Вскоре после окончания боев с карателями меня окончательно утвердили комбригом, а Петра Машерова — комиссаром бригады. Командиром партизанского отряда имени Щорса стал Владимир Щуцкий.
На базе отряда особого назначения мы сформировали бригадную разведку. Были и другие изменения, перестановки. Командиром отряда имени Сергея Моисеенко был назначен Нигамаев, а Синько направили к Строилову в подрывную группу и на нашу фабрику по выплавке тола. Командиром отряда имени Ленина выдвинули отличившегося в боях с карателями артиллериста Семена Шабаловского.
В то время у нас было весьма популярно имя командующего фронтом Константина Рокоссовского, и мы решили присвоить это имя нашему соединению.
Однажды из Якубова донесли: при выплавке тола взрывом снаряда убит один партизан, а Синько, Шабаловский и Строилов контужены. При расследовании на месте выяснилось, что лопнула подвешенная над огнем мина полкового миномета от расплавленной внутри массы взрывчатки, а соседняя взорвалась от детонации. Произошло это потому, что, удалив взрыватели, партизаны не выкрутили детонирующие заряды, которыми наглухо закрывается взрывчатое вещество.
Тут же, в мастерской, мы отвинтили колпачки-детонаторы, еще раз убедившись, что несчастный случай произошел из-за них.
Партизана похоронили.
Я направился в госпиталь, где давно уже собирался побывать. Бориса Волынцева я не видел с тех дней, когда кипели бои у Павлово.
Тогда он приехал ко мне с разными вопросами, жалобами и просьбами, долго говорил о раненых, о недостатке медикаментов и инструментов, о трудностях с питанием, о газовых гангренах, о хирургических операциях со смертным исходом…
Чем я мог ему помочь в те дни?
А сейчас надо было посоветоваться еще и о том, как бороться с внезапно вспыхнувшей эпидемией сыпного тифа и массовым заболеванием цингой.
Строилова и Шабаловского только контузило взрывной волной и слегка потрепало осколками. Хуже всех чувствовал себя Синько.
…Медперсонал госпиталя готовился к операции. Синько лежал на койке бледный, на левой руке жгут, свитый из тряпок окровавленного бинта и человеческого мяса.
Я смотрел на него и мысленно ругал Строилова за его беспечность в опасном деле. Синько медленно поднял правую руку и чуть слышно произнес:
— Часы вот целы остались, идут, счастье, что на правую руку одел.
Я отвернулся. С болью в сердце иду на кухню, где возятся наши медики. Там, на плите, в огромном чугуне вываривались пилы-ножовки. Врач-хирург Григорий Цемахов из Дриссенской бригады, засучив рукава, что-то поправлял в печи.
Григорий Цемахов
— Как операцию будете делать? Наркоз есть?
— Нету. Вскипит чугун и… отпилим, как чурку.
— Мясники вы, а не медики, — пытался пошутить я, но шутки не получилось.
— Поприсутствуйте, поглядите.
Я одел белый халат и остался в хате.
Синько сначала натужно кряхтел, когда Григорий с Борисом Волынцевым сделали разрез, а потом начали отделять от кости мускулы, заворачивая их в сторону плеча. Когда пила с визгом коснулась кости, врачи сжали зубы. У державших Синько санитаров на лбу выступили капельки пота.
И вдруг я почувствовал какой-то прилив к голове, сознание стало мутиться, и я скорее выскочил на крыльцо. Несколько минут длилось расслабленное полуобморочное состояние. Я жадно глотал свежий воздух.
Вышел Волынцев, вытирая пот.
— Ну, как сейчас себя чувствуете?
И тут я услышал отчаянный стон Синько.
— Всегда так, — говорил Борис Волынцев, — при операции терпят, а после начинают…
Я сказал ему:
— Приеду домой, дам радиограмму, что вы занимаетесь инквизицией. Может, и помогут с медикаментами. Это кто резал с такой легкостью?
— Это Гришка. Он уже много напилил. Хороший хирург. На всю жизнь напрактикуется. К сожалению, есть смертные случаи. Условия… — и Волынцев тут же умолк.
Синько… Он был одним из четырех, которые всегда называли себя «мальцами с Острого Конца». Так называлась их деревня. Шабаловский, Василенок, Мороз, Синько. Никто не видел, чтобы они когда-нибудь струсили. Держали себя они скромно, сзади не плелись, вперед не высовывались…
— Что же вы, мальцы, хоть бы на Семена Шабаловского равнялись, — говорили им партизаны.
— Мы — мальцы с Острого Конца, куда уж нам за Калугой, — отшучивались они.
Так и приклеилось ко всем это прозвище…
То ли из-за уравновешенности характера, то ли потому, что возрастом был постарше, попал Синько в командиры отряда. Но он не подошел лихим и удалым сергеевцам, привыкшим воевать с риском, способным на самопожертвование, требующим от своего командира принятия в каждом случае быстрых и верных решений.
Как-то зимой в деревне Голяши, где находились тогда вместе партизанские отряды имени Котовского и имени Сергея Моисеенко, собрались командиры у рации, чтобы послушать Москву. В ожидании последних известий все много курили и шумно балагурили, рассказывая анекдоты и разные партизанские происшествия.
Синько, не любивший гомона и шума этой «несамостоятельной» молодежи, ушел за перегородку и задремал.
— Тише! Сейчас будут последние известия, — сказал радист.
— Хлопцы, подкрутите коптилку, а то она погаснет, записать ведь надо, — рассердился Петр Ольшанников.
