26 августа 1937 года, Нанкин.

Утро началось рано. В шесть тридцать адъютант принёс чай из свежей заварки, поставил на поднос рядом с кроватью и тихо вышел. Чан Кайши уже не спал. Он лежал на спине, держа руки вдоль тела, и смотрел в потолок, где по белой штукатурке ползала маленькая ящерица-геккон. Ящерица остановилась, прилипла к лепнине, потом быстро юркнула в угол и исчезла. Он проводил её взглядом, потом встал, надел тапочки и прошёл в ванную комнату. Вода из крана шла тёплая, почти горячая. Он умылся, почистил зубы, причесал редкие волосы на пробор и надел серый китель без знаков различия, который носил дома.

В семь пятнадцать он уже сидел за столом в кабинете. На нём лежали обычные утренние бумаги: сводка метеослужбы (днём ожидалось тридцать шесть градусов), отчёт о ночных перемещениях японских кораблей у устья Янцзы, список лиц, которым сегодня назначены аудиенции. Он пролистал всё быстро, поставил несколько подписей там, где они были нужны, и отложил в сторону. Потом взял чистый лист и написал коротко: «Генералу Сюэ Юэ — срочно подготовить план усиления обороны по линии Ухань–Хэнъян». Сложил лист пополам, положил в конверт, запечатал личной печатью.

В восемь ноль пять дверь открылась. Вошёл помощник по безопасности Лю Чунъи. Он был выбрит, но под глазами лежали тёмные круги — видно, спал он мало. В руках у него была жёлтая папка. Он подошёл к столу, положил её сверху на конверт к Сюэ Юэ и отступил на шаг.

Чан Кайши не спешил открывать. Он взял чашку, отпил глоток остывшего чая, поставил обратно. Только потом потянулся к ней, развязал узел одним движением и открыл папку.

Семь листов. Он читал их не торопясь, как читал всегда, когда дело касалось жизни и смерти. Первый лист — фотокопия телеграммы из Шанхая, отправлена 24 августа, получена в американском посольстве в Нанкине вчера в 19:40. Подпись — «D.». Он знал, кто такой «D.». Второй лист — расшифровка той же телеграммы, уже на китайском, сделанная в отделе дешифровки. Третий и четвёртый — донесения двух агентов, работавших под прикрытием в Хэнъяне: один работал в управлении железной дороги, второй — в местном отделении «Синего общества». Пятый лист — список одиннадцати человек, замешанных в покушении. Он знал всех лично. Некоторые обедали у него дома. Шестой лист — схема маршрута поезда № 701 «Нанкин–Куньмин», с точным временем: отправление 28 августа в 23:55, прибытие в Хэнъян 29 августа в 11:37, стоянка 28 минут, отправление в 12:05. На полях чьей-то рукой карандашом приписано: «окно 11:42–11:58 — выход на перрон подтверждён». Седьмой лист — всего одна строчка с конфиденциальной информацией.

Он закрыл папку, положил её ровно по центру стола и сказал: — Поездку отменяем.

Лю Чунъи кивнул. Он ждал именно этого и ничего больше.

Чан Кайши встал, подошёл к большому окну, выходящему во внутренний двор. Там уже начиналась обычная утренняя жизнь: солдаты охраны сменились, новые чистили винтовки, сидя на корточках под деревом гинкго; повар из кухни нёс корзины с только что купленными овощами; где-то лаяла собака, которую держали для охраны склада. Он смотрел на всё это несколько минут, потом вернулся к столу.

— Официальное сообщение готово?

— Да, генерал. Текст согласован с доктором Ваном и пресс-службой. «По причине внезапного недомогания…» и так далее. Можем выпустить в полдень.

— Выпускайте в шестнадцать ноль-ноль. Пусть сначала все газеты получат обычные материалы дня. А потом — это. Чтобы не выглядело поспешным.

— Слушаюсь.

Чан Кайши снова открыл папку, вынул лист со списком одиннадцати фамилий. Прочитал ещё раз, медленно. Потом взял красный карандаш и рядом с фамилией под номером три поставил маленький крестик. Рядом с номером семь — галочку.

— Завтра в девять утра начинаем вызовы. По одному. По пятнадцать минут на каждого. Никаких записей, никаких секретарей. Тет-а-тет.

— Понял.

