— Вы чего тут?
— Мы — бежать, а вы?
— Мы — тоже.
Оказывается, нас уже опередили. Согнувшись в три погибели, под полом уборной в дурманящей жиже сидели люди. Влезли туда и мы. Переговорили. У них почти тот же план побега, что и у нас.
Наступили сумерки. Очевидно, раздача ужина заканчивалась. И вдруг к нашему изумлению, друг за другом к нам влезло еще несколько человек.
— О, здесь уже есть кто-то, — послышался чей-то шепот.
— Вы что? Тоже бежать, ребята? Сколько вас тут?
— Ну, теперь все пропало. Четырнадцать человек… Ни за что не уйти этой ночью, — сказал сидящий рядом со мной незнакомый парень.
Потом мы услышали, как гитлеровцы спустили овчарок, чтобы загнать пленных в бараки.
— Теперь нам один выход: надо уходить всем, — ответил я собеседнику.
Через некоторое время, уже после того, как немцы закрыли все ворота, в нашем «убежище» вдруг с треском оторвалась доска, которая нас прикрывала. С шумом и грохотом под пол полезли новые люди. Их было пятеро.
Мы все очень обеспокоились: как бы шум этот не услыхал часовой на вышке, находящейся от нас всего в 15 шагах.
Но опасения наши оказались напрасными. Вскоре все в лагере затихло. Начиналась ночь. Мы слышали, как вокруг лагеря шел первый патруль. А кто-то увидел в щель, как из комендатуры выглянул часовой с собакой и повесил фонарь на водопроводный колодец.
— Вот еще только фонаря нам не хватало, — буркнул Николай.
На соседней вышке мерло постукивали каблуки часового.
«Ну, теперь все, — подумал я, — или убежим, или… Назад все пути заказаны».
Резкий запах мутил голову и вызывал тошноту. Ноги, погруженные по колено в жидкое месиво, ныли от холода. Хорошо было бы сесть, но для этого надо погрузиться в жижу до пояса…
Ночь вылилась темная, небо заволокло тучами, за которыми притаилась предательская луна. Погода, казалось, благоприятствовала нам. Все молчали, с нетерпением ожидая часа, когда можно будет действовать активно.
Теперь нас было 19 человек. У каждой группы свои ножницы. Еще раз здесь подтвердились мои догадки о том, что в лагере организовалось несколько групп, которые готовили побег или какие-нибудь другие активные подпольные действия. Характерно, что совпали устремления четырех таких групп, не связанных между собою. Я представил себе, как эти люди, подобно нам, с ненавистью и болью смотрели на мероприятия немцев по усилению охраны и ломали себе головы над тем, где спрятаться, чтобы потом вырваться из неволи…
Прошло три-четыре часа. Ночь стала еще темнее. Из черных туч посыпалась мелкая водяная пыль.
— Пора, — топнули сзади.
— Вылезать тихо, не шуметь! Выстраиваться вдоль стенки, — передал Николай чуть слышно.
Потихоньку приподняли доску и, друг за другом, все полезли наверх. Даже чуть слышный постук наших сапог о доски в ночной тишине казался нам грохотом курьерского поезда…
Мы с Николаем, вооруженные ножницами, стали впереди, у дверей, и начали осторожно выглядывать из-за косяка, стараясь увидеть, где находится часовой с собакой. Сколько мы ни смотрели в черную пустоту, ничего, кроме тусклого фонаря, не было видно. Николай первым шагнул из уборной и с ужасом отпрянул назад, ударившись затылком о стену. По направлению к нам шел часовой.
— Тише! Пусть сюда войдет часовой. Я бью его ножницами, ты, Николай, души собаку, а ты, — толкнул я соседа, — рви винтовку.
Мы замерли. Я слышал, как бьются сердца стоящих рядом товарищей. Вот часовой подошел к дверям и остановился, повернувшись к нам спиной. Теперь он был так близко, что если бы Николай вытянул руку, то мог бы достать до его плеча. В это время моросящий дождик стал увеличиваться. Часовой постоял немного, к чему-то прислушиваясь, потом поднял воротник шинели и пошел прочь. Все с облегчением вздохнули.
Дождь все усиливался. Николай заметил, как часовой снял фонарь с колодца и, спасаясь от дождя, бегом направился в комендатуру, закрыв за собой дверь. Вдоль рядов колючей проволоки торопливыми шагами прошел патруль и остановился под вышкой.
— Пошел! — толкнул я Николая.
