Тот же тёплый субботний день продолжался на Парк-авеню. Солнце клонилось к западу, но свет его ещё ярко освещал фасад отеля «Уолдорф-Астория». Высокая башня в стиле ар-деко отбрасывала длинную тень на улицу, а гранит и терракота фасада мягко золотились в лучах. У главного входа, где швейцары в красных ливреях с золотыми галунами открывали двери прибывающим автомобилям, движение не прекращалось ни на минуту. Длинные лимузины подъезжали один за другим, жёлтые такси с шашечками останавливались с коротким сигналом клаксона, грузовики с товарами для ближайших магазинов проезжали мимо.

Среди этой обычной городской суеты стоял мужчина среднего роста в лёгком сером пальто и шляпе с опущенными полями. Он держался в стороне, у края тротуара, прямо напротив главного входа в отель, делая вид, что читает газету «Нью-Йорк Таймс», сложенную в руках так, чтобы заголовки были видны прохожим. Газета была свежей — утренний выпуск с крупными буквами о речи Рузвельта в Чикаго, о биржевых котировках, о ситуации в Европе и Азии, — но он редко поднимал взгляд на страницы. Вместо этого он внимательно наблюдал за вращающимися дверями отеля и за автомобилями, подъезжающими к подъезду.

Первым он заметил Герберта Кларка Гувера. Чёрный «Паккард» с хромированными деталями плавно остановился у тротуара ровно около одиннадцати утра. Шофёр в униформе вышел, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Бывший президент вышел, кивнул швейцару, который приветствовал его по имени, и направился к входу широким, уверенным шагом. Мужчина в пальто опустил газету чуть ниже уровня глаз, достал из внутреннего кармана небольшой фотоаппарат — компактный «Лейка» с объективом, который позволял снимать незаметно на расстоянии. Он поднял аппарат к лицу, прицелился через видоискатель и сделал серию снимков подряд: Гувер выходит из машины, Гувер на фоне фасада, Гувер в момент, когда он проходит через вращающиеся двери. Затвор работал почти бесшумно, плёнка продвинулась с лёгким щелчком, и никто вокруг не обратил внимания — ни швейцары, ни прохожие, ни водители. Гувер исчез в ярко освещённом вестибюле, а мужчина снова поднял газету, как будто просто перевернул страницу.

День тянулся медленно. Солнце постепенно перемещалось по небу, тени от небоскрёбов удлинялись и ползли по асфальту. Парк-авеню заполняли потоки машин. Мужчина в пальто не уходил с выбранного места. Он переминался с ноги на ногу, иногда отходил на несколько шагов к ближайшему киоску за пачкой сигарет «Лаки Страйк» или стаканом газированной воды от уличного торговца, но всегда возвращался на ту же точку, откуда открывался лучший обзор на вход.

Около двух часов дня появился Роберт Элкингтон Вуд. Длинный чёрный «Кадиллак» подъехал аккуратно к тротуару и остановился точно у красной ковровой дорожки. Шофёр вышел, открыл дверь. Вуд вышел, обменялся несколькими словами со швейцаром, который явно знал его и помог с небольшим чемоданом, и направился к входу. Мужчина в пальто снова опустил газету, поднял фотоаппарат. Несколько быстрых кадров — профиль Вуда на фоне машины, полный фас у дверей, момент, когда он проходит внутрь. Плёнка продвинулась, аппарат вернулся в карман. Вуд скрылся за стеклянными дверями, а мужчина продолжил наблюдение.

Он ждал дальше. Время шло неспешно. Он прошёлся по кварталу, купил хот-дог у уличного торговца с тележкой — с горчицей и морковкой, — съел его стоя, прислонившись к фонарному столбу в двадцати шагах от отеля. Солнце грело приятно сквозь лёгкое пальто, осенний воздух был чистым. Прохожие сновали мимо.

