Нью-Йорк, 25 сентября 1937 года.

Осень в Нью-Йорке в тот год пришла рано, но была мягкой. Солнце еще щедро заливало улицы Манхэттена, отражаясь в тысячах окон небоскребов. Пятая авеню, Парк-авеню, Мэдисон-авеню — все главные артерии города заполняли потоки автомобилей: длинные черные «Паккарды» и «Кадиллаки» миллионеров, желтые такси с шашечками, грузовики с товарами для универмагов, скромные «Форды» и «Шевроле» среднего класса. Водители нажимали на клаксоны, регулировщики в белых перчатках и фуражках поднимали жезлы, направляя движение на перекрестках. Пешеходы шагали быстро, по-нью-йоркски: мужчины в двубортных костюмах серого, синего или коричневого цвета, с жилетами, галстуками в полоску или с узором, в фетровых шляпах fedora или homburg. Женщины в платьях с подплечниками, узкой талией и юбками чуть ниже колена, в туфлях на среднем каблуке, с сумочками на цепочке и маленькими шляпками, украшенными вуалью, перьями или искусственными цветами.

На углах улиц мальчишки-газетчики в кепках и подтяжках выкрикивали заголовки из свежих выпусков «Нью-Йорк Таймс», «Дейли Ньюс», «Геральд Трибьюн»: «Рузвельт призывает к умиротворению агрессоров!», «Биржевые котировки идут вверх после летнего спада!».

Воздух наполняли знакомые городские запахи: горячие претцели и каштаны от уличных торговцев, кофе из маленьких кафе, легкий аромат духов от проходящих дам.

В Центральном парке, огромном зеленом оазисе среди бетона и стали, листья на кленах, дубах и вязах только начинали желтеть по краям. Семьи прогуливались по широким аллеям, дети катали обручи или играли в мяч на лужайках, пожилые пары сидели на скамейках с газетами, молодые люди катались на лодках по озеру или кормили уток хлебом.

В зоопарке посетители собирались у вольеров со львами, слонами и обезьянами. Дальше на севере, в Гарлеме, из открытых окон квартир доносилась музыка — джазовые пластинки или живые репетиции. На Уолл-стрит биржевые маклеры в полосатых костюмах обсуждали в конторах последние сделки: акции «Дженерал Моторс», «Стандарт Ойл», «Юнайтед Стейтс Стил» медленно восстанавливались после августовского падения. Обеденные перерывы люди проводили в ближайших ресторанах, где подавали устрицы на льду, стейки с кровью, картофель фри и яблочный пирог.

В самом центре этого бурлящего мира возвышался отель «Уолдорф-Астория» — легендарный комплекс на Парк-авеню между 49-й и 50-й улицами. Старое здание 1893 года соединялось с новым, построенным в 1931-м, длинным роскошным коридором под названием «Пикок-элли». Новая башня в стиле ар-деко достигала сорока семи этажей, фасад из светлого гранита и терракоты украшали бронзовые орнаменты, барельефы и геометрические узоры.

У главного входа стояли швейцары в красных ливреях с золотыми галунами и цилиндрах, открывая двери лимузинам и помогая гостям с багажом. Вестибюль поражал размерами и великолепием: потолок высотой в несколько этажей с фресками художника Хосе Марии Серта, мраморные колонны коринфского ордера, огромные хрустальные люстры, свисающие как сверкающие водопады, толстые ковры с восточными мотивами, заглушающие шаги. Лифтеры в униформе с белыми перчатками управляли кабинами с бронзовыми дверями, объявляя этажи. В «Пикок-элли» прогуливались гости: дамы в норковых манто и жемчужных ожерельях, мужчины в смокингах или деловых костюмах, обмениваясь новостями о Бродвее, бирже или политике. Рестораны отеля славились меню: в «Уэджвуд Рум» подавали блюда на фарфоре Wedgwood, в «Старлайт Руф» на крыше играл оркестр под звездами, в баре смешивали коктейли «Манхэттен» и «Олд Фэшнд».

В этот теплый субботний день в одном из просторных угловых люксов «Уолдорф-Тауэрс» — элитной жилой секции на верхних этажах новой башни — собрались трое мужчин для конфиденциальной встречи. Люкс занимал угол здания, предлагая панорамный вид на Парк-авеню вниз, на крыши соседних домов, на Ист-Ривер и дальше на Бруклин. Гостиная была большой и уютной: стены обшиты панелями из темного ореха, пол устлан толстым персидским ковром с синими, красными и золотыми узорами, мебель тяжелая и солидная — диваны и кресла с обивкой из темно-коричневой кожи, большой круглый стол для совещаний из красного дерева, письменный стол у окна с настольной лампой под зеленым абажуром из витражного стекла.