В лампе не было керосина. Притащили бутылку скипидара и стали подливать, подсвечивая спичкой. Но тут кто-то нечаянно толкнул бутылку, и струйка брызнула на спичку, потом на рацию. Бутылка вылетела из рук, расплескав кругом воспламенившуюся жидкость. Пламя мигом заполнило комнату, все повскакали, поднялся невообразимый шум.
Синько спросонья вскинул голову и, ослепленный бьющим сквозь щели светом, шарахнулся в окно. Выпрыгнув, он нырнул в сугроб под дерево, ожидая взрыва…
Огонь тем временем быстро потушили с помощью одеял и полушубков. Рация, к счастью, уцелела, а так как передача уже началась, все затихли, глядя на счастливчиков, прильнувших к двум парам наушников.
Так и не дождавшись взрыва, Синько поднялся. В окнах хаты светилось пламя коптилки, было тихо. Вытерев платком кровь на лице, он на цыпочках вошел в хату и тихо сел на лавку. Сначала его никто но заметил.
— Кончилось, — сожалея объявил Ольшанников. — Хлопцы, закройте дверь, что-то холодно стало, — и тут он заметил Синько. — Ба! Да что с тобой?
— Что? — робко переспросил Синько, потупившись под взглядами партизан.
— Твою фотокарточку кто-то поклевал, как у драчливого петуха.
Синько завозился с платком перед осколком карманного зеркала.
— А, ледянка там в сенях, поскользнулся, упал на клямку…
Наутро все же пополз слушок по отрядам. А Петр Ольшанников, собрав вокруг себя многих сергеевцев и котовцев, подбадриваемый дружным хохотом, рассказывал:
— Сижу это я за столом, чувствую: ноги мерзнут. Закройте, говорю, дверь. А потом заходит Васька Кудашев и говорит: «Что это с ним такое?» «С кем?» — спрашиваю. «Да с капитаном. Иду, говорит, вижу: человек с рамой на шее возится, как с хомутом. Потом снял ее, затрамбовал в сугроб и — в хату. Я заглянул в окно — радио слушают, заглянул в другое — рамы в окне нет. Ничего не понимаю, вот и пришел вам доложить». А Синько пришел и на дверь ссылается. Хитрый у вас, сергеевцы, капитан.
Авторитет командира был окончательно подорван, и пришлось перевести Синько на другое место.
После операции, подождав, пока Синько окрепнет, мы хотели его отправить на Большую землю. Синько отказался и остался здесь, когда мы ушли на запад.
Уже после войны жена Синько, вернувшаяся с немецкой каторги, поведала мне, что во время одной из карательных экспедиций врага Синько был выдан предателем, схвачен гитлеровцами и расстрелян…
Несмотря на то, что после боев с карателями раненых успели рассредоточить по своим бригадам, в госпитале находилось еще 80 человек раненых и 60 тифозных больных.
Вместе с начальником госпиталя Борисом Волынцевым я ходил по «палатам» — крестьянским хатам, где раненые и больные лежали прямо на полу на соломе. Кое-где для тяжелораненых были наспех сколочены топчаны. Медикаментов было очень мало. Перевязочным материалом, как правило, служил парашютный шелк и вата, добываемая партизанами неизвестно где. Руки хирургов за отсутствием спирта обрабатывались крепкой самогонкой.
В этих условиях наши медики широко пользовались, как они сами выражались, психотерапией.
— Пробуем новое средство, — говорили больному. — Только что сбросили с самолета, — и с подробной инструкцией вручали таблетки кальцекса или аспирина.
— И действует? — спрашиваю у Волынцева.
— Кто его знает. Но выздоравливают, и многие хвалят «новые» лекарства.
И врачи, и партизаны понимали, что долго задерживаться каждому раненому в нашем госпитале нельзя, поэтому он отличался исключительной пропускной способностью.
Отгремели все бои и походы, которые нам пришлось вести непрерывно в течение двух месяцев. Замыслы карателей провалились, гитлеровцы были разбиты и отброшены, партизанский край увеличился еще больше.
В это время мы получили приказ Центрального штаба партизанского движения о переходе на связь с Белорусским штабом. Одновременно поступил приказ о нашей передислокации в западные области Белоруссии. Сразу же возникли огромные трудности.
Партизанский край… Много он перевидел за эти несколько месяцев. Через наш край шли отряды под Брест и Гродно, в Латвию и Литву, в Калининскую и Псковскую области. Люди иногда задерживались здесь, пользуясь нашим гостеприимством, партизанским советом, разведданными и продовольствием. Здесь, в нашем районе, находились как бы внешние ворота того партизанского коридора, который начали прокладывать отряды Миная Шмырева у Велижа и Усвят. А когда этот коридор оказался закрытым, Родина протянула воздушный мост в Селявщину, и он регулярно действовал до прихода Красной Армии в эти районы. Во время боев с карательными экспедициями под Полоцком многие отряды и соединения, вытесненные сюда, сумели переформироваться, пополнить свой состав, получить продовольствие, отправить на Большую землю раненых. А на восток переправлялись колонны мобилизованных, которых мы не могли вооружить на месте, посылались деньги, собранные в фонд обороны. Райкомы партии и командование бригад всячески старались помочь фронту.
Древняя полоцкая земля… Каждая твоя пядь полита кровью, каждая деревня, перекресток дорог отмечены холмиком партизанской могилы. И вот теперь мы должны были готовиться к тому, чтобы оставить эту землю и уйти дальше громить ненавистного врага.
Вместе с новым комиссаром, начальником штаба, своим заместителем по разведке мы тщательно обсудили и разработали план подготовки бригады к рейду.