Около трёх часов дня приехал Роберт Тафт. Чёрный «Шевроле» остановился у входа. Тафт вышел, кивнул швейцару, отказался от помощи с багажом и вошёл в отель. Мужчина в пальто повторил уже отработанную процедуру: газета вниз, аппарат вверх, серия снимков. Тафт на фоне фасада отеля, Тафт у вращающихся дверей, Тафт в профиль на ступенях. Все трое теперь были внутри здания. Мужчина удовлетворённо сложил газету, убрал фотоаппарат в карман и остался на месте, продолжая наблюдать.

Часы тянулись дальше. День плавно переходил в вечер. Солнце село за горизонтом небоскрёбов, небо окрасилось в оранжевые и фиолетовые тона, а потом быстро потемнело. Огни на Парк-авеню зажглись рано: фонари вдоль улицы, витрины магазинов, фасады зданий осветились мягким электрическим светом. Отель «Уолдорф-Астория» сиял особенно ярко: огромные окна вестибюля горели золотом, хрустальные люстры внутри отражались в стёклах, вывеска над входом светилась неоном. Гости продолжали приходить и уходить: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в рестораны отеля, бизнесмены после встреч, туристы с фотоаппаратами. Лимузины подъезжали, такси отъезжали, швейцары открывали двери без остановки.

Мужчина стоял на месте весь день и вечер, иногда прогуливаясь по кварталу медленно, чтобы не привлекать внимания полицейского на углу или любопытных прохожих, но всегда возвращаясь на исходную позицию. Он купил ещё одну газету — вечерний выпуск «Дейли Ньюс». Ноги устали от долгого стояния, но он не садился — ближайшие скамейки были слишком далеко и не давали нужного обзора.

Когда город за окнами полностью погрузился в ночь, огни Манхэттена мерцали внизу сплошным морем — рекламы на Таймс-сквер вдалеке, фонари на мостах через Ист-Ривер, окна тысяч квартир и офисов. Гувер, Вуд и Тафт наконец завершили встречу, пожали руки и разошлись.

Мужчина в пальто, всё ещё стоявший напротив, поднял аппарат и сделал несколько ночных снимков.

Теперь все трое уехали. Мужчина подождал ещё четверть часа, наблюдая за входом на случай, если кто-то ещё выйдет из того же люкса или появится неожиданный гость. Ничего. Только обычные поздние посетители отеля. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот в тёмной кожаной обложке. Открыл его под светом ближайшего уличного фонаря, достал карандаш и сделал несколько аккуратных записей.

Время приближалось к полуночи. Парк-авеню почти опустела: редкие такси проезжали мимо, пешеходов почти не было. Мужчина в лёгком сером пальто и шляпе повернулся и пошёл в сторону ближайшей станции метро. Он выбрал линию, ведущую через мост в Бруклин. По пути, на углу Лексингтон-авеню, зашёл в небольшой круглосуточный магазинчик — один из тех, что работали для ночных работников и поздних гостей. Купил шесть бутылок пива местного производства — обычного лагера в коричневых бутылках. Кассир, пожилой итальянец, завернул их в плотный бумажный пакет. Мужчина оплатил покупку, кивнул и вышел.

Метро в этот час было почти пустым. Поезд пришёл через несколько минут, вагоны были освещённые, но с редкими пассажирами — тут ехали ночные официанты, уборщики, несколько пар, возвращающихся из театров. Он сел в полупустой вагон, поставил пакет на сиденье рядом. Поезд прогрохотал по туннелю под Ист-Ривер, выехал на эстакаду в Бруклине. Он доехал до своей станции без пересадок, вышел на платформу и поднялся по лестнице на улицу.

Ночь в Бруклине была тихой. Улицы в этом рабочем районе освещались редкими фонарями, дома представляли собой старые кирпичные многоквартирные здания с пожарными лестницами снаружи. Он прошёл знакомым маршрутом четыре квартала, поднялся по наружной лестнице в свой дом и открыл дверь квартиры на третьем этаже.

