхоза. Два станковых пулемета и около десятка ручных мы поставили на чердаки бараков. Приготовились к бою и минометчики. Когда немцы, в соломенных большущих эрзац-валенках, полукольцом. по глубокому снегу, подошли метров на сто, послышалась их команда и какой-то общий непонятный крик. В этот момент заработали наши минометы и пулеметы. Гитлеровцы этого не ожидали и вскоре, сбрасывая с себя шубы и валенки, побежали в сторону леса.
В это время одни взвод ударил во фланг бегущим фашистам. Отстреливаясь, гитлеровцы повернули в сторону Нелидово, но тут наскочили на нашу засаду. Так было отбито первое нападение. Но передышка была недолгой: гитлеровцы подошли к отряду с другой стороны. Однако и здесь мы не растерялись, быстро заняли оборону и встречным огнем заставили гитлеровцев залечь в кустах. Затем по кустам ударили минометчики. Но к фашистам подоспело большое подкрепление. Завязался настоящий бой. Беспрерывно слышались крики немцев, которые пытались подняться в атаку.
В этот момент я с Дредитовым находился в лесу: нам было поручено вывозить раненых. Немецкие голоса слышались ближе и ближе. Ни у кого из раненых оружия не было. Я послал Дредитова связаться с отрядом. Вскоре он вернулся и сообщил, что отряд начинает отходить, необходимо сейчас же выезжать на узкоколейку и отступать вместе. Вскоре мы соединились с отступающим отрядом, а потом догнали партизанский отряд капитана Алексеева. Дальнейший наш путь продолжался вместе. Теперь мы решили пока не вступать в бой с карателями, старались избегать их, маскируя следы нашего движения. Несколько раз попадали мы и под гитлеровскую бомбежку. Разведка донесла, что фашистские каратели несколько раз штурмовали уже покинутый нами лагерь.
Вскоре мы соединились с Нелидовским отрядом. Теперь опять все мы были вместе. Три отряда сделали большой трехдневный бросок и остановились в деревне Федоровское, где простояли несколько дней.
За это время мы смогли точнее узнать планы гитлеровского командования. Каратели хотели зажать наш лагерь с четырех сторон, создав для этого четыре большие группы. Одна из них должна была выйти из поселка Дятлово, вторая — из деревни Курово, третья — со стороны Нелидова, а четвертая — из деревни Литвиново. Выступление первых двух мы предупредили сами, четвертая — опоздала. Мы уже вышли из кольца.
На совещании командиров отрядов в Федоровском постановили: нашему отряду выходить за линию фронта.
В походе труднее всего с ранеными, да еще в такую суровую зиму, как в 1941 году. Доставали теплые одеяла, подушки, из овчин были сделаны бурки. Марш совершили большими бросками, старались идти лесами. Привалы для отдыха делали очень малые, выбирая глухие деревушки. Далеко впереди отряда двигалась конная разведка. Однажды позд
ним вечером, отделившись от остальных разведчиков, Романов, Плотников и Шпак поехали на огонек хутора. Спешились. В хату входит Плотников, за ним Романов. Плотников спросил: «Хозяин дома?» Ответа не последовало. Романов через плечо Плотникова заглянул внутрь комнаты. При слабом свете лампы можно было заметить синеватый дымок сигарет и силуэты сидящих за занавеской. В это время из-за занавесам выглянул… немец. Раздались две автоматные очереди и, выскочив на улицу, трое разведчиков стремглав поскакали в сторону отряда.
А на хуторе слышались выстрелы: видимо, немцы здорово переполошились. К счастью, это было почти единственное столкновение с немцами за весь двухсоткилометровый переход.
Люди, усталые, измученные маршем, выбивались из сил. Необходимо было сделать большой привал. Разведка доложила, что недалеко от нас находится рабочий поселок Жукопа, где немцы бывают редко.
От Жукопы до линии фронта оставалось двенадцать километров. Решили устроить там полусуточный отдых и разведать за это время, где наиболее благоприятно переходить через линию фронта. Население очень радостно встретило нас, приняв за фронтовую разведку. Но узнав, что мы выходим из вражеского тыла, быстро приготовило для всего личного состава сытный ужин, несмотря на то, что само жило впроголодь.
Перед уходом командир отряда Матросов от имени всех бойцов поблагодарил население за хороший прием. У некоторых женщин на глазах навернулись слезы. Мы, как могли, успокаивали: «Не плачьте! Готовьте встречу нашей армии — она через несколько дней придет к нам». И, действительно, через четыре дня Жукопа была освобождена Красной Армией.
В ночь с 21 на 22 декабря мы перешли линию фронта. Радостной была встреча в Военном Совете армии с генералом Шевцовым, членом Военного Совета Савковым, работниками политотдела Криворученко, Извековым и Ломидзе, организаторами нашего отряда. Они, оказывается, уже думали, что отряд целиком погиб.
Мы остановились на отдых недалеко от Торжка, в деревне Домославль. Наша разнообразная одежда была заменена новой зимней, фронтовой формой. Все писали домой письма. Вскоре ребята с радостью прочитали в газетах статьи о нашем пребывании в тылу врага. Даже бывалые фронтовики относились теперь к нам с нескрываемым уважением. Многие бойцы и командиры получили правительственные награды.
На этом и закончил Волынцев свой рассказ.
До железной дороги Полоцк — Невель наш отряд прошел без особых приключений. Вначале по открытой местности двигались в зоне действия партизанских бригад Шмырева и Дьячкова с партизанскими проводниками. Фашистских гарнизонов по пути не встречалось. Временами справа и слева слышались далекие звуки боев да показывалась на горизонте мелкие группы противника, которые быстро уходили, обнаружив нас. Мы тоже не имели особого намерения вступать в бой на марше.