В соседней деревне было организовано нечто вроде комбината с оружейной, сапожной, скорняжной, швейной, мыловаренной, маслодельной, сыроваренной, колбасной мастерскими и пекарней. «Комбинату» штаб поставил твердую задачу: в кратчайший срок, не позднее 1 июня, одеть партизан в летнюю одежду, пошить 300 пар сапог и не менее этого количества отремонтировать, изготовить 2,5 тонны сухарей, 0,5 тонны колбасы, 0,5 тонны масла, 250 килограммов сыру, отремонтировать все неисправное оружие и обеспечить партизан мылом.
Специалисты по всем этим ремеслам нашлись у нас в бригаде и в соседних деревнях. Вдобавок ко всему организовали и рыболовную артель. Инициатива любая поощрялась: надо было торопиться.
В это время к нам поступило решение пятого Пленума ЦК КПБ «О задачах партийных организаций по дальнейшему развертыванию партизанского движения». Приехал Александр Федорович Бардадын с предложением обсудить решение на общебригадной партийной конференции. Мы согласились.
С большой радостью отмечали мы, что в решении ЦК КПБ были отражены все наши насущные потребности.
— В Москве заседали, а положение дел на местах знают хорошо, — сказал Петр Машеров, прочитав решение.
— Мы ведь посылаем отчеты и информацию, люди ходят, летают через фронт, — заметил я и предложил: — Разворачивай комиссарскую работу вовсю. Тебе и докладывать о решениях Пленума.
И вот в просторную школу посреди Ровного Поля, где сейчас была столовая и клуб партизанского отряда имени Щорса, стали съезжаться коммунисты, командный состав бригады и политработники. В притихшем зале, точно в назначенный срок началась партконференция. Все внимательно слушали доклад комиссара. Машеров рассказал о положении на фронтах, об итогах нашей партизанской зимы, зачитал текст решения пятого Пленума, прокомментировал основные его положения, указал на наши задачи, связанные с подготовкой и проведением предстоящего рейда.
— Временный недостаток боеприпасов не должен отразиться на боевой активности отрядов, — говорил Машеров. — Мы не на отдыхе сейчас, поэтому и должны ежедневно мстить врагу за слезы и кровь советских граждан и показать, что меры, принимаемые гитлеровцами против нас, не только не снижают, а усиливают нашу решимость поскорее уничтожить врага на нашей земле. Поскольку противник стремится восстанавливать коммуникации, мы должны сосредоточить все наши силы и средства на их разрушение. Отметим наступающий Первомай новыми ударами по врагу!
Желающих выступить оказалось много. Каждый хотел поделиться своими мыслями, высказать свои замечания и предложения.
Выступления партизан были проникнуты большой заботой о судьбах страны, ненавистью к оккупантам, почти полным отсутствием узкого, мелочного подхода к обсуждаемым вопросам. Это были по-настоящему деловые выступления с доброжелательной критикой и самокритикой и даже с обменом опытом, если можно это так назвать в наших условиях.
Петр Ольшанников рассказал на партконференции о проведенной недавно котовцами совместно с калининскими бригадами операции по уничтожению моста на железной дороге Идрица — Пустошка. В ней партизанский отряд имени Котовского совместно с бригадой под командованием Буторина штурмом овладел станцией Нащекино. Разгромив гарнизон, партизаны взорвали савкинский мост. Во время этой операции погиб майор Веселов, опытный командир, фронтовик. Все были очень опечалены такой утратой.
— Чего это они командиров не берегут?
— Лучшие люди гибнут…
— Нечего заседать, надо действовать.
— Повторить Нащекино!
— Даешь мосты и эшелоны!
Так реагировали коммунисты на выступление Ольшанникова. Партизаны рвались в бой, на новые отважные дела.
Партийная конференция приняла решение: усилить удары по врагу на железных и шоссейных дорогах, развернуть среди отрядов соревнование на больший боевой счет в честь 1 Мая, активно начать готовиться к рейду в новый район.
— Я еще не бывал здесь на таких партийных собраниях, — сказал мне Александр Федорович Бардадын после конференции.
— Что-нибудь не получилось?
— Да нет, наоборот. Люди у вас какие-то… светлые, боевые. Одним словом, гвардейская часть и не меньше.
Мне неоднократно приходилось слышать восхищенные отзывы о нашей дисциплине и боеспособности из уст товарищей, которые приходили к нам из-за линии фронта. Но многие отмечали, что наши партизаны больше похожи на солдат. Я никак не мог с ними согласиться. Ведь шла Великая Отечественная война. Выросшие при Советской власти, воспитанные комсомолом и Коммунистической партией, наши партизаны знали, на что идут, и с сознанием святости своего дела крепили и дисциплину, и свою боеспособность.
Партийная конференция словно всколыхнула все отряды. Наступила опять партизанская весна. И не было дня, чтобы партизаны не наносили ощутимых ударов по врагу, тем самым помогая наступающей Красной Армии.
10 апреля партизанский отряд имени Котовского на железной дороге Себеж — Идрица пустил под откос воинский эшелон с живой силой, следовавший на фронт. Разбит паровоз, 15 пассажирских вагонов и 4 товарных вагона с продовольствием. Убито и ранено до 300 гитлеровцев.
10—18 апреля партизаны отряда имени Ленина на шоссе Невель — озеро Язно уничтожили 22 моста, восстановленных карателями.
19 апреля, в день годовщины своего отряда, щорсовцы подорвали эшелон на участке Идрица — Пустошка. Отряд имени Сергея также подорвал эшелон на участке Себеж — Идрица. Разбит паровоз и 4 вагона, повреждено 8 вагонов с живой силой и техникой врага.