Квартира была скромной и уютной: одна большая комната, служившая и гостиной, и столовой, с кухней в углу, отдельная маленькая спальня, ванная за дверью. Мебель простая, но удобная — деревянный стол у окна, несколько стульев, старый диван, книжная полка с несколькими томами, радиоприёмник на отдельной полке рядом с окном. Окна выходили на тихую улицу, лёгкие занавески колыхались от сквозняка. Он закрыл дверь на замок, снял пальто и шляпу, повесил на вешалку у входа. Поставил бумажный пакет с пивом на кухонный стол, достал открывалку из ящика.

Включил радио. Старый приёмник «Филко» нагрелся быстро, он покрутил ручку настройки, прошёл сквозь помехи и нашёл позднюю программу классической музыки на WNYC. В этот час транслировали запись симфонического концерта. Звучала Четвёртая симфония Брамса, медленная часть — анданте модерато, струнные мягко вели главную мелодию, деревянные духовые добавляли тёплые оттенки. Он открыл первую бутылку пива, сделал глоток — холодное, с лёгкой горчинкой, освежало после долгого дня на ногах.

Сел в глубокое кресло у окна, поставил бутылку на небольшой столик рядом. Музыка лилась из динамика: оркестр играл уверенно, скрипки вели тему, потом вступили виолончели с глубоким звучанием. Он откинулся в кресле, расслабился, слушая мелодию. День был длинным, но всё прошло по плану. Он допил первую бутылку медленно, открыл вторую. Радио продолжало: после Брамса диктор тихо объявил Концерт для фортепиано с оркестром № 21 Моцарта, знаменитую медленную часть — анданте в фа мажоре.

Он встал, подошёл к столу в центре комнаты, достал блокнот из кармана снятого пальто. Разложил его под светом настольной лампы с зелёным абажуром. Перелистал страницы с сегодняшними записями, сделанными на улице, добавил несколько деталей. Закончил, закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола, под стопку других бумаг.

Вернулся в кресло у окна. Открыл третью бутылку пива. Музыка снова полностью захватила его внимание — теперь на радио звучала соната Бетховена для скрипки и фортепиано, соло скрипки пело мелодию чисто и выразительно, фортепиано мягко аккомпанировало. Он сидел, глядя в окно на тёмную улицу внизу: редкие машины медленно проезжали мимо, одинокий пешеход прошёл под фонарём, где-то лаяла собака. Пиво оставалось прохладным, музыка успокаивающей.

Он наслаждался этим тихим моментом после долгого дня. Диктор объявил следующую запись — что-то из Чайковского. Он сделал последний глоток из третьей бутылки, поставил её рядом с остальными. Музыка продолжала играть, ночь в Бруклине была спокойной и тихой, и он просто сидел и слушал до конца передачи.

* * *

Воскресенье, 26 сентября 1937 года, началось для него тихо и размеренно. Солнце поднялось над Бруклином позже обычного, его лучи пробивались сквозь тонкие занавески и ложились на пол длинными светлыми полосами. Он проснулся без будильника около девяти утра, полежал несколько минут в постели, глядя на потолок с лёгкими трещинами и паутиной в углу, которая едва заметно колыхалась от утреннего сквозняка. Потом встал, прошёл босиком в ванную комнату, умылся холодной водой из крана, тщательно побрился старой безопасной бритвой, вставив новое лезвие. В маленьком зеркале над раковиной отразилось привычное лицо среднего возраста — гладко выбритое, с короткими тёмными волосами, которые он аккуратно причесал на прямой пробор влажным гребнем.