На полках шкафов стояли книги по истории, экономике и политике, в углу стоял глобус на подставке. На низком сервировочном столике на колесиках стоял серебряный кофейник на спиртовке для подогрева, фарфоровый сервиз из тонкого лиможского фарфора с золотой каймой, несколько блюдец с сэндвичами — ветчина с дижонской горчицей на ржаном хлебе, сыр чеддер с помидорами, огурцы с укропом и крем-сыром, — корзина со свежими фруктами: красные яблоки сорта Макинтош, желтые груши Бартлетт, гроздья зеленого и красного винограда, тарелка с домашним печеньем и кексами с изюмом. Рядом стоял хрустальный графин с ледяной водой из холодильника, стаканы на ножках, бутылка шотландского виски и бурбона на случай, если разговор затянется.

Герберт Кларк Гувер прибыл первым, около одиннадцати утра. Бывший тридцать первый президент Соединенных Штатов, теперь шестидесятитрехлетний пенсионер, живущий в Пало-Алто, Калифорния, прилетел в Нью-Йорк коммерческим рейсом «Дуглас DC-3» накануне вечером. Он вошел в люкс в классическом сером костюме-тройке с жилетом, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и галстуке в тонкую диагональную полоску, с кожаным портфелем в руке и шляпой homburg. Волосы его были полностью седыми, аккуратно зачесанными набок, лицо круглым и спокойным, с привычным выражением задумчивости. Гувер поздоровался с коридорным, который принес свежие газеты и журналы — «Тайм», «Ньюсуик», «Сатердей Ивнинг Пост», — и сел в глубокое кресло у окна, разложив на коленях папку с вырезками последних речей Рузвельта, собственными черновиками статей и заметками о состоянии республиканской партии. Он внимательно следил за внешней политикой администрации, считая недавние заявления президента о коллективных мерах против нарушителей мира опасным отходом от традиционного американского изоляционизма.

Вторым, ровно в два часа дня, появился Роберт Элкингтон Вуд. Генерал-майор в отставке, председатель совета директоров компании «Сирс, Роубак энд Ко», приехал утренним экспрессом «Твентиет Сенчури Лимитед» из Чикаго. Высокий, атлетически сложенный мужчина в темно-синем костюме с жилетом, белой рубашке и галстуке с мелким узором пейсли, он нес кожаный портфель с финансовыми отчетами и шляпу в руке. Вуд превратил «Сирс» из простого каталога почтовых заказов в крупнейшую розничную империю Америки — сотни магазинов по всей стране, миллионы клиентов от ферм до городов. Он лично видел, как депрессия ударила по обычным семьям, и твердо верил, что любые шаги к вовлеченности в иностранные конфликты только усугубят внутренние проблемы, отвлекут деньги от восстановления экономики и повысят налоги.

Последним, около трех часов, пришел Роберт Тафт. Сын бывшего президента и главного судьи Уильяма Говарда Тафта, сорокавосьмилетний адвокат, законодатель и политик из Цинциннати, штат Огайо, также прибыл поездом из Среднего Запада. В добротном коричневом костюме с узким галстуком, в очках с тонкой металлической оправой и с портфелем под мышкой, он воплощал образ классического консервативного республиканца. Тафт уже имел солидный опыт в законодательном собрании Огайо, вел борьбу против чрезмерного расширения федеральной власти в рамках Нового курса и активно готовился к сенатской кампании 1938 года, где одной из ключевых тем должна была стать строгая нейтральность.

Трое мужчин собрались не для светской беседы. Курс Франклина Делано Рузвельта на большую активность в мировых делах — через поддержку идеи коллективной безопасности, намеки на возможное ослабление законов о нейтралитете и речь в Чикаго о «карантине агрессоров» — казался им прямой угрозой фундаментальным американским принципам, заложенным еще Джорджем Вашингтоном и Джеймсом Монро. За этим курсом, по их убеждению, стояли мощные экономические интересы крупных промышленников и финансистов: Нельсон Рокфеллер-младший с обширными нефтяными концессиями за океаном через «Стандарт Ойл», Генри Форд с заводами и экспортом автомобилей и грузовиков в разные страны, семья Пьера Дюпона с гигантским производством химикатов, взрывчатки и материалов, которые могли бы потребоваться в случае конфликтов. Эти магнаты, считали собравшиеся, лоббировали политику, которая обогатит только их глобальные империи, но поставит под удар интересы большинства американцев — фермеров, рабочих, мелких предпринимателей.

Гувер встал, налил кофе всем троим из серебряного кофейника — черный для себя, со сливками для Вуда, с сахаром для Тафта — и начал разговор, вернувшись в свое кресло.

— Господа, я искренне благодарен вам за то, что вы откликнулись на мое приглашение и нашли время приехать в Нью-Йорк именно в эти выходные. Этот люкс в «Уолдорф-Тауэрс» — идеальное место для такого разговора: приватно, удобно, в центре событий, но далеко от вашингтонских корреспондентов и любопытных глаз. Ситуация с внешней политикой президента Рузвельта развивается тревожно быстро. Его недавние публичные заявления о необходимости коллективных действий против стран, нарушающих международный порядок, и особенно речь в Чикаго — это не просто риторика. Это попытка постепенно втянуть Америку в иностранные дела, отойти от нашей вековой традиции избегать постоянных союзов и запутанностей за океаном. За всем этим стоят вполне конкретные интересы крупных корпораций и финансовых групп.