21 апреля сергеевцы на шоссе Идрица — Горы разбили семитонную автомашину. Убито 17 солдат, 3 офицера и начальник полиции в Сутоках, ранено 3, один взят в плен. Партизаны захватили два ручных пулемета, 2 автомата, 17 винтовок, 2 пистолета, документы, обмундирование. 24 апреля партизанский отряд имени Котовского в 10 километрах восточнее Себежа подорвал эшелон с автомашинами и тракторами. Все 15 вагонов полетели под откос. Разбито 12 автомашин и 2 трактора. В этот же день бригадная разведка спустила западнее Идрицы под откос эшелон с живой силой. Разбито 22 вагона. Враг потерял убитыми и ранеными 150 человек.
27 апреля отрядом имени Ленина на шоссе Невель — Нища была обстреляна группа кавалеристов. Партизаны захватили 13 лошадей с седлами. Щорсовцы в километре к западу от станции Заваруйка подорвали эшелон с 20 вагонами с живой силой, автомашинами и другим грузом. Состав обстреливали в течение 15 минут. Враг потерял 50 человек убитыми и ранеными. Отряд имени Котовского на железной дороге Себеж — Идрица разбил 9 вагонов с продовольствием и снарядами.
29 апреля сергеевцы на железной дороге Полоцк — Дрисса у деревни Заборье подорвали паровоз. Отрядом имени Щорса в двух километрах к западу от станции Заваруйка был подорван эшелон с неизвестным грузом. Разбиты паровоз и 2 вагона, 3 вагона повреждены.
6 мая бригадная разведка на шоссе Себеж — Идрица уничтожила тридцатипятиметровый мост.
9 мая сергеевцы на шоссе Стоймаки — Себеж разбили 2 подводы, убили 12 гитлеровцев, в том числе двух офицеров. Захватили большие трофеи. Отрядом имени Котовского в двух километрах к западу от станции Кузнецовка был подорван эшелон с машинами и тракторами.
12 мая отделение бригадной разведки на шоссе Себеж — Идрица вело неравный бой с противником. Убито 4, ранено 20 гитлеровцев. Погибло шестеро партизан, в том числе командир отделения Дмитрий Веселов.
17 мая отрядом имени Щорса в двух километрах западнее станции Заваруйка пущен под откос вражеский эшелон с неизвестным грузом.
20 мая котовцы на шоссе Себеж — Идрица уничтожили одну и обстреляли две автомашины. Убито и ранено 25 гитлеровцев.
27 мая котовцы пустили под откос эшелон со стройматериалами, шедший на фронт.
28 мая отряд имени Щорса взорвал паровоз…
Так разворачивали мы рельсовую войну в тылу врага. Следует к этому добавить, пожалуй, только то, что партизаны отряда имени Котовского в это время сбили фашистский самолет, семь человек экипажа уничтожили и захватили трофеи.
Все вышеназванное — лишь сухая регистрация отдельных событий, каждое из которых отличалось своим своеобразием и условий, и места, и времени. За каждым таким событием — судьбы людей, ежедневно рискующих своей жизнью для скорейшего разгрома оккупантов.
Например, 10 апреля отделение котовцев во главе с заместителем комиссара бригады ко комсомолу Василием Кудашевым подошло к железной дороге. На глазах у партизан прошел парный патруль. Отделение залегло в ожидании, когда патруль уйдет, чтобы сразу заминировать дорогу. Но гитлеровцы, пройдя немного в одну сторону, возвратились обратно. Прогуливаясь взад-вперед, они осматривали дорогу.
Партизаны догадались: раз дорога усиленно патрулируется, должен пройти важный эшелон. Кудашев решил снять часовых. Последовал приказ:
— Одеть «бесшумки», зарядить винтовки спецпатронами.
И как только патруль поравнялся с засадой, партизаны меткими выстрелами наповал срезали гитлеровцев. Их сразу же затащили в кусты. Василий Кудашев и Дмитрий Кремс тут же напялили на себя немецкое обмундирование, нацепили автоматы убитых гитлеровцев и вышли на полотно.
Вскоре со стороны Себежа послышался звук приближающейся дрезины. Когда она приблизилась, «патруль» вытянулся и щелкнул каблуками, приложив по-немецки пальцы к пилотке. Дрезина пролетела дальше.
Затем «патруль» вместе с минерами заминировал полотно на самом высоком месте насыпи.
Засада вернулась на место, а «патруль» продолжал «охранять» железную дорогу. Через час показался поезд, следующий в Идрицу на большой скорости. «Часовых» тут же словно ветром смахнуло в кусты. Раздался оглушительный взрыв, лязг железа, грохот кувыркающихся и налетающих друг на друга вагонов, прошиваемых пулеметными очередями партизан.
Через несколько дней партизаны уточнили результаты операции: фашисты потеряли около 300 солдат и офицеров.
12 мая на нашу бригаду свалилось несчастье: погибло отделение Дмитрия Веселова вместе со своим командиром. Веселов, Ефимов, Азин, Железняк, Степанов, Кононов… Подорвав мост на железной дороге, они выжидали и искали удобных путей подхода, чтобы взорвать вражеский эшелон, но у самого полотна нарвались на вражеское охранение. Двое партизан было ранено, пришлось отойти. При отходе партизаны снова попали под обстрел другой группы гитлеровцев. Окруженные со всех сторон, они вынуждены были драться до последнего патрона. Тяжело раненных Веселова и Железняка немцы схватили еще живыми. Веселов умер по дороге, а Железняк держался стойко до конца и погиб под пытками.
Тела четверых погибших нам удалось вывезти. Отважных похоронили с почестями в Ровном Поле.
Шайхуш Нигамаев, татарин по национальности, был уроженцем Пермской области.