Вернувшись в основную комнату, он открыл окно, впуская свежий осенний воздух. Улица внизу уже оживала: слышны были голоса детей, выбежавших играть, стук мяча о стену дома напротив, шаги женщин, идущих в ближайшую булочную. Он зажёг газовую конфорку на кухне, поставил чайник и небольшой эмалированный кофейник. Пока вода нагревалась, достал из шкафа жестяную банку с молотым кофе, насыпал две полные ложки в кофейник, залил кипятком из чайника. Аромат свежесваренного кофе быстро распространился по квартире.

Он сел за деревянный стол у окна, открыл блокнот с записями предыдущего дня и ещё раз пробежал глазами строки. Всё совпадало, ничего не упущено. Он удовлетворённо закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола под стопку чистых листов бумаги.

Кофе был готов. Он налил себе полную чашку, добавил немного молока из стеклянной бутылки, которую оставил с вечера на подоконнике — там было достаточно прохладно, чтобы молоко сохранилось свежим. Рядом положил кусок вчерашнего хлеба, намазал его тонким слоем масла из блюдечка и ложкой клубничного джема из банки. Завтрак получился простым, но сытным. Он ел неспешно, глядя в окно на воскресный Бруклин: машины проезжали редко, люди шли в церкви в лучших костюмах, кто-то выгуливал собаку, дети катались на самокатах по тротуару.

Допив кофе и вымыв чашку в раковине, он прошёл в маленькую кладовку за кухней — своё фотолабораторное помещение. Там стоял невысокий столик с увеличителем, несколько пластиковых ванночек, бутылки с проявителем и фиксажем, красная лампа на шнуре. Он надел тонкие резиновые перчатки, достал из кармана плаща вчерашнюю кассету с плёнкой. Работал неспеша и аккуратно: сначала проявил негатив в тёмной ванночке, осторожно покачивая её, потом промыл плёнку под струёй воды из крана, зафиксировал в другой ванночке, снова промыл и повесил сушить на бельевой верёвке, натянутой над ванной.

Пока плёнка сохла, он вернулся в комнату, сел в кресло и взял вчерашнюю газету, пролистал страницы с новостями о Европе, о речи президента, о биржевых котировках. Время шло медленно, солнце поднималось выше, освещая комнату ярче. Когда плёнка полностью высохла, он вернулся в кладовку, включил красную лампу и внимательно осмотрел негатив на свету. Кадры получились отличными: Гувер у чёрного «Паккарда», Вуд на красной ковровой дорожке, Тафт на ступенях отеля — все лица чёткие, узнаваемые, фон с фасадом «Уолдорф-Астории» в деталях.

Он зарядил увеличитель, отпечатал по три-четыре копии каждого важного кадра на матовой фотобумаге размером десять на пятнадцать сантиметров. Проявлял отпечатки в той же последовательности: проявитель, стоп-ванна, фиксаж, промывка. Потом повесил листы сушить на ту же верёвку. Пока они сохли, он прибрал столик, вымыл ванночки, вытер руки. Когда отпечатки стали полностью сухими, он разложил их на столе под обычной лампой с зелёным абажуром, внимательно осмотрел каждый. Всё было идеально — контраст хороший, резкость отличная, даже ночные кадры с подсветкой отеля вышли ясными.

Отобрал двенадцать лучших снимков, сложил их аккуратной стопкой, вложил в большой конверт из плотной коричневой бумаги, запечатал клапан. Конверт положил в старый чёрный кожаный портфель с потёртыми углами и латунными замками. Туда же добавил блокнот и карандаш. Закрыл портфель и поставил его у входной двери.

Оделся он просто и удобно: тёмные брюки, белая рубашка с длинным рукавом, лёгкий серый пиджак, тот же плащ, что носил вчера. Шляпу решил не надевать — день обещал быть тёплым. Посмотрел на настенные часы с маятником — стрелки показывали одиннадцать. Пора выходить. Он запер квартиру на два оборота ключа и спустился по узкой деревянной лестнице на улицу.

