1

В полночь с 23 на 24 июня 1943 года отряды нашей бригады, согласно приказу, начали сниматься со своих районов дислокации и походным порядком двинулись к месту сосредоточения: опушка леса восточнее деревни Микулино. Со смешанным чувством приподнятости и в то же время смутной тревоги за исход марша, под утомленный монотонный голос начальника штаба Владимира Дорменева, принимающего по телефону доклады о выходе отрядов на марш, я заснул.

Партизанский отряд имени Щорса, штаб бригады и бригадная разведка выходили последними, на рассвете. В пять часов я поднялся. Владимир Дорменев, натягивая поверх поношенной фронтовой шинели трофейные портупеи, сонным голосом доложил, что все отряды на марше, разведка выстраивается.

— Успел поспать хоть часок сегодня? — спрашиваю у Дорменева, но он только неопределенно пожал плечами вместо ответа.

Отдав последние распоряжения, выхожу на улицу, чтобы последний раз посмотреть на село, в котором мы прожили ровно девять месяцев и которое в это яркое солнечное утро, несмотря на пепелища в центре, показалось мне особенно родным и красивым.

В этот ранний час все население было уже на улице: женщины и немногочисленные старики, белокурые девушки и озорные ребятишки. Все прощались с партизанами и тоскливо смотрели вслед уходящим колоннам. Картина вроде бы обычная и до боли в сердце знакомая, но при виде ее всегда спазмы душат горло…

Мы тут жили и воевали. И не было долго разницы между партизанами и населением: партизаны дрались за мир и свободу населения, оно же дралось за боеспособность партизан — делилось последним куском хлеба. А вот сейчас образовалась разница: вооруженные люди уходили дальше бороться за счастье своей Отчизны по неизведанным доселе тропам.

Тепло распрощался я с хозяйкой нашей хаты Варварой Ефимовной, ставшей для меня матерью.

Я заспешил — надо было догонять колонну. На околице села трогательно прощалась девушка с одним партизаном…

Хорошо летом в лесу. Земля томно дышит испариной, наполняя воздух пьянящим запахом цветущей брусники, сосновой смолы, вереска. Кузнечики звонко стрекочут в вересковых колючках, предвещая дождь. Природа застыла в немом изваянии своей красоты, кругом сосны, обросшие мохом, да пустельга под ними висит на нитке, зорко высматривая добычу: то дрогнет слабо крылом, как мотылек, то начнет чертить виражи. Лес, порезанный на квадраты широкими антипожарными просеками, уже два года сурово мстит за поруганную землю. Вот и сейчас мы слышим не пение птиц, а бряцание оружия, лаконичные слова команды.

По изрытой партизанским транспортом лесной дороге проходит отряд за отрядом, за ними тащится обоз с боеприпасами, минометами, личным имуществом. Вместе с отрядами на марше спецгруппы Казакова, Мамаева, Филиппова, Ковязина, Соколовского, сброшенные к нам с самолетов почти перед самым рейдом. Чтобы не утомить людей, был отдан приказ двигаться налегке, весь груз везти на подводах до тех пор, пока это будет возможно. Вот и деревня Моторино, бывшая «резиденция» штаба Дриссенской партизанской бригады. Деревни нет. Остались одни развалины, битый кирпич, головешки. Сначала Моторино бомбило восемь фашистских самолетов, потом ворвались каратели, попыталась продвинуться вперед, но повернули обратно, оставив после себя пожарище…

Отряды идут дальше. Могилы погибших партизан старательно обнесены оградой. Кое-где в лесу встречаем шалаши. В них ютятся жители, пострадавшие от гитлеровского нашествия.

К одиннадцати часам отряды прибыли на место сосредоточения. На запад простиралось огромное, насколько хватал глаз, поле и… ни одного села. Это поле называлось Освейским районом, но в нем уцелело только несколько отдельных построек. Все было выжжено карателями в марте. Ночью нам предстояло сделать бросок через район, чтобы фашисты не обнаружили передвижения больших масс партизан, иначе путь через Двину будет закрыт.

Вечером отряды были выстроены в походный порядок. Впереди бригадная разведка во главе с Георгием Казарцевым, за ними Сергеевский отряд, который должен был обеспечить переход через железную дорогу всей бригаде. В арьергарде был поставлен один из лучших отрядов — щорсовцы, которые в случае удара с тыла смогли бы прикрыть все отряды.