У всех на устах в эти дни был рассказ Волынцева. Его вспоминали, обсуждали, сравнивали обстановку во вражеском тылу в прошлом году и настоящую. Все слишком необычным казалось тем бойцам и командирам, которые впервые пошли в тыл.
В одной деревушке мы зашли в дом инвалидов. Он продолжал работать нормально. Это было самостоятельное хозяйство с земельными угодьями, хозяйственными постройками. Здесь были и коровы, и овцы, и свиньи, и тягловая сила. Инвалиды жили и сами работали, обеспечивая себя всем необходимым. В клубе у них был радиоприемник, где мы послушали Москву. Все удивлялись: как это хозяйство не затронула война.
— Она бы затронула. Не будь партизан — наше хозяйство давно немцы порешили бы, — пояснил нам один старичок. — Приехали как-то к нам пять полицейских, хотели кабана и быка племенного забрать, так мы всем нашим народом окружили их, побили костылями и выгнали. Двадцать костылей поломали. Больше не приезжали. А партизаны бывают почти каждый день.
Мы здесь помылись в бане, остановились на ночлег. Вечером на совещании командиров Петр Мандрыкин иронизировал над Волынцевым:
— Ты, брат доктор, поднаврал нам крепко в Пудати, что здесь кругом немцы и нигде даже носа не высунуть.
— Ничего я не врал, — оправдывался Борис Волынцев, — меня самого многое удивляет. Но ведь сейчас не сорок первый год.
— Подождите, — откликался Георгий Казарцев, — еще столкнетесь, да так, что не раз жарко станет.
— Видишь ли, Петр, — резюмировал Дорменев, — тут мы идем по коридору, который пробили партизаны в тылу противника. В прошлом году мы с шестнадцатым отрядом и фронт с боем переходили, а теперь видишь: ворота и даже целый коридор. А что касается гитлеровцев, подожди, всего впереди увидишь.
Владимир Дорменев
Невельско-Витебский большак и железную дорогу перешли с большими предосторожностями ночью. И большак, и железная дорога усиленно охранялись. Фашисты все же нас заметили, и они сделали попытку нас остановить. Из Халамерья наперерез движению отряда вышло несколько машин, но мы повернули на другую дорогу. Враг погнался следом. Здесь мы уже встретились со многими местными партизанскими отрядами. Мелкие отряды в одиночку догоняли нас в лесу и двигались дальше на юго-запад, в район отряда, которых командовал Аркадий Марченко, действовавший здесь между двумя железными дорогами.
Партизанский отряд Марченко находился в деревне Большое Ситно, всего лишь в четырех километрах от крупного гитлеровского гарнизона в Трудах. Отряд на нас произвел очень хорошее впечатление. У партизан, которые только что вернулись с удачной операции, было приподнятое настроение. Мы видели, что все заметно рады тому, что среди них — люди, одетые в красноармейскую форму. Отряд Марченко находился в стадии развертывания в бригаду. Посреди улицы группа партизан возилась с привезенной в деревню гаубицей. Дело у них не клеилось: был сломан какой-то механизм. Мы подошли к ним как раз в тот момент, когда командир отряда Марченко говорил:
— Чтобы через два дня, хлопцы, пушка была готова! Будем щупать немцев в Трудах!
— Зря, что ли, тащили, товарищ командир, сделаем, — вытирая пот, сказал один партизан.
Андрей Петраков толкнул меня локтем.
— Вот видишь, мы уже и не будем первооткрывателями артиллерии.
— Ничего, на нашу долю хватит, — ответил я.
Переночевав в Большом Ситно, мы двинулись дальше в район Дретунь — Борковичи — Себеж, где нам было приказано разворачивать работу.
По словам Аркадия Марченко, в том районе действовали три отряда, и недавно туда ушел секретарь Россонского райкома партии Варфоломей Яковлевич Лапенко.
Итак, первую годовщину войны мы встречали на марше в глубокий тыл фашистской армии. Отряд, пыля необношенными еще сапогами, устало двигался по лесной дороге. Тяжело нагруженные взрывчаткой и патронами вещмешки до боли резали плечи, выматывая все силы. Начальник штаба Владимир Дорменев по привычке всегда высылал вперед разведку и, завидев, как она с трудом плетется впереди, махнул рукой: «А, все равно здесь немцев нет».
Андрей Петраков устало передвигал несгибающиеся ревматические ноги. Похоже было, что сапоги ему непомерно велики… Всегда вместе видели лейтенантов: поджарого Петра Мандрыкина и немного сутулого, невзрачного с виду Анатолия Медведева. Два друга — Георгий Казарцев и Шайхуш Нигамаев — тоже шли неразлучно. Дмитрий Веселов, Николам Щуплецов, Анатолий Шаров, Семен Коломейчук, Евгений Касаткин, согнувшись, брели табунном, словно отара овец. Странно было, что наши женщины — Екатерина Ковалева, Шура Федулина и Клава Николаева — меньше всего страдали в дороге, несмотря на то, что груз у них был порядочный. По команде «привал» все валились на землю…
Ночью подошли к железной дороге и здесь впервые столкнулись с врагом. Выставив охранения, отряд начал переходить дорогу. В это время со стороны разъезда Алеща показались фигуры людей. Гитлеровцев встретили пулеметными очередями. В ответ послышались одиночные выстрелы, затем залп огня из автоматов. Потом все стихло, отряд углубился в лес.