Бруклин в воскресенье казался особенно спокойным. Машины ехали редко, тротуары были почти пустыми, только изредка проходили семьи, направляющиеся в церковь, или одиночки с газетами под мышкой. Он прошёл знакомым маршрутом до ближайшей станции метро, купил жетон в деревянной будке у кассира и спустился по ступеням на платформу. Поезд пришёл быстро, серебристые вагоны с деревянными сиденьями в этот час были полупустыми. Он сел у окна, поставил портфель на колени.

Поезд тронулся, прогрохотал по эстакаде над улицами Бруклина, открывая вид на крыши домов и дымовые трубы. Потом нырнул в туннель под Ист-Ривер, свет в вагоне стал жёлтым от ламп. Он смотрел в окно на мелькающие огни туннеля, на отражения пассажиров в стекле. На следующей крупной станции пересел на линию, идущую в нижний Манхэттен, к району порта.

Вышел на станции, где воздух уже ощущался по-другому — с солёным привкусом реки, запахом угля и рыбы от ближайших доков. Улицы здесь были шире, вдоль тротуаров стояли грузовики с открытыми кузовами, матросы в тельняшках шли группами, переговариваясь. Он прошёл несколько кварталов пешком, мимо небольших баров и кафе, где уже сидели люди за утренним кофе или пивом.

Забегаловка «Harbor Diner» находилась на углу узкой боковой улицы — это было низкое кирпичное здание с большой стеклянной дверью и выцветшей вывеской над входом. Колокольчик над дверью звякнул, когда он вошёл около половины первого. Внутри было уютно и просто: длинная стойка с высокими табуретами, несколько столиков у окон с клетчатыми клеёнками, на стенах старые плакаты с океанскими лайнерами и реклама сигарет «Camel». За стойкой работал хозяин — полный мужчина в белом фартуке, протирающий стаканы полотенцем. В зале сидело немного народу: двое докеров ели яичницу с беконом, одинокий матрос листал газету за чашкой кофе.

Другой мужчина уже ждал за дальним столиком у окна — спиной к стене, лицом к входу, как всегда. Выше среднего роста, в тёмном костюме с галстуком, волосы аккуратно зачёсаны назад, на пальце серебряный перстень. Перед ним стояла почти пустая чашка кофе и тарелка с крошками от тоста. Когда вошедший приблизился, он слегка кивнул в приветствие.

Первый мужчина сел напротив, поставил портфель на свободный стул рядом. Хозяин подошёл к столику, спросил заказ. Он попросил чёрный кофе и свежую булочку с маслом. Хозяин кивнул, ушёл к стойке. Пока ждали заказ, оба молчали, глядя в окно на проезжающие грузовики и редких прохожих. Кофе принесли быстро — в толстой белой чашке, горячий, с лёгким паром. Булочку — на маленькой тарелке, с кусочком масла отдельно.

Только когда хозяин отошёл за стойку, первый мужчина достал из портфеля конверт, положил его на стол и пододвинул ближе ко второму. Тот взял конверт, аккуратно открыл, вынул фотографии одну за другой. Разложил их на столе ровным рядом, пододвинул ближе к оконному свету. Осматривал каждую внимательно: Гувер у машины, Вуд у входа, Тафт на ступенях, ночные кадры отъезда. Перебирал снимки медленно, иногда возвращался к предыдущим, сравнивал детали.

Закончив, он сложил фотографии обратно, запечатал конверт, убрал его во внутренний карман пиджака. Затем достал из другого кармана пачку долларовых купюр, перетянутую резинкой. Отсчитал десять десяток — ровно сто долларов — и положил аккуратной стопкой перед первым мужчиной. Тот взял деньги, быстро пересчитал и убрал в карман брюк.

Второй мужчина довольно кивнул, уголки губ слегка приподнялись. Произнёс несколько коротких слов благодарности. Первый кивнул в ответ, отпил глоток кофе. Они посидели ещё несколько минут в молчании, допивая кофе. Булочку он съел только наполовину, оставил остаток на тарелке. Второй мужчина закончил раньше, встал, оставил на столе несколько монет за свой заказ и вышел из забегаловки.