Продолжаем движение на запад. В сумерках дождливого вечера особенно тягостно смотреть на руины, пепелища, солому, обуглившиеся бревна, битый кирпич…

— Вот сволочи, что наделали! — негодуют партизаны.

— Придет время, мы вспомним Освейщину под Берлином…

— Чтоб они внукам и правнукам своим заказали не ходить больше на нашу землю!

Колонна растянулась более чем на два километра, змеей извиваясь на излучинах дорог. Форсированным маршем следуем к намеченной цели. Разведка наша работала хорошо. Отставали только иногда конные боковые дозоры, значительно отрываясь в сторону от намеченного маршрута. Пришлось отдать им приказание:

— Не отрывайтесь далеко. Задача не только в том, чтобы упредить внезапное нападение врага с флангов, но и не демаскировать колонну.

Радуясь слаженности движения, отмечаю про себя: нам хорошо удалось подготовиться и обмануть гитлеровцев.

В лесочке близ деревни Медведево, существующей только на карте, проводим привал. Отсюда мы отправили обоз обратно, а сами, взвалив на плечи все имущество, двинулись дальше. Остались лишь верховые кони. Шаг уменьшен: после дождя много грязи, да и на каждого теперь приходится почти по 30 килограммов веса.

Двигались пока скрытно и тихо. Враг ничего не подозревал. Впереди шли опытные проводники из местных партизан, выделенные Иваном Захаровым. Они вели колонну очень хорошо, все время приспосабливаясь к местности. Отряды Освейской бригады как бы прикрывали бросок — они заблокировали станцию Бигосово и имение Бигосово, где находились немецкие гарнизоны и подвижные группы 201-й охранной дивизии.

После неудачной попытки навести небольшой мостик через мелкую, но бурную речонку Сарьянку из головы колонны передали: снять сапоги и раздеться до пояса. Делаем вынужденный привал. Партизаны боязливо входят в холодную воду, прижимая одежду и оружие к груди и балансируя над сбивающей с ног, бурлящей и пенящейся водой. Темно. Кто-то поскользнулся голой ногой на камне и, потеряв равновесие, бултыхается в воду. Короткий взрыв смеха, и опять тихо. Так постепенно и переправились на другой берег.

— Сарья, Сарья! — слышится шепот.

—| А население там есть?

— Нет там никого, все сожжено.

И вот на темном горизонте показывается колокольня. Подходим ближе. Развалины, тоскливо зияют черные дыры выбитых окон. Оборванные провода болтаются на телефонных столбах и гудят, напевая свою унылую песню о войне. Кругом обрывки колючей проволоки, какие-то жестянки и битое стекло на дороге. Мы торопимся, чтобы поскорее минуть местечко и укрыться в лесу, где намечена последняя дневка перед переправой через Двину.

Когда колонна вползла в небольшой лесок, я вызвал командиров и отдал короткий приказ:

— Противник не замечает нашего движения. Дневать будем здесь. Время выхода — двадцать часов. Отряды расположить по правую сторону дороги в порядке движения. В четырех направлениях выставить усиленные посты до взвода. В случае появления противника бригада занимает круговую оборону: каждый отряд в сторону своих постов. В отрядах бодрствуют дневальные. При приближении посторонних — бесшумно задерживать. Огня без разрешения не открывать. Запретить выход людей на опушку леса. Всем партизанам дать хорошо отдохнуть. Лишних коней отправить обратно.

Почти мгновенно дорога опустела. Если бы кто-нибудь шел по ней, ни за что бы не догадался, что в десяти шагах расположилась на отдых масса людей.

Пытался заснуть и я, но тревожные мысли не давали покоя. Все ли готово? Все ли проверено? Как пройдет предстоящий бросок бригады через укрепленную и усиленно патрулируемую железную дорогу, как удастся переправиться через Двину? Многое придется, наверно, решать на месте: все заранее не предусмотришь….

Над лесом, рыча, пролетела «рама». Партизаны зашептались:

— Летает, зараза, вынюхивает.

— Может, она нас ищет?

— Обозы наши днем возвращались, может, немцы и разузнали?