— Поезд всё равно пойдёт по маршруту. По тому же расписанию. Вагоны те же, охрана та же. Только вместо меня поедет полковник Хуан. В Куньмине его встретит Чэнь Чэн. Всё остальное — как планировали: оркестр, флаги, фотографы. Нельзя отменять мероприятия, даже если лично я не еду.

Лю Чунъи чуть приподнял бровь — едва заметно.

— Хэнъян?

— В Хэнъяне — всё по плану усиления. Двойной наряд полиции. Всех подозрительных — задерживать. Стрелочника, который три года работает на той ветке, — снять с дежурства сегодня же. Отправить в отпуск за свой счёт. Старуху, что торгует семечками, — тоже убрать. Мальчишку-телеграфиста — перевести на другую линию. Тихо. Без шума.

Лю Чунъи быстро записывал в блокнот.

Чан Кайши продолжал: — Деньги, которые пришли из Гонконга на прошлой неделе, — надо проследить весь их путь. Каждую банкноту. Кто вносил, кто снимал, кто передавал. Через три дня доложите.

— Слушаюсь.

— И последнее. С этого момента никто из этих одиннадцати не покидает Нанкин без моего личного разрешения. Ни под каким предлогом. Даже если мать умрёт. Даже если жена родит. Понятно?

— Понятно.

Чан Кайши закрыл папку, положил сверху конверт к Сюэ Юэ и подвинул всё к краю стола — знак, что разговор окончен.

Лю Чунъи взял папку, поклонился и вышел.

Дверь закрылась. Чан Кайши остался один.

Он снова подошёл к окну. Во дворе теперь поливали газон — двое солдат тянули длинный шланг, вода била сильной струёй, поднимая мелкую пыль. Он смотрел на них долго. Потом вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать от руки:

«Дорогой брат Чжоу, по состоянию здоровья вынужден отложить нашу встречу в Куньмине. Надеюсь на Ваше понимание. Всё, что мы обсуждали, остаётся в силе. Самолёты прибудут вовремя. Пилоты уже в пути. Мы не отступим ни на шаг. С братским приветом, Чан»

Он перечитал, подписал, сложил в конверт, написал адрес: «Господину Чжоу через надёжного человека». Позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант.

— Это — доставить сегодня же. Лично в руки.

Адъютант взял конверт и вышел.

Чан Кайши сел, откинулся в кресле и впервые за утро позволил себе закрыть глаза на несколько секунд. Потом открыл их, взял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло, майор Ван? Да, это я. Подготовьте машину через час. Поедем в госпиталь навестить раненых из 87-й дивизии. Да, без объявления. Только охрана. И никаких фотографов.

Он положил трубку.

В 10:40 он уже ехал по городу в закрытом «Бьюике». На заднем сиденье лежала простая коробка с фруктами — персики и груши, купленные утром на рынке. Он сам их выбрал. В госпитале он прошёл по палатам, пожимал руки, спрашивал имена, откуда родом, сколько лет служат. Один лейтенант из Хунани, без ноги, попросил автограф на гипсе. Чан Кайши подписал: «Выздоравливайте скорее. Родина гордится вами». Лейтенант заплакал. Чан Кайши положил ему руку на плечо и постоял так минуту.

В 12:30 он вернулся во дворец. Пообедал один — рисом, варёной рыбой и овощами на пару. После обеда лёг на диван в малом кабинете и поспал сорок минут. Проснулся он сам, без будильника.

В 14:00 принял министра финансов Кун Сянси. Говорили о новом займе у американцев. Кун был в отличном настроении — процентная ставка оказалась ниже ожидаемой. Чан Кайши поздравил, подписал бумаги и отпустил его.

В 15:30 провёл совещание с начальниками штабов.

В 17:00 по радио и в вечерних газетах вышло сообщение о его «внезапном недомогании». Всё было точно, как он просил: без лишних деталей, спокойно, буднично.

В 18:30 он ужинал с женой и детьми. Мадам Чан спрашивала, правда ли он болен. Он улыбнулся и сказал: — Просто устал. Ничего серьёзного.

Дети рассказывали, что видели сегодня в городе, как американские матросы покупали мороженое, как по Нанкин-роуд прошёл отряд с новыми пулемётами. Он слушал и кивал.