Николай, согнувшись, бесшумно опустился на землю и быстро пополз на четвереньках. Я за ним, за нами — вся вереница беглецов. Мы быстро проделали отверстие в женский лагерь, лощинкой подползли к внешней ограде и начали резать хитросплетенную сеть. Под ножницами проволока звенела и щелкала, вибрируя по туго натянутым рядам. Но шум дождя, к счастью, заглушал все. Наконец все мы проползли под оградой, преодолели патрульную дорожку и остановились в кустарнике, чтобы перевести дыхание и подождать товарищей. Ползущие за нами в ночной мгле товарищи под проливным дождем были похожи на чудовищных крабов.
— Все! — шепнул последний.
Теперь мы бросились бежать, не выбирая дороги, ломая кусты, только бы уйти подольше от лагеря… Кто-то плюхнулся справа в пруд или лужу, кто то охнул, ударившись о кусок железа… Не помня себя, все мы разбежались в разные стороны. Рядом со мной оказались мои старые друзья.
Мы бросились сначала на огни городка, потом, огибая лагерь, свернули влево, чтобы уйти в лес. Сзади все было тихо. Значит, нас не заметили. Мы продолжали бежать по кочкам, по мокрому лугу…
Спотыкаясь о камни и кочки, напрягая последние силы, мы неслись все дальше и дальше. И откуда только брались силы! Я уже чувствовал, как меня качает из стороны в сторону, кружится голова, не хватает воздуха. Но каждый из нас ясно представлял себе в эту минуту, что останавливаться нельзя, что стоит упасть, и тогда не встанешь…
Кругом бушевала стихия. Ливень хлестал с такой силой, что, казалось, на нас хлынуло целое море воды. Шквальный ветер гнул деревья, обламывал сучья. За несколько минут в лесу образовались огромные лужи. Мы давно промокли да нитки и теперь шли, не обращая внимания на сплошную массу воды, хлеставшую нам в лицо, набиравшуюся в обувь… Было очень холодно. Но мы были на свободе! И наши чувства словно роднились с бушующей стихией. И стонущий лес, и эта стихия, которая прикрыла, спасла нас, — все это казалось таким родным и близким…
Теперь мы уже были далеко от лагеря и могли обсудить свое положение, строя предположения о будущих действиях, о переходе фронта, о поисках партизан. Вдруг меж ветвей деревьев мелькнул огонек. Мы остановились, но ничего, кроме желтой мигающей точки, не увидели. Пошли навстречу. Послышался какой то шум. Было похоже, что шум приближается. Приближался к нам, увеличиваясь, и огонек. Оказалось, что путь наш пересекает железная дорога. В сотне метров перед нами проскочила дрезина. Потом все стихло. Мы быстро перешли через дорогу.
— Вот бы ее подстрелить, — начал кто-то.
— Такую машину не подстрелишь… Можно отвернуть рельс.
— А не может ли случиться такое, что после дрезины пойдет поезд? — возникла вдруг у меня догадка.
— Может, и так, — ответил Ванюшка, — да что мы сделаем голыми руками?
Теперь уже все думали только об этом. Конечно, не так серьезно у нас это все было, ведь мы еще не могли как следует опомниться после побега, но молодые головы впечатлительны. Мы решили найти на опушке леса какое-нибудь бревно, чтобы разворотить стык рельсов. Счастливому, как говорят, и черт детей колышет! Нашли лапу, при помощи которой железнодорожники выдирают костыли из шпал. Вероятно, при перешивке полотна рабочие просто позабыли этот инструмент. Мы долго возились в темноте, пока разворотили стык и отвернули рельс в сторону.
Заслышав шум поезда, мы тотчас углубились в лес…
Дождь к этому времени уже совсем прекратился. Мы вышли на песчаную тропку через сосновый бор. Все с нетерпением ждали, что же произойдет вскоре на железной дороге, но заговорили о другом.
— Эх, покурить бы…
— Поесть бы!
Действительно, очень хотелось есть. Как-то сразу почувствовалась страшная усталость от небывалого напряжения сил и чувств, длительной ходьбы, недавней работы. Кружилась голова. Клонило ко сну. И вдруг по лесу раскатистым эхом прокатился грохот, высоко взметнулся столб пламени… Мы обнялись и втроем долго смотрели в ту сторону, где за лесом, теперь уже по воле наших рук, бушевала новая стихия, стихия огня. Пожар был страшный. Вероятно, горел бензин. Огонь метался во все стороны, освещая огромные площади леса. На месте пожара слышался гул, похожий на рев самолета, выходящего из пике.