Однажды, когда в штабе сергеевцев собрались их соседи, Нигамаев объявил:
— Хлопцы, сейчас покажу вам новый пистолет.
Шайхуш Нигамаев
Он стад возиться с трофейным «вальтером», вытягивая его из кобуры, потом хотел разрядить и… выстрелил. Владимир Щуцкий схватился за живот, скривив рот в страшной гримасе. Все всполошились. Саша уронил пистолет, а я смотрел на Володю, ожидая, что он вот-вот упадет. Но Щуцкий выпрямился, провел ладонями по груди, животу, переступил с ноги на ногу.
— Нет, ничего…
Мы облегченно вздохнули: пуля попала в половицу как раз возле сапога Щуцкого.
— Чуть без ноги не остался. А ты не умеешь — не берись за новое оружие, — ворчал он на Нигамаева.
Напуганный случившимся, Шайхуш Нигамаев медленно приходил в себя. Хорошо, что все так счастливо окончилось.
Затем Нигамаев с искренним сожалением произнес:
— Едри твою копалку, чуть не убил…
Мы уже знали, что это — единственное его ругательство. Но сейчас оно рассмешило нас всех своей непосредственностью. И, может быть, потому о неприятном случае тут же забыли.
Нигамаев на новой должности сразу проявил себя. Его любили партизаны. Он умел и поговорить с каждым, и показать личный пример в бою. А это и нужно было сергеевцам, которые преклонялись перед отвагой и удалью.
На многие засады, операции и диверсии Шайхуш Нигамаев сам водил партизан. Отряд быстро стал восстанавливать свою боевую славу. В каждой боевой операции сергеевцы доводили дело до конца. Во время диверсии на железке они точно подсчитывали, что разбито, что свалилось под откос, и заканчивали, по возможности, огневым ударом по вагонам. Возвращаясь из засады, всегда приводили пленных и приносили трофеи. Нас особенно радовало то, что у сергеевцев активно работали сейчас партийная и комсомольская организации.
Шайхуш Нигамаев часто вспоминал о дочери Луизе, родившейся перед самым уходом его в армию.
— Как же я встречусь с ней, ведь она меня не узнает? — сокрушенно говорил он.
Эти отцовские чувства не всем нам, молодым, неженатым, были понятны…
А ведь ничто человеческое не чуждо людям даже в самые трудные дни. Чувство любви, спрятанное по закону военной тайны глубоко в сердце, но помноженное на любовь к Родине, было самым сильным и крепким чувством у многих в то время. Оно и в бой вело партизан. Об одной из первых засад отряда Дубняка партизан Морачковский вспоминал однажды так:
— Бегу я навстречу немцам, а ребята кричат: «Пригнись, ложись!» Как же я буду пригибаться, ведь я — комсомолец, а с нами — девушки Полина Галанова и Мария Шаркова. Вот тогда разрывная и цокнула меня по плечу.
И все-таки мы, молодежь, старались в это суровое время быть «непримиримыми» к этому чувству, хотя, понятно, устоять было иным очень трудно… Ведь мы не могли обойтись в бригаде без девушек не только потому, что они сражались с нами рядом в боях, но и потому, что они были специалистами-медиками, да и в хозяйственных делах у них были золотые руки.
С чем только не встретишься в партизанском быту!
Как-то Иван Фролов и Шура Федулина написали совместно заявление с просьбой разрешить им пожениться. Скромный и исполнительный одессит Фролов все время ходил на диверсии со своей группой. В составе этой группы была и Шура, в прошлом воспитанница детского дома, внимательная к товарищам, веселая и острая на язык девушка. В боевых походах они и подружились, да так, что даже на смерть могли идти только вдвоем.
Шура Федулина
Крутил я их заявление и не знал, что делать. И, наверно, до сих пор обижаются супруги на меня за ту резолюцию, какую я тогда написал, не означавшую ни утвердительного, ни отрицательного ответа.
Таких случаев и заявлений было у нас несколько, и мы перед переходом в другой район серьезно задумывались, как быть с такими заявлениями. По-видимому, мы были не правы, пытаясь даже «разженивать» некоторых партизан. Особенно озадачил нас один случай, правда, уже позднее. У заместителя командира отряда имени Котовского по разведке Михаила Матькова и партизанки Людмилы Ходан в лесу родилась девочка. Пока командиры соображали, как тут быть, они сами нашли выход. Ребенка взяла на воспитание одна женщина из соседней деревни и вырастила его с помощью матери, регулярно навещавшей дочь.
Матьков после войны долго работал дежурным по станции Воропаево. Я встретился с его семьей в 1958 году. Дочь, Светлана, училась в восьмом классе…
Тоже после войны один из моих знакомых поведал мне свою коротенькую биографию, начало и конец которой были удивительно похожи:
— Родился я в Сибири в партизанском отряде. Родители говорили, что носили меня в корзине при переходах. А во время боев с карателями под Ушачами мне самому пришлось в корзине сына таскать. Вот и растет у нас теперь Корзин Корзинович…
Партизаны постарше часто вспоминали своих родных в свободную минуту. А мы, холостяки, проникались еще большим уважением к этим людям. Особенно скучал по жене Борис Львович Айзенберг, который с лета 1941 года не знал, где она находится, и еще больше тяготился тем, что она ничего не знала о нем.
Однажды Борис Львович попросил одну из наших девушек починить свитер, вытертый и продырявленный настолько, что был похож на рыболовную сеть.
— Такую ерунду не чинить, а… — и, смяв свитер, партизанка замахнулась, чтобы бросить его в печь.