— Ничего эта кочерга не разыщет…

— Она тут каждый день летает…

После мартовской карательной экспедиции «рама», действительно, часто пролетала над опустошенной землей Освейского района, все выведывала, не водятся ли тут партизаны, не идут ли они в Латвию. Гитлеровцы, пытаясь сломить дух населения и заставить его покориться, также часто посылали «на практику» бомбардировщики, которые сбрасывали свой смертоносный груз на многие села Полотчины и Витебщины.

Я вспомнил фронт, бои на Бродском направлении в начале войны, бои на Ржевском участке фронта и, возвращаясь к прежним своим мыслям, со всей ясностью представил себе, чем труднее служба партизана и особенно партизанского командира в тылу врага по сравнению с передовой. Помню, были и тяжелые дни на фронте, требующие колоссального напряжения всех моральных и физических сил каждого. Но как-то легче было идти в атаку, когда нет лишних забот: патронов в достатке, не будет — поднесут. Нет раненых — хорошо, есть — вынесут с поля и увезут в госпиталь. Люди обуты, одеты, накормлены. После боя почти всегда покушаешь, отдохнешь. Износилось обмундирование — сменят. Знаешь, к кому обратиться, где что взять, у кого спросить. А в партизанской жизни все наоборот. Вот, например, вопросы юрисдикции. На фронте и этим занимаются специальные органы, а тут… Совершит человек преступление, и ломай голову, что предпринять. К тому же самой высшей мерой наказания у нас было десять суток строгого ареста…

А марши? В партизанских условиях — это своеобразная боевая операция. Передвигаться приходится без дорог с преодолением всевозможных препятствий в постоянном предвидении боя. Ведь очень трудно организовать марш таким образом, чтобы подразделение в любое время могло принять встречный бой, отбить нападение с тыла и флангов…

Километрах в двух послышалась стрельба. Партизаны встревожились. С поста доложили, что стреляла неизвестная группа, проследовавшая в Росицу.

Предположили, что немцы пугают партизан, которых сами боятся. Потом дозоры доложили, что видали стадо коров, двигавшихся у нас на виду и еще группу немцев, появившуюся в сторонке и скрывшуюся за холмами…

Так и прошла эта тревожная дневка.

2

Бригада снова на марше, и снова накрапывает небольшой дождик. Двигаемся теперь по полевым дорогам и тропкам всего в двух километрах от небольшого вражеского гарнизона.

Когда до железной дороги осталось километра три, сделали привал: переход через железную дорогу намечен на ночь.

Время тянется долго в томительном ожидании. Люди перешептываются. У кого есть табак, те курят, спрятав самокрутки в рукав. Некоторые поеживаются от холодного дождя.

Прикидываем, когда лучше выступить. Бригада Ивана Захарова начинает отвлекающую операцию ровно в два часа ночи. Все внимание противника будет приковано к тому району, и мы должны не позднее трех часов начать переправу. Значит, железку начнем переходить в полночь.

Ровно в назначенное время тронулись… Через поля, кустарники и перелески, уже не по дорогам и тропинкам, а напрямик к цели.

И вдруг внезапно тишину ночи разорвала автоматная очередь. Затем послышались длинные пулеметные очереди. Это Сергеевский отряд, оседлав дорогу, завязал перестрелку с гитлеровцами, подавляя их огневые точки. Отряд имени Котовского, не успев развернуться, залег. Колонну как ветром смахнуло на землю.

— Ольшанников, развернуться, вперед! — подаю я команду и думаю: «Ни в коем случае нельзя задерживаться!»

С запада донесся протяжный гудок и шум приближающегося состава.

— Вперед! — кричу я, размахивая автоматом, как будто в темноте все меня видят. И опять слышу выстрелы, потом резкий призывный голос начальника штаба, находящегося где-то в хвосте колонны.

— Ура! — партизаны лавиной хлынули из темноты кустарника и, обгоняя друг друга, бросились через полотно железной дороги, ломая и разрывая проволочные заграждения, деревянные щиты, преодолевая рвы, ходы сообщения, окопы. Миновав перелесок, отряды, спускаясь по склону холма, принимали прежний походный порядок.