— Ну, что же, неплохое начало, хорошая расплата, — сказал Ванюшка.
Вскоре в лесу мы наткнулись на деревушку. В кромешной тьме мы ползали по грядкам, нащупывая что-нибудь съедобное. Набив карманы морковью, свеклой, сорвав по кочану капусты, по подсолнуху, мы двинулись дальше. Когда первые проблески зари начали освещать небо, мы свернули к опушке леса и забрались в копну колючего сена. Сразу стало тепло и парно. Сотни насекомых, накопленных в концлагере, зашевелились под мокрой одеждой. Мы словно в кипяток окунулись. Дергались и ворочались, чесались и толкали друг друга, но усталость взяла свое: вскоре мы заснули как мертвецы.
Когда я проснулся, то в первую очередь увидел совершенно голого человека. Из под копны сена небо казалось с овчинку. Человек, переступая с ноги на ногу на колючей стерне, своей фигурой занимал половину небосвода. Это был Ванюшка. Он тряс белье, переворачивая его, скреб пальцами. Зубы у него выбивали тоскливую дробь, посиневшее тело было покрыто пупышками «гусиной» кожи. Мы вылезли из-под копны и последовали его примеру, избавляясь от нажитой у немцев «культуры».
Когда Ванюшка оделся, он предложил пойти в деревню, может, удастся чего-нибудь поесть.
Зашли в крайнюю хату. Озабоченная хозяйке, ничего но спрашивая, поставила на стол огромный горлач свежего молока, положила краюху хлеба. Мы залпом все это уничтожили.
— Не задерживайтесь, хлопцы, здесь. Немцы в наших деревнях железнодорожников арестовали. Сегодня на перегоне поезд сошел с рельс и сгорело семнадцать цистерн с бензином. Наверно, будут облавы.
Мы понимающе согласились. Поблагодарив хозяйку, поспешно удалились из села.
Потянулись опять напряженные, без сна и отдыха, дни. Мы старались уйти подальше на восток, к линии фронта. Голодовка в лагере давала себя знать. И пока мир был не без добрых людей, мы пользовались гостеприимством украинских женщин. В деревнях подкреплялись, чем могли, чтобы суметь перенести все невзгоды трудного пути. Но обстановка изменялась к худшему. В каждой деревне теперь находились типы, которые в категорических нотках спрашивали: «Кто? Куда? Зачем идете?» Попадались на глаза вооруженные полицейские, часто можно было столкнуться с немцами. Стараясь избегать этих встреч, мы уходили в глубину лесов Полесья, к северо-востоку. Как-то мы задержались при переходе одного большака, выжидая, пока прекратится движение автомашин. К вечеру, усталые и голодные, мы оказались близ большого села. Что делать? Заходить или не заходить?
Это была деревня с русским старообрядческим населением.
— Табачку? — ответили нам в первой же хате. — Табачку нет. Тут у нас никто не курит. Разве кто из молодежи начинает баловаться. Покушать, говорите? Сейчас я распоряжусь. Определим вас на ночлег, там и покушаете.
Бородатый старик тут же вызвал двух молодцов, которые развели нас по хатам. Мы только успели переглянуться. Я попал в одну из крайних хат, где жила женщина средних лет с двумя детьми.
— Кто это со мной приходил? — спросил я у нее.
— Это самоохова, полицейские.
— А чего они без оружия?
— У них есть винтовки, немцы дали, да им нечего делать с ними.
— А старик с бородой кто будет?
— Это наш новый староста.
— А немцы бывают в деревне?
— Каждый день. Может, и сейчас они есть в том конце деревни.
«Вот так история, — подумал я. — Убегали, убегали, а тут сами в руки врага попали. Надо уходить и как-то связаться с товарищами».
Попотчевав меня вареной картошкой, хозяйка стала стелить постель на двух приставленных друг к другу скамейках. Я положил куртку в изголовье и пошел в соседнюю хату, где должен был быть Николай. Там оказался и Ванюшка. Оба, озадаченные не меньше меня, сразу заговорили о случившемся. Но тут же в хату ввалилось пятеро полицейских с винтовками и женщина, у которой я остановился. В руках у нее была моя куртка.
— Это ваш нож? — спросил полицейский, показывая изогнутый садовый ножик, который я нашел позавчера в саду одного хутора, где мы отдыхали.
— Вы уж меня извините, что а сказала, — слезливо просила женщина. — Я одинокая, хата на отшибе стоит… Она тряслась, как в лихорадке.