В 20:00 он поднялся к себе. В кабинете уже горел только настольный светильник. Он сел, открыл сейф, достал толстую чёрную тетрадь, в которой вёл личные записи. Открыл на чистой странице и написал аккуратным почерком:

«26 августа 1937 г. Получил предупреждение о покушении 29 августа в Хэнъяне. Поездка отменена. Начинаю чистку. Главное — сохранить спокойствие и не показать вида. Враг думает, что держит меня за горло. Пусть думает дальше. Я переживу их всех.»

Он закрыл тетрадь, положил обратно в сейф, запер на ключ.

Потом подошёл к окну. На улице уже совсем стемнело. Вдалеке светились огни казарм где-то у Пурпурной горы. Он стоял так долго, пока не услышал, как во дворе сменилась охрана.

Он выключил свет, прошёл в спальню, разделся и лёг. Впервые за много недель он спал без снотворного и проснулся на рассвете бодрым.

А в это время на западной окраине, в той же заброшенной рисовой сушилке, пятеро человек собрались снова — уже вчетвером. Молодой в студенческой куртке не пришёл. Его арестовали накануне вечером у Северного вокзала — проверяли документы, нашли фальшивый студенческий билет, обыскали, нашли письмо без адреса. Сейчас он сидел в подвале на улице Сюйфу-лу и молчал, сколько бы его ни били.

Оставшиеся четверо сидели в темноте и молчали тоже. Синяя рубаха развернул ту же «Чжунъян жибао» с сообщением о болезни.

— Он всё знает, — сказал он тихо.

Шляпа кивнул.

Седой спросил: — Что дальше?

Синяя рубаха сложил газету аккуратно и спрятал за пазуху.

— Дальше ждём. Он выйдет. Рано или поздно выйдет.

Они посидели ещё немного и потом разошлись по одному.

На улице уже светало. Где-то далеко пропел петух. Нанкин просыпался, не подозревая, что сегодня ночью в городе стало на одного предателя меньше, а генерал — на один шаг ближе к тому, чтобы пережить всех, кто хотел его смерти.

* * *

28 августа 1937 года.

Мумбаи проснулся без единого выстрела. Последний хлопок винтовочного затвора отзвучал ещё в ночь на 26-е где-то у Калбадеви, когда патруль гуркхов разогнал толпу подростков, пытавшихся поджечь склад хлопка. С тех пор стояла тишина. На Грант-роуд женщины выметали осколки стёкол, мужчины досками заколачивали витрины, а мальчишки собирали латунные гильзы и продавали их старьёвщикам по две пайсы за десяток. Над городом висела белёсая дымка: пожары потушили, но запах горелой древесины всё ещё стоял в воздухе.

На самой северной окраине, за последними домами Махима, где начинались пальмы, каналы и рисовые чеки, стоял небольшой дом из красного кирпича с плоской крышей и широкой верандой. Его построил ещё отец Мохаммеда Исмаила в 1908 году, когда здесь было чистое поле и до ближайшего трамвая надо было идти пешком два часа. Теперь трамвай № 8 останавливался в пяти минутах ходьбы, но дома всё равно стояли редко. Во дворе росли три старых манговых дерева, был колодец с деревянным воротом, несколько горшков с базиликом и кинзой. На верёвке сохли детские рубахи и длинные женские шаровары, выстиранные на рассвете. В углу двора стояла новая ручная помпа — муниципалитет провёл воду только в июне, и теперь колодец использовали только для полива.

Мохаммед Исмаил, мужчина сорока пяти лет с аккуратной седой бородой и миндального цвета глазами, проснулся с первыми лучами. Он совершил фаджр-намаз в маленькой комнатке, где у него хранился старый Коран в зелёном бархате и лежали два молельных коврика. Потом вышел во двор, поднял ведро ледяной воды, умылся, надел чистую белую курту и серые штаны. Фатима уже хлопотала на кухне: жарила мягкие ромали роти, варила густое манговое ласси, резала спелые альфонсо, которые сосед-фермер принёс вчера в обмен на отрез хлопка. Дети ещё спали: старшая Зейнаб — на крыше, средняя Амина и младший Хасан — в большой кровати под москитной сеткой.

К десяти утра всё было готово. Мохаммед Исмаил сам вынес во двор низкий деревянный столик, постелил два толстых хлопковых коврика, расставил посуду: два больших глиняных кувшина — один с ледяной водой, второй с манговым ласси, блюдо со свежими роти, мёд в маленькой медной мисочке, нарезанное манго, солёные кешью, финики, острый ачар из зелёного манго и ещё тарелку с домашним педие, которое Фатима сделала к празднику. Она вышла, поздоровалась с пришедшим гостем, прикрыв лицо концом сари, и снова исчезла в доме.