Перестрелка продолжалась. Приближающийся справа поезд где-то остановился, подавая протяжные гудки. Затем все стихло. Сергеевский отряд снялся с дороги и начал обгонять колонну, чтобы занять свое головное место на марше.

Ужасно хочется пить. Язык стал какой-то шершавый и колючий. В сторонку отбегают партизаны, толпятся у лужицы, поблескивающей при тусклом свете луны, поспешно успевают глотнуть несколько пригоршней воды и снова торопятся на свое место, подгоняемые хлопающими по спине вещмешками. Черпнул и я пилоткой мутной водицы. В рот попало что-то холодное и скользкое. Но все равно стало легче.

Показалось местечко Новое Село. Разведывать некогда. Отряды разворачиваются в боевые порядки и без единого выстрела тихо входят в местечко. А за ним — широкая лента Двины.

На северо-востоке застучали пулеметы — это Освейская бригада начала свой удар. Мы довольны: все пока идет хорошо. Занимаем оборону тылом к реке. Партизаны уже тащат к реке бревна, разбирают недостроенный мост, вяжут бревна в плоты. Работа спорилась: не зря тренировались перед рейдом на Свольне и Нище. Однако еще при переходе через железную дорогу бросили большой моток проволоки, а из оставшейся можно было натянуть только один канат через Двину, но и его навести не удавалось: плоты сносило течением. Было готово уже десятьплотов, а переправа не начиналась.

Решили наскоро делать весла.

И вдруг… Словно кто-то горохом сыпанул по плотам со стороны бывшей латвийской границы, застучал пулемет, потом другой, затрещали винтовочные выстрелы. Плоты были уже на середине реки, партизаны инстинктивно пригибаясь, усиленно налегали на весла. Течением сносило плоты вниз, навстречу выстрелам. Пули ложились уже совсем близко от плотов, взбивая фонтанчики воды.

— Развернуть минометы! Немедленно отбить нападение с правого фланга, подавить огонь противника! — отдаю через связного приказание начальнику штаба, уже переправившемуся на тот берег. Залегшая там цепь разведчиков привлекла огонь на себя.

Но что это такое? Высадившаяся группа девушек-партизанок отклонилась к лесу, а за ними и другие начали пятиться туда. Плоты стояли у того берега, и никто не пытался их отогнать обратно.

Произошла какая-то заминка. Откуда-то вынырнул Машеров.

— Разрешите мне…

— Действуй!

Вскоре комиссар бригады навел порядок, и плоты пошли обратно. Через некоторое время огнем с обоих берегов Двины противник был отброшен, и переправа продолжалась нормально. Десять плотов без всяких помех перевозили на тот берег партизан.

Стрельба, правда, продолжалась, но переправа уже не накрывалась вражеским огнем.

Но вот противник ударил с третьей стороны, уже за Двиной, и переправившимся сергеевцам пришлось вступить в бой. Теперь переправа находилась почти в круговой обороне.

Но основная масса людей была уже переправлена. Снимались заслоны, оставляя небольшие группы прикрытия с тыла и флангов. Затем и их мы начали последовательно перебрасывать через реку.

— Противник снялся с фланга и начал заходить с тыла, — доложил связной.

Сняв последнюю группу под командованием Владимира Щуцкого, я вместе с ней начал переправу через реку.

И тут мы увидели, как из-за возвышенности в Новом Селе начали появляться отдельные фигуры, потом группы гитлеровцев, полицейских. Они непрерывно стреляли по плотам. Но было уже поздно. Плоты спокойно приблизились к левому берегу Двины.

В отчаянии фашисты подожгли Новое Село.

А тем временем отряд имени Щорса высаживался на берег. Остальные отряды уже подходили к сборному пункту у ближайшего хутора. Перенесенное за ночь напряжение физических и нервных сил дает себя знать, и партизаны, не дожидаясь команды, тут же располагаются на привал…

Несмотря на то, что переправа с боем длилась около пяти часов, существенных потерь у нас не было.

Переправа через Двину закончилась успешно благодаря хорошей подготовке, высокой дисциплине и боеспособности всего соединения, умелым действиям командиров партизанских отрядов. Путь к Вилейке теперь был свободен. Мы еще раз сейчас и впоследствии смогли убедиться в правильности линии партии по конкретному оперативному руководству партизанским движением. Ведь именно по приказу партии мы выходили сейчас на простор маневренных действий, и это в данных условиях имело важное значение для фронта.

После часового привала, отдохнув и восстановив силы, партизанская колонна снова двинулась дальше. Удачная переправа подняла у всех настроение, слышался смех, шутки.

Когда мы проходили по селам, население рассматривало нас со смешанным чувством тревоги, удивления и радости. Женщины, подперев подбородки ладошками, перешептывались. С восхищением смотрели все на военную форму и красные звездочки на фуражках некоторых партизан. Однако на все вопросы о немцах и партизанах жители отвечали уклончиво.

— А что, дедушка, партизаны здесь бывают? — спрашиваем у одного старика.

— Да нет.

— А немцы?

— Нет.

— Неужели тут с ружьями у вас никто не ходит?

— Ходят хлопцы… А кто их знает…

— Ну, ну, какие хлопцы?

— Хлопцы… а какие — мы не знаем… Кто их знает, они немцы, ти красные, — вертелся старик смущенно, чувствуя, что проболтался.

Партизаны весело засмеялись, похлопывая старика по плечу.

— Ты не бойся, дедушка. Мы — партизаны, немцев бьем, мы свои люди.

— А я что? Я ничего… Я за Советскую власть… Война, она, сынок… плохо это, — топтался старик, пощипывая бороду.

В одной из деревень мы заночевали.

Утром меня разбудил какой то неугомонный шум. вспышки смеха, озорные выкрики. Оказывается, во дворе хаты, столпившись вокруг помначштаба, несколько партизан слушали какое-то чтиво. Выглянул и я. Все вдруг умолкли, как заговорщики, смутившись моим неожиданным появлением. Борис Львович Айзенберг поспешно спрятал листок бумаги в карман.

— Что тут происходит? — заинтересовался я.

Загадочные взгляды, смущенные улыбки, попытки перевести разговор на другое…

— Да что тут такого. Дай почитать, Борис Львович, комбригу, — потребовал Владимир Паруль.

Айзенбергу ничего не оставалось, как снова вытянуть листок.

И вот я уже читаю очередной экспромт — своеобразную пародию на «Плаванье Карла Великого» В. А. Жуковского — нашего неутомимого помначштаба. В каждой строфе метким словом, каким-то штрихом охарактеризован один из наших командиров, и довольно удачно.

ПЛАВАНЬЕ РОКОССОВЦЕВ　

Дружеский шарж　

Партизаны от души смеялись над хорошей шуткой нашего помначштаба. Еще бы! Ведь он сочинил целую поэму, да такую, в которой каждый командир метко схвачен в полном соответствии с особенностями своего характера или поведения.　

В тот же день мы мылись в бане на фольварке Бакши, где когда-то жил польский панок. Старичок-старообрядец любезно предлагал ароматные березовые веники, рассказывал нам о своем житье-бытье.　

— Нас тут много живет потомков старообрядцев, бежавших от злого патриарха в древнее время. Ох, как не любим этих пришельцев фашистов, хуже ужак. «С нами бог» — носят они на бляхах, а это ведь антихристы, выродки рода человеческого. Все ненавидят их. Вот и развелось партизанство. Здесь тоже многие точат топоры… Земля наша небогатая, а все лезут к нам с жадностью. Люди оттого наполоханные. Сами судите: что ни год, то фронты перекатываются в ту и другую сторону. Россия, кажись, стояла вечно, а после той войны заступила Польша. Вскоре панов сдуло, как песок с кручи. Потом пришли Советы. Ну, думали, теперь уже будет у нас всегда тихо. А вишь, как оно получается: не прошло и двух годов, как пришел немец… Но, сдается мне, и его скоро погонят, и навсегда…　

Погода в тот день выдалась на редкость хорошая. Солнце щедро рассыпало свои лучи, заскучавшие по земле, чтобы высушить намокшую почву. По небу проплывали небольшие клочки облаков. Смотришь на них и вспоминается родной дом…　

Слушая рассказ старика и наслаждаясь самосадом, я смотрел на зеленеющие поля и подернутый дымкой далекий лес. Впереди простирался новый край, родной, незнакомый, где уже начинались страницы другой партизанской повести.