С ненавистью я взглянул на нее, что-то процедив сквозь зубы.
— Много вас тут ходит, кто его знает… — говорил полицай. — В соседнем селе одного поймали с двумя бомбами и наганом!
Фашистские холуи работали оперативно. Быстро обыскали нас и заперли в сарай, приставив часового.
На душе у всех было досадно и горько от такой дурацкой истории. Мои друзья, подавленные так нечаянно свалившимся несчастьем, пристроились на полу и о чем-то шептались. Я был виноват перед ними: ведь это я оставил нож в куртке, чем напугал до смерти ту женщину. Николай с досадой говорил:
— Помечтали о пушках, пулеметах, самолетах. До чего же дошли, вояки: скоро любая баба веником зашибет.
Ванюшка поддерживал:
— Ну, теперь если не убежим — каюк. Скорей всего, опять в концлагерь попадем, а там… Неужели это все… Мне двадцать одни год… Третий раз в плен попадаю…
Ванюшка вдруг вскочил на обе ноги, качнулся всем корпусом и с размаху ударил головой в переплет рамы окна, за которым маячила тень часового. Посыпались стекла.
— Пусти, сволочь, холуй, я жить хочу! — кричал Ванюшка.
Мы схватили его, еле сдерживая. Часовой отскочил от окна, дернул затвором винтовки, растерянно пробормотал:
— Но, но!
Как могли, мы успокоили Ванюшку и уложили в угол. Но он долго не утихал, все вырывался и кричал:
— Сволочи! Убейте сейчас, не мучьте! Холуи! Дьяволы!
Потом Ванюшка притих, обмяк сразу, только хлюпал носом да мелко дрожал…
На шум сбежались женщины и несколько полицейских.
— Пустите вы их себе! Пусть идут, куда им надо, — просила какая то женщина.
— Захотели — пустить! А мы то на что здесь, коли всех пускать.
— Душегубы, ироды! — фальцетом звенел голос другой женщины.
— Дезертиры! Поприходили к своим бабам, своих же мучают.
— Но, но, осторожней… А ну, уходи, стрелять буду! — огрызался часовой.
— Ого, заладил, стрелять! В меня стрельнуть ты храбр! Недаром с фронта стрелял пятками!
— Иди, стрельни своей бабе под юбку! — не сдавались женщины.
Послышался щелк затвора, топот ног, ругань. Потом кто-то из полицейских заговорил:
— Испугались… Ничего, скоро мы наведем здесь порядок, придавим языки…
— Да… Говорят, немцы хотят какого-то Степана Бендеру посадить у власти, — бубнил другой голос. — Говорят, он из Германии, в может, с Галиции… я вот что думаю, Митрий, как бы эта власть не обернулась нам другим концом. Немец колхозы вроде распускать не собирается, а будет присылать немецких управляющих. Колхоз теперь переименуют, имения будут. Ты бы, Митрий, пока не горячился, что ли… Черт его знает, может, красные вернутся?
— Ну, ладно, брось ты эти разговоры. Смотри, чтоб эти не удрали, вон, окно выбили.
Стемнело. Мы снова начали обсуждать, как бежать отсюда. Теперь действовать предстояло немедленно и как можно решительнее. Решили попытаться бесшумно взломать другое окно, забитое досками, которое было побольше первого.
Все было хорошо. Ночь выдалась темная, безлунная. Шаги часового притихли: кажется, задремал. Мы все втроем ринулись к окну. И надо же опять случиться беде: когда мы уже вылезли из сарая, у кого-то под ногами громко хлопнула доска. Тут же раздались крики и ругань часового, потом выстрелы. Мы бросились в разные стороны, стараясь укрыться в парке, который спускался к реке, а там — в прибрежном кустарнике. Выстрелы уже слышались по всей деревне. Потом заревели моторы. Видимо, полицаи успели обо всем сообщить немцам. Значит — погоня. Задерживаться в прибрежных кустах теперь было нельзя, и я стремглав бросился в реку. Переплыл на другой берег и опять — бежать, бежать, только бы уйти подальше. И только когда за спиной утихла звуки далекой стрельбы, я со всей горечью и ужасом осознал, что остался один, что нет уже со мной моих друзей-товарищей. Где они, удалось ли им уйти?
Эта мысль не оставляла меня долгое время, пока я бродил в одиночку по окрестным лесам в надежде встретить кого-нибудь из друзей… Но не удалось даже напасть на след кого-либо из них.