Борис Львович волком вырвал из рук девушки свитер и тут же стал натягивать его на себя, впопыхах попадая вместо рукавов то в одну, то в другую дыру.
— Что вы? Это же подарок жены! — возмущался он.
…Говорят, что на войне черствеют чувства. Смотря к чему… Как было бы хорошо, если бы другие события или явления жизни так же прочно роднили людей, сплачивали их, воспитывали любовь к человеку, к Родине, как справедливая война с ненавистным врагом!
Мы продолжали регулярно передавать на Большую землю интересующие фронт разведданные о наличии и передвижении войск в том или ином месте, о расположении аэродромов, складов, казарм, оборонительных сооружений, о движении эшелонов. Железные дороги Полоцк — Латвия и Себеж — Великие Луки были взяты под ежедневный партизанский контроль.
Всей дальней разведкой, а впоследствии и контрразведкой руководил Георгий Иванович Казарцев, по-военному стройный, слегка длиннолицый блондин, бывший пограничник.
Попав на фронт добровольцем, Казарцев оказался в отряде особого назначения. После ранения он служил в штабе батальона охраны Военного Совета армии. Когда мы готовились уходить к Полоцку, старая жилка потянула его, и он попросился к нам в отряд. И вот теперь оказался на посту заместителя командира бригады по разведке.
Казарцев умело руководил разведкой. Правда, вначале не знал, с чего начинать, и возился по старой штабной привычке с бумагами, вычерчивая какие-то планы и документы. Но как только фронт потребовал конкретной работы, дело наладилось.
Георгий Казарцев с Борисом Львовичем Айзенбергом и выдвинули мысль о возможности «комплексного» использования немецких документов и писем не только в интересах получения сведений. Так началась «почтовая война», не прекращавшаяся до весны 1944 года. Немецкие марки, «аусвайсы» и паспорта, добываемые партизанами, попадали также к Георгию Казарцеву. И мы не раз направляли партизан с различными заданиями в Полоцк, Себеж, Идрицу и Боровуху. В трудные дни закупали у немцев мыло и соль. Однажды чуть сами не пострадали от этой «торговли». Из Себежа разведчики сообщили, что очередная партия соли может оказаться непригодной. Когда соль прибыла, мы дали ее полизать бычку. Животное вскоре подохло. Пришлось выбросить большую партию соли как раз в то время, когда нам она особенно была нужна.
Благодаря разветвленной сети связных и разведчиков, а также из часто перехватываемой нами почты противника мы знали численность и номера фашистских частей, расположенных далеко за пределами границ освобожденной территории. Следили мы и за передвижением вражеских войск.
Поздней весной разведчики донесли, что прибыли новые вражеские подразделения в Борковичи. Проверкой данные подтвердились. Весь участок дороги от Боркович до бывшей латвийской границы заняли четыре батальона самокатчиков. Сразу же усложнилось проведение диверсионной работы. Отряды Дриссенской и Освейской бригад ежедневно натыкались на засады гитлеровцев, завязывалась перестрелка. Присланная из-за линии фронта группа минеров специально для разрушения этой дороги не могла никак к ней подступиться. Партизанские подступы к железной дороге гитлеровцы стали минировать. Группа дриссенских партизан однажды понесла большие потери, попав на такой участок. Начальник штаба Дриссенской бригады Сергей Ломинский был доставлен в партизанский госпиталь с переломами обеих ног, правой руки, пяти ребер.
Сергея Федоровича Ломинского хорошо знали в партизанском крае, его любили не только свои, но и соседние партизаны. Когда я заехал в госпиталь, то узнал, что хирург Григорий Цемахов уже успел отпилить конечности Ломинского и наложить шины там, где это требовалось. Велика была, видимо, сопротивляемость могучего организма. Ломинский сумел бурно выразить свою радость по поводу моего появления. Мы беседовали с ним почти час. Впоследствии Сергей Ломинский был отправлен на Большую землю и там умер после запоздалого переливания крови…
Расположившись вдоль дорог, вражеские батальоны перекрыли пути для перехода бригады в новый район.
Естественно, что не все партизаны могли участвовать в рейде. Кто по возрасту, кто по состоянию здоровья оставался в прежних местах. Некоторые не хотели — чего греха таить — уходить из родных, обжитых мест…
Из-под Боркович возвратилась разведка, выбиравшая маршрут движения. Она доложила, что к Двине трудно подойти и что население, узнав о том, что мы собираемся уходить в другой район, стало отмалчиваться.
Таким образом, перед самым рейдом нам надо было разбить небольшую, но хорошо вооруженную группировку врага, а также поднять настроение партизан и населения. Как это сделать? Не хотелось ввязываться в бой, чтобы сохранить боеспособность бригады перед рейдом. А что, если обмануть противника?
Своими мыслями я поделился с комиссаром.
— Давай! — коротко ответил Петр Машеров, выслушав мой план.
Вызываю радиста Виталия Бармичева.
— Проставь номер и дату и, когда в штабе будет много людей из соседних бригад, принеси эту «радиограмму» мне.
Виталий читает текст, и глаза его становятся все шире и шире. Потом он удивленно смотрит на меня, на Машерова.
Всегда честному, искреннему и правдивому Бармичеву кажется что-то кощунственное в этой фальши.
— Так надо. В бригаде об этом никто не знает и знать не должен, кроме нас троих.
Мы подробно объяснили ему наш замысел.
И вот, выбрав подходящий момент, Бармичев подал мне «радиограмму»:
— Неприятные известия, товарищ командир.
— Ты уж в присутствии людей осторожнее бы, — нарочно говорю я, разворачивая «радиограмму». Все лица в любопытстве вытянулись, а я читаю вслух:
«Романову. Во изменение ранее данного приказа бригаду передислоцировать в Сиротинский район, Витебской области. Исполнение радируйте».