Первый остался один за столиком. Допил кофе неспешно, глядя на улицу. Посидел ещё немного, потом встал, оставил доллар на столе и вышел на свежий воздух.

Он вернулся к станции метро и спустился на платформу. Поезд пришёл через пару минут. На этот раз он поехал в противоположном направлении — через весь Манхэттен на север, в Бронкс. Пересадка была на большой центральной станции, где платформы кишели людьми даже в воскресенье.

Поезд в Бронкс оказался длинным, с деревянными скамьями и медленно вращающимися вентиляторами под потолком. Он ехал у окна, глядя на проносящиеся кварталы: высокие дома Манхэттена сменялись мостами через Гарлем-Ривер, потом появились более низкие здания Бронкса, парки с пожелтевшими деревьями, широкие проспекты.

Он вышел на станции в южной части Бронкса, где улицы были прямыми и ровными, с рядами краснокирпичных домов и магазинами на первых этажах. Воздух здесь был чище, чем у порта, с лёгким запахом осенних листьев. Он прошёл несколько кварталов пешком, мимо аптеки с яркой вывеской, мимо маленькой булочной, откуда доносился запах свежего хлеба, мимо пустыря, где группа мальчишек играла в бейсбол.

Цветочный магазин «Rose’s Flowers» находился на углу одной из главных улиц — небольшое помещение с широкой витриной, полностью заставленной букетами и горшками с комнатными растениями. Над входом висела деревянная вывеска с выцветшими буквами, дверь была открыта настежь, изнутри доносились ароматы свежих цветов — роз, хризантем, гвоздик, лилий.

Она стояла за прилавком — женщина примерно тридцати пяти лет, в лёгком синем платье и чистом фартуке, волосы собраны в аккуратный пучок. Когда он вошёл, она подняла голову от большого букета, который как раз связывала широкой атласной лентой, и улыбнулась широко и приветливо.

Он подошёл к прилавку, поставил портфель на пол у ног. Они обменялись несколькими словами о погоде — какая тёплая осень в этом году, как хорошо светит солнце. Она спросила, как дела, он ответил коротко, что всё нормально, работа идёт своим чередом. Потом он начал выбирать цветы.

Осмотрел витрину внимательно: розы разных оттенков — красные, белые, кремовые, жёлтые; большие хризантемы; лилии с длинными тычинками; скромные маргаритки. Он остановился на кремовых розах — крупных, только что с рынка, с ещё закрытыми бутонами и свежими листьями. Попросил семь штук и облачко гипсофилы.

Она взяла ножницы, начала собирать букет прямо при нём: срезала стебли под углом, удалила нижние листья, расположила розы по центру, вокруг добавила мелкие белые цветки гипсофилы. Закончив композицию, она завернула букет в светлую бумагу и перевязала широкой кремовой лентой с бантом.

Он оплатил покупку и взял букет в руки. Розы пахли чудесно. Они поговорили ещё немного — она рассказала, как рано утром ездила на цветочный рынок в Манхэттен за свежим товаром, он кивнул, слушая. В магазине было спокойно: иногда заходили другие покупатели — пожилая женщина выбрала горшок с фиалкой, молодой человек купил одну красную розу.

Он пробыл в магазине почти час — помогал ей переставлять тяжёлые горшки в витрине, поливал несколько растений из большой лейки, просто стоял рядом, пока она обслуживала посетителей. Солнце светило сквозь стекло, окрашивая цветы в тёплые тона. Когда пришло время уходить, он взял букет осторожно в левую руку, правой поднял портфель и попрощался. Она улыбнулась на прощание, проводила до двери взглядом.

С букетом в руках он пошёл обратно к станции метро, держа цветы бережно, чтобы не помять. День клонился к вечеру, но было ещё светло и тепло.