После падения Киева обстановка а тех районах, где пришлось мне плутать, усложнилась: ежеминутно грозила опасность попасть снова в руки врагу. Однажды в придорожной канаве я наткнулся на труп гитлеровского офицера. В сумке оказалась карта, какие-то документы, гранаты. Теперь я решил сориентироваться по карте и направиться в Полесье, взяв курс на Чернобыль. Ходили слухи, что в тех местах действуют партизанские отряды. Лесами, по заброшенным дорогам, обходя деревни, почти не встречая противника, проделывал я за день по сорок-шестьдесят километров. За Припятью стал присматриваться: может, и нападу на след партизан.
В одном лесочке наткнулся на сарай с сеном. За сеном обнаружил стенку с отверстием, а там — комната с полуразрушенной печуркой. Видно, заранее кто-то оборудовал партизанское жилье. Однако следов пребывания людей здесь не было.
Иногда мне казалось, что я нападал на след: загадочные намеки и таинственные разговоры людей подавали надежду. Но на конкретные вопросы — где искать партизан, с кем связаться — люди отвечали уклончиво, свято сохраняя тайну народных мстителей.
— Ну, а немцы или полицейские бывают в этих местах? — спросил я в одном белорусском полесском селе.
— Немцев не видели, а полицаи — где же такую падлу они у нас найдут! Свои должны быть своими, а не холуями.
Двигаться теперь стало легче. И чем дальше я шел на северо-восток, тем чаще слыхал всевозможные истории о крупных боях партизан с немцами. Верилось с трудом, но во всякой легенде, думал я, всегда есть какая-то крупица правды.
Где-то во второй половине октября я оказался между Смоленском и Великими Луками. Кругом — следы недавно проходивших боев…
Здесь и я уже не вытерпел. Однажды, спрятавшись передохнуть в кустах у дороги, я услыхал треск мотоцикла. Мигом вскочив, пробираюсь сквозь чащу. Набежавшая вдруг мысль заставляет остановиться. «Куда же я?» А в руке уже — граната-лимонка. Еще ясно не сознавая, что делаю, приседаю за огромной корягой вывороченной сосны, дергаю кольцо. Секунда, другая, третья звонящим пульсом стучат в висках. Пальцы онемели от напряжения. Тревожно шумит лес, на мгновение становится страшно, как во время охоты на крупного зверя. Но ложный страх быстро проходит.
Машина выскочила из-за поворота. За рулем — что-то зеленое в очках. Бросок — и гулкий взрыв накрывает мотоцикл. Перевернувшись, машина кубарем летит в канаву. Туда же бросаю и вторую гранату. Но это уже напрасно. Фашист лежит с разбитой головой у дороги. Взрыв пришелся как раз возле ведущего колеса, исковеркав всю заднюю часть машины. Новенький пистолет, штык, пачка сигарет, большая бронзовая зажигалка, несколько плиток шоколада, полбуханки хлеба и пакет с сургучной печатью — вот и все мои трофеи.
В деревне Бобовая Лука я переправился через реку и углубился в лес. Ночлег решил устроить в чаще. Обилие сухого валежника давало возможность без особого труда заготовить топлива на целую ночь. Сухим мхом разжигаю веселый огонек костра. Ночь спустилась густая, какой и положено быть в дремучем лесу осенней порой. Мой небольшой костер приятно согревал уставшее тело. Языки оранжевого пламени плясали под ветвями, временами выхватывая из темноты большое пространство. Над костром угрюмо нависли столетние деревья. Порой что-то шуршало вверху. Тогда сыпалась вниз хвоя. Иногда слышался крик ночной птицы. Где-то вдали ухнул филин, извещая пернатый мир о своем выходе на промысел. Потом снова и снова… А к горлу подкатывается какой-то ком, сердце сжимается от ощущения одиночества, от сознания того, как далеко сейчас от тебя фронт…
На другой день я напал на следы армейских сапог со скороходовскими подошвами. Четверо суток шел я по этим следам, боясь сбиться. В деревнях на мои расспросы отвечали настороженно: «Не знаем», «Кто ищет, тот найдет», «Вы на верном пути». Но мне хотелось знать больше, а больше узнать ничего не удавалось.
В хмурый дождливый день следы этих сапог привели меня в одну деревню на берегу Западной Двины. Здесь впервые за последние восемь-десять недель я увидел настоящих красноармейцев в полной форме, с самозарядками и автоматами. Спрашиваю у одного:
— Где можно видеть вашего командира, товарищ боец?
— Командира?.. У нас нет командира. Мы ил окружения пробираемся.