Рокфеллеры хотят защитить и расширить свои нефтяные инвестиции по всему миру. Форд заинтересован в беспрепятственном экспорте своей продукции на любые рынки. Дюпоны видят перспективы огромных заказов на химикаты и материалы в случае напряженности. Эта глобальная экспансия выгодна лишь узкому кругу магнатов Уолл-стрит и Детройта, но для страны в целом означает риск войны, резкий рост федеральных расходов, новые налоги, дальнейшую централизацию власти в Вашингтоне и элементы государственного контроля экономики, как мы уже видим в Новом курсе.

Мы, как республиканцы, как люди, преданные конституционным принципам и интересам большинства американцев, обязаны организовать серьезное противодействие. Я предлагаю использовать мой опыт и остатки президентского авторитета: регулярно публиковать статьи в ведущих газетах страны — от «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост» до «Чикаго Трибьюн» и «Лос-Анджелес Таймс», выступать с радиоречами в лучшее вечернее время, консультировать лидеров республиканцев в обеих палатах Конгресса. Мои личные связи — с бывшими членами моего кабинета, с крупными донорами партии, с редакторами и издателями — помогут дать вес нашей позиции и привлечь широкое внимание. Я готов начать уже в октябре с серии статей под общим заголовком «Америка прежде всего». Как вы смотрите на такой план, и каким образом мы можем объединить наши ресурсы, чтобы сделать сопротивление максимально эффективным в ближайшие месяцы и годы?

Роберт Вуд аккуратно поставил чашку на блюдце, взял один сэндвич с ветчиной, откусил и ответил, разложив перед собой несколько папок с финансовыми отчетами «Сирс» и предварительными расчетами.

— Мистер президент, я полностью разделяю вашу оценку ситуации и восхищаюсь предложенным планом. Ваш авторитет бывшего главы государства — это то, чего не может заменить никто. Ваши статьи и радиоречи дойдут до миллионов американцев в каждом штате, в каждом доме, где есть приемник, а их сейчас большинство даже в сельской местности. Я готов внести свой вклад на уровне, который мне ближе всего — финансовом и организационном. Как председатель «Сирс, Роубак энд Ко», я располагаю ресурсами, которые охватывают всю страну. Наши каталоги рассылаются в десятки миллионов домов, от самых отдаленных ферм в Айове и Канзасе до рабочих кварталов Питтсбурга и Кливленда. Мы можем включить в них специальные многостраничные вкладыши или даже отдельные брошюры с простыми аргументами за сохранение строгого нейтралитета. Объясним семьям, как политика глобальной экспансии выгодна исключительно нефтяным компаниям вроде Рокфеллера, автомобильным гигантам вроде Форда и химическим концернам вроде Дюпонов. Но для обычного американца это означает рост цен на бензин и товары, новые налоги на поддержку иностранных авантюр, риск потери работы при переориентации заводов и, в худшем случае, отправку сыновей на чужие войны.

Кроме того, я лично профинансирую серию крупных публичных митингов в Чикаго и по всему Среднему Западу. Мы арендуем самые большие залы — «Чикаго Стадиум», «Армори», муниципальные аудитории в Милуоки, Детройте, Сент-Луисе. Напечатаем десятки тысяч плакатов, листовок, баннеров. Оплатим рекламу в местных газетах, на радиостанциях, транспорт для участников из округов — автобусы и даже специальные поезда. Мы можем собрать на каждом митинге от десяти до двадцати тысяч человек — рабочих, фермеров, ветеранов, мелких бизнесменов. Если соединить ваш интеллектуальный и моральный вес, мистер Гувер, с моими финансовыми возможностями и организационным охватом, мы создадим движение, которое заставит администрацию считаться с настроениями страны уже к промежуточным выборам 1938 года.

Роберт Тафт кивнул, достал из портфеля толстый блокнот с записями, картами Огайо и списками контактов в Конгрессе, и присоединился к разговору.

— Господа, вы оба обрисовали план, который выглядит не просто разумным, а необходимым. Авторитет мистера Гувера обеспечит национальный резонанс и привлечение элиты, ресурсы генерала Вуда — массовость и охват простых американцев. Я, со своей стороны, сосредоточусь на той арене, где у меня уже есть опыт и связи — на политической работе в Конгрессе и на Среднем Западе. Как республиканец из Огайо и кандидат в Сенат на следующий год, я веду постоянный диалог с сенаторами, разделяющими наши убеждения в абсолютной необходимости нейтралитета. Уильям Бора из Айдахо, Джеральд Най из Северной Дакоты, Бертон Уилер из Монтаны, Хирам Джонсон из Калифорнии — все они готовы координировать действия. Мы убедим их блокировать любые инициативы Белого дома по ослаблению Законов о нейтралитете 1935, 1936 и 1937 годов — тех самых, что запрещают предоставление кредитов воюющим сторонам, продажу оружия в кредит, перевозку грузов