— Там, говорят, даже кошек поели, — выдохнул один из присутствующих после небольшой паузы.
— Хуже Освейщины. У нас хоть базы сохранились, — сказал комиссар Освейской бригады Сергушко.
— В этом-то и беда. Мы уже отвыкли от лесных баз. А там, говорят, все деревни гитлеровцы сожгли.
Во исполнение «радиограммы» был отдан ложный приказ по бригаде и «указание» командиру батальона Медведеву следовать в Сиротинский район. Разведчикам мы приказали «обронить» полевую сумку с нашим «приказом» в районе железной дороги.
Свой замысел мы строго держали в секрете и думали: «Вот уж обрадуются партизаны, когда узнают, что «приказ» был ложный!» А тем временем наша дальняя разведка прощупывала маршрут нашего настоящего рейда в западные районы Белоруссии.
Вскоре разведка донесла: батальоны врага убрались в Полоцк. Дополнительная охрана на железной дороге снята. Путь к Вилейке свободен.
Мы от души радовались, что наша хитрость удалась, но, к сожалению, ее надо было еще хранить в тайне.
И снова на первый план выдвинулись повседневные заботы: диверсионная деятельность и разведка, помощь населению в проведении весеннего сева и «местная промышленность», изыскание и оснащение отрядов одеждой, обувью, боеприпасами.
Почти все мы могли сделать или достать на месте, боеприпасов к трофейному оружию у нас тоже было достаточно. Но основная масса партизан была вооружена отечественными винтовками, автоматами, и с патронами для них было хуже: запас почти весь исчерпался в февральско-мартовских боях.
Но Большая земля нас не оставила в одиночестве. В апреле и в мае партизанский аэродром в Селявщине превратился в настоящий аэропорт. Погода стояла хорошая, и это позволило Белорусскому штабу партизанского движения организовать нам массовую заброску всевозможных грузов и эвакуировать всех наших раненых. Каждую ночь прилетали двухмоторные самолеты, а боеприпасы забрасывались главным образом аэропоездами. Летит самолет «Р-5» и тянет за собой один, два, а то и три планера. Безмоторная стрекоза бесшумно идет на посадку, а воздушный извозчик уже поворачивает обратно за новым составом. Родина ничего не жалела для партизан. Вместе с боеприпасами мы получили много автоматов, появилась у нас походная артиллерия — минометы и длиннющие противотанковые ружья. Повеселели медики и радисты. И они запаслись всем необходимым.
Мы даже обменяли у соседей артиллерию и станкачи на легкое автоматическое оружие: оно нам было выгоднее, ведь мы собирались в далекий рейд.
В это время случилось событие, взволновавшее всех нас. Казарцев в отряде имени Котовского «расковырял» одно дело, которое пыталось замазать командование отряда. Виновники, воспользовавшись этим, отрицали свою вину. Вместе с Машеровым поехали в Голяши. Довольно бесхитростно дело было раскрыто, и четыре партизана сознались в воровстве. Командиру и комиссару котовцев некуда было деться. Тут уж и я послушал, как Машеров распекал провинившихся, анализируя и оценивая каждое их действие, каждое высказанное слово. Руководству отрядом тоже досталось. И вот один из виновных партизан, совсем еще молодой хлопец, бухнулся на колени:
— Простите, товарищи! Больше не будем!
— Ты что, наблудившая девчонка, что в ноги к родителям валишься? Партизан ты или тряпка? Только отъявленный трус может заниматься этим под покровом ночи! Мы партизаны в тылу у немцев, а не среди населения! Сумей держать и суровый ответ за свой поступок!
После такой комиссарской «проработки» последовал приказ.
ПРИКАЗ
по партизанской бригаде имени Рокоссовского
№ 0061 от 26 мая 43 года.
Как установлено следствием, партизанами отряда имени Котовского Горбуновым П. И., Калинкиным С. Н., Нестеренко Ф. Е. и Горбуновым А. М. у гр-на деревни Лапешки Федоренко была украдена корова. Названные партизаны пытались скрыть свое преступление, чем еще больше усугубили свою вину. За совершенное преступление они заслуживают расстрела. Но, учитывая их просьбу о предоставлении им возможности искупить свою вину в боях с немецкими оккупантами, приказываю: партизан Горбунова П. И., Калинкина С. Н., Нестеренко Ф. Е. и Горбунова А. М. арестовать на десять суток. Командованию отряда вышеуказанным партизанам предоставить возможность в первом бою на самом ответственном участке искупить свою вину. С приказом ознакомить весь личный состав бригады.
Комбриг Романов,
Военком Машеров,
Начштаба бригады Дорменев».
На обратном пути я задал вопрос Петру Мироновичу:
— Что будешь делать после войны?
— У меня специальность: пойду снова детей учить, при условии, конечно, если цел останусь.
— У меня тоже есть специальность, но что-то не тянет меня она. Пойду учиться, может, в академию удастся попасть, — поведал я о своих планах.
— А если войны больше не будет?
— Войны не будет— любители ее будут. Порох надо держать сухим… — И я решил изменить тему разговора: — А как с подготовкой к рейду? По-моему, неплохо получается. Немцы ушли с дороги. Сапоги вот только задерживают. Кожи киснут в дошниках.
— Утрясется с сапогами. А кожи заберем, пригодятся. Надо торопиться, — настаивал Машеров.
— Давай, Петр Миронович, ещё раз тряхнем инициативой масс, — вспоминая комиссарский «разнос» проворовавшихся, предложил я Машерову. — Создадим товарищеские суды, пусть они сами решают в каждом подобном случае…
— Мысль неплохая. А если суд ошибется в оценке поступка?