— Не хитрите, я от вас не отстану.
Воины завели меня в хату, предложили подождать, пообещав, что командир сам сюда придет, и скрылись. Я добросовестно дожидался. Но вдруг догадался, что это обман. Они просто хотели отвязаться. Я выскочил на улицу. Пришлось снова идти по следу. Через час в соседнем лесу я увидел дымок костра.
— Ну, садись, рассказывай, — предложил мне командир отряда, подставляя к огню промокшие полы шинели.
Рассказывая, я с восхищением рассматривал людей. Особенно мне понравилась эта военная форма, новое автоматическое оружие, которого не видел еще, противотанковые гранаты, противогазы, мины… Я подумал, что это воинская часть, отставшая от своих, пробирается теперь на восток. На самом доле это было не так.
Передо мной сидели еще трое командиров. Один из них, начальник штаба, как я потом узнал, переспрашивал, что-то себе записывая.
— Как это понять: в плен не сдавался, а в концлагере был?
— Нас арестовали во время ночевки в поле после диверсии.
— Что за диверсия?
— Гранатами разбили машины на большаке.
— Сколько времени были в концлагере?
— Тринадцать суток: с 1 по 13 сентября.
— Чем вы можете доказать?
— Что доказать?
Наступило неловкое молчание. Начальник штаба задумался. Командир спросил:
— Эшелон с семнадцатью цистернами, говоришь, пустил под откос?
— Да, но не я один. Нас было трое.
— А доказательства?
— К сожалению, если верите честному слову, то это единственное, других не имею.
— А мотоциклиста где кокнул?
— Тут, недалеко от Крестов, на реке Межа.
Доказательства последней диверсии у меня были. И я передал пакет командиру, показал пистолет.
— Документы есть? — продолжал командир, распечатывая пакет.
— Нет никаких, кроме партбилета.
Я снял черные домотканые штаны, надетые поверх армейских, распорол пояс, достал партбилет, а штаны бросил в огонь. Люди переглянулись.
— Пригодились бы, — улыбнулся командир отряда. — Мы ведь в отряд не принимаем.
— Как не принимаете?! — ошалело, не поняв, спросил я и, увидев выжидающие взгляды, заволновался. — Я вас несколько дней по следам, как собака, разыскивал. Все мои надежды — быть здесь, с вами. Как это не принимаете? Я никуда не пойду, хоть стреляйте.
Моя решительность, видимо, была искренней. Я заметил одобрительные взгляды бойцов, любопытно толпившихся у костра. Командиры пошли в кусты посоветоваться.
Я так и не понял, что оказалось решающим: то ли моя откровенность, то ли предъявленный партбилет или то, что я по гражданской специальности был радиотехником. Я поблагодарил командование и стал приводить себя в порядок, заменив штатскую свитку на шинель, оказавшуюся лишней в отряде. В кармане брюк у меня сохранилось пять рублей. Увидев их, командир улыбнулся.
— С мирного времени денежки водятся еще…
— Да. И вы знаете, шел я вот с этой пятеркой сюда несколько недель и разменять не пришлось. А сыт был.
Все одобрительно рассмеялись.
В отряде была неисправная рация. Мне поручили заняться ею. Рацию я, правда, не смог исправить, а на одной из первых операций отличился: вместе с группой в десять человек участвовал в налете на одну маленькую станцию и в подрыве полотна железной дороги.
Через неделю мне вручили автомат ППШ, назначили командиром кавэскадрона, приказал сформировать его заново. Потом выбрали парторгом отряда. Кавалерию я сформировал. В лесных деревушках Нелидовского центрального заповедника осталось много кавалерийских коней и седел. Клинков также было достаточно. Кроме этого, собрали мы целую батарею минометов и большое количество мин к ним. Нашли «станкачи» и пополнили отряд ручными пулеметами, винтовками.
Я сразу же почувствовал себя в родной семье. Это был отряд особого назначения 29-й армии, засланный для действий в тылах врага. В составе этого отряда я участвовал в ряде боев и операций как в тылу, так и потом на фронте. В феврале был назначен комиссаром этого отряда. Таких отрядов в армии было несколько. По возвращении на фронт наш отряд был объединен с другими отрядами. В боях под Ново-Семеновским и Дешевкой у Ржева погиб командир отряда Александр Матросов. На его место был назначен бывший командир одного из других отрядов Андрей Иванович Петраков, который до войны работал инженером Московского треста «Стальпроектконструкция».
Вскоре нам приказали готовиться к отправке в глубокий тыл врага.