Гость появился ровно в одиннадцать тридцать. Он шёл пешком от конечной трамвая — высокий, прямой, в ослепительно белой курта-пайджаме и простой вязаной белой шапочке. На ногах у него были простые кожаные сандалии. Под мышкой он нёс свёрток, завязанный голубой тканью. Когда-то его звали Чарльз Генри Бриджес, капитан 1-го батальона Королевского суссекского полка, награждённый Военным крестом за Месопотамию и раненый под Амьеном в 1918-м. Десять лет назад, в июле 1927 года, в маленькой мечети близ Лахора он произнёс шахаду перед старым имамом и стал Абдул Хаким ибн Абдуллах. С тех пор он не возвращался в Англию ни разу.

Мохаммед Исмаил вышел встречать его к воротам.

— Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух, брат Хаким! Давно жду. Заходи скорее, а то солнце сегодня особенно злое.

— Ва алейкум ассалам, брат Исмаил. Спасибо, что позвал. После всего, что было в июле, я думал, люди вообще перестанут ходить друг к другу. На дороге люди устроили два пикета, но пропустили.

Они обнялись и прошли во двор. Сели на коврики лицом друг к другу. Дети выглянули из-за двери, поздоровались шёпотом и убежали кормить голубей.

Мохаммед Исмаил налил ласси в высокие медные стаканы.

— Пей первым. Манго альфонсо, самые сладкие в этом году. Твоя жена как? Седьмой месяц пошёл, тяжело, наверное?

— Седьмой, брат. Ноги отекают, но держится. Доктор из госпиталя Кама сказал: всё хорошо, иншааллах, сын будет. Мы уже имя выбрали — Юсуф. А старшие: одна читает суры, другая поёт нашиды, когда мать отдыхает.

Мохаммед Исмаил улыбнулся.

— Машаллах. Юсуф — хорошее имя. Пророк был терпеливым и красивым. Пусть твой сын будет таким же. А ты сам как? Вижу, глаза светятся. Что-то случилось хорошее?

Абдул Хаким положил свёрток на коврик, развязал ткань — внутри лежали свежие лепёшки из печи на Мухаммед Али-роуд.

— Случилось. Вчера подписал бумаги у нотариуса. Дом на Джуху-Бич теперь мой. Тот самый, с кокосовыми пальмами и верандой к морю. Продавец — парс Дара Мехта — уезжает в Карачи к сыну. Отдал за двенадцать тысяч. Я забрал все сбережения с двадцать девятого года, добавил приданое жены, занял немного у тестя. Теперь дом наш. Через месяц-два переезжаем.

Мохаммед Исмаил хлопнул в ладоши, рассмеялся.

— Мубарак! Мубарак, брат! Наконец-то! Десять лет ты скитался по съёмным комнатам. Помню, как ты пришёл ко мне в лавку в марте, выбирал ткань на занавески и говорил: «Хочу свой дом, чтобы дети бегали босиком по песку, чтобы жена дышала морским воздухом». Аллах услышал.

Абдул Хаким отломил роти, обмакнул в мёд.

— Услышал. Теперь у меня будет место, где я умру, иншааллах. В Англию я не вернусь. Там меня ничего не ждёт: мать умерла в восемнадцатом, отец — в двадцатом, брат погиб на Сомме. Пенсия тридцать фунтов — здесь богатство, а там на неделю хватит. Мой дом здесь.

Мохаммед Исмаил кивнул, глядя на манговые деревья.

— А помнишь, как ты пришёл к нам в мечеть в первый раз? В марте двадцать седьмого, сразу после демобилизации. В военной форме, с тростью, хромал ещё после ранения. Все думали: очередной англичанин пришёл нас проверять. А ты сел в последний ряд и до конца намаза не встал. Потом подошёл к имаму и попросил научить шахаде.

Абдул Хаким улыбнулся, вспоминая.

— Помню. Я тогда уже полгода читал перевод Корана, который купил в книжной лавке на Эльфинстон-стрит. Сначала просто из любопытства — хотел понять, почему мои солдаты-мусульмане так спокойно идут на смерть. Потом понял: я ищу то, чего в англиканской церкви никогда не было. В Лахоре я жил у одного афганского торговца, он дал мне почитать Коран на урду. И всё. В июле двадцать седьмого я пришёл в мечеть и сказал имаму: «Я хочу стать мусульманином». Он спросил: «Ты уверен? Это навсегда». Я ответил: «Я и так уже десять лет мёртв внутри. Дайте мне жить».