— А мы сделаем оговорку: приговор товарищеского суда вступает в силу после утверждения командованием бригады.
Обсудив тщательно это предложение, мы где-то в середине июня отдали приказ о создании товарищеских судов младших командиров и рядового состава в каждом отряде и товарищеского бригадного суда чести остальных командиров. Товарищеские суды впоследствии много помогали нам в повседневной работе по укреплению дисциплины и боеспособности бригады.
Перед выходом в рейд отряды провели тренировки по форсированию водных рубежей. Провели мы и боевую тревогу всех отрядов, порядочно напугав население окрестных деревень. Хотелось увидеть, как подготовились отряды к рейду, а главное, на глазах у всех партизан продемонстрировать их собственные возможности, ударную силу, наличие огневых средств.
После боевой тревоги отряды в полном снаряжении выстроились на опушке леса. Мы сами невольно залюбовались, глядя на
боевые порядки своей бригады. Из строя на середину поочередно выходили минометчики, бронебойщики, пулеметчики, стрелки со спецоружием. Настроение у всех приподнятое, на сердце — легко и радостно.
Я украдкой посматривал на командира отряда имени Щорса Владимира Щуцкого, который за напускной серьезностью пытался скрыть свою неловкость. Выслушивая его бравый доклад, я заметил, что на одной ноге у него сапог, на другой — коричневый башмак. Наверно, в темноте по тревоге он не мог найти второй сапог и натянул, что подвернулось.
Владимир Щуцкий
Владимиру Щуцкому было всего двадцать один год. Окончив десятилетку в 1940 году, он успел немного послужить в армии. А в партизанском отряде показал незаурядный командирский талант, участвовал во многих боевых операциях, был тяжело ранен. После гибели Гигилевых Владимир был назначен начальником штаба отряда, а когда Машеров стал комиссаром, мы смело выдвинули его на должность командира, представив к званию лейтенанта. А вот сейчас попал в неловкое положение, и я даже не знал, как выручить его…
На правом фланге отряда имени Котовского — Петр Ольшанников. Ему двадцать два года. Его отряд хорошо действовал на севере, главным образом в Идрицком районе, круша немецкие машины и колонны на дорогах, уничтожая мосты, взрывая эшелоны под Себежем. Заместитель Ольшанникова Иван Исакин двумя годами старше своего командира. Он руководит разведкой, и благодаря его стараниям у нас разветвленная сеть агентуры в Себеже, Идрице…
А вот и сергеевцы во главе со своим командиром Шайхушем Нигамаевым и его заместителем Иваном Лысовым. Они у нас настоящие «старички», им по двадцать шесть лет. Комиссар отряда Крючков был на четыре года моложе. А рядом стояли ровесники гражданской войны Серков, Кудим, Марченко и еще более молодые Паруль, Суворов, Паршенко, Комарова, Дождева…
— Посмотри на своих орлов, — сказал я комиссару, указывая на четкие ряды отряда имени Щорса. Учащиеся старших классов Волкович, братья Шабловы, Езутов, Морачковский, Зайцев, Буланов, Ланевский, их двадцатипятилетний комиссар Алексеев — это уже бывалые воины. В рядах щорсовцев бывшие подпольщики и будущие вожаки колхозного движения, работники культуры, сержанты и лейтенанты, молодые коммунисты, настоящие и будущие борцы за правое дело своей партии…
— Есть ли где-нибудь отряд или бригада, где основное ядро командиров и актива является ровесником Октября и первых сражений за право существования Советской власти! — проговорил Петр Машеров, довольный и взволнованный этим смотром партизанских сил.
В то время мы не знали и не могли знать, что его партия выдвинет на пост секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии, что партизан отряда имени Ленина Лытасов Михаил Васильевич станет в будущем прославленным вожаком колхозного движения, Героем Социалистического Труда, а его коллега по отряду Горюнов Владимир Александрович — известным сталеваром, депутатом Верховного Совета СССР и Героем Социалистического Труда. Борис Львович Айзенберг после войны вернется к научной работе, начштаба щорсовцев Хардин Михаил Филиппович — к своей любимой профессии топографа. Мой ординарец — сибиряк Василий Компанеец опять прильнет к штурвалу комбайна, партизаны-монтажники нашей электростанции Шипило и Моисеенко снова будут возиться с техникой. Василий Кудашев, нынешний заместитель комиссара бригады по комсомолу, станет учителем. Многие последуют его примеру. Не знали мы тогда, что наш двадцатилетний начальник санслужбы Борис Волынцев станет опытным военным хирургом, что Шаркова и Галанова тоже посвятят свою жизнь благородной цели — борьбе за здоровье человека. Не знали мы о дальнейшей судьбе друг друга, но были уверены в том, что после суровой партизанской школы никто из нас, где бы мы ни были, никогда, никогда не ударит лицом в грязь, никогда не подведет.
На коротком митинге был объявлен приказ о начале рейда и раскрыт секрет, который мы создали ложным приказом. Мощное «ура» прокатилось по окрестностям, — так партизаны восприняли это известие. Однако маршрут перехода и место назначения мы по-прежнему не раскрывали.
В тот же день мы связались с Иваном Кузьмичом Захаровым, сообщив ему о нашей военной хитрости и направлении нашего движения. Он обещал нам помочь отвлекающими ударами и выделил проводников.
От Медведева, как нельзя кстати, прибыли связные, которые хорошо знали обстановку за Двиной и условия движения по районам западных областей Белоруссии.
Теперь все было готово к рейду.