Мохаммед Исмаил налил ещё ласси.

— Многие не поверили. Думали, что ты шпион. Даже когда ты имя сменил и женился на местной девушке, всё равно шептались. А ты не оправдывался. Просто жил. Учил детей в медресе, читал хутбы по пятницам, когда имам болел. Теперь уже никто не вспоминает, что ты был сахибом.

Абдул Хаким пожал плечами.

— Пусть вспоминают. Мне не стыдно. Я был офицером Его Величества, я честно служил. Но когда я понял, что служу неправде, я ушёл. И нашёл правду здесь. Теперь я дома.

Они помолчали. Дети во дворе кормили голубей остатками хлеба. Ветер шевельнул листья манго.

Мохаммед Исмаил отставил стакан.

— Скажи мне, брат Хаким, ты ведь знаешь их изнутри. Ты носил их мундир, получал их приказы, пил с ними виски в клубах. Скажи честно: они здесь навсегда? Британцы уйдут когда-нибудь, или мы до конца времён будем жить под их сапогом?

Абдул Хаким медленно вытер пальцы о край коврика.

— Не навсегда. Очень скоро их здесь не будет. Я не надеюсь и не мечтаю. Я знаю. Через семь, максимум десять лет от Британской Индии останется только название в учебниках. Они уйдут сами. Тихо. Просто соберут чемоданы и уплывут на своих кораблях.

Мохаммед Исмаил прищурился.

— Откуда такая уверенность? Империя ведь огромная. Они правят от Канады до Австралии. Флот, самолёты, танки. Они победили кайзера, победят и Геринга, если война случится. Кто заставит их уйти из Индии? Ганди? Джинна? Мы сами?

Абдул Хаким покачал головой.

— Никто не заставит. Они уйдут, потому что больше не смогут платить. В июне я пил чай с одним человеком из секретариата вице-короля — мы вместе служили в Пешаваре. Он уже пьёт больше, чем раньше, и говорит, что в Лондоне считают Индию убыточной. Каждый год мы стоим им пятьдесят миллионов фунтов, а приносим тридцать. Две сотни тысяч солдат, тысяча чиновников, тысячи километров железных дорог, которые надо охранять. А в Европе война на пороге. Деньги нужны на танки и самолёты, а не на содержание сипаев и полицейских. Они уже готовят план ухода: сначала провинциальные правительства, потом ещё уступки, потом помашут рукой — прощайте.

Мохаммед Исмаил задумчиво пожевал финик.

— То есть всё, что было в июле — расстрелы, пожары, кровь на Грант-роуд — это их последние судороги?

— Именно. Они бьют, потому что боятся. А когда человек боится, он становится жестоким. Но страх не держит империи. Даже в «Яхт-клубе» молодые офицеры уже записывают детей в школы в Англии. Некоторые продают лошадей и мебель парсам за полцены. Другие просто пьют и молчат.

Мохаммед Исмаил посмотрел прямо.

— А что будет после? Мы готовы править самостоятельно? Конгресс и Лига уже дерутся за каждый голос. В Пенджабе сикхи требуют своё. В Бенгалии кричат о независимом государстве. Я боюсь, брат, что, когда они уйдут, мы начнём резать друг друга.

Абдул Хаким помолчал, глядя на детей.

— Будет тяжело. Кровь ещё прольётся. Но лучше кровь, чем чужой сапог на горле. Я видел Афганистан без англичан. Видел Египет после двадцать второго года. Они спорят, дерутся, но дышат свободно. И мы будем дышать. Главное — не дать разделить нас окончательно. Я верю, что Аллах не допустит полного раскола.

Мохаммед Исмаил поднял стакан.

— Да будет так. За твой новый дом на Джуху. За твоих детей. И за то, чтобы мы дожили до дня, когда в гавани Мумбаи не будет ни одного британского флага.

Абдул Хаким поднял свой.

— Аминь. И за то, чтобы мы сами не подняли вместо него флаг ненависти.

Они выпили. День тянулся долго, жарко и удивительно спокойно. Где-то далеко стучали молотки — чинили крыши. Дети смеялись. Голуби ворковали. В воздухе стоял запах манго, мёда и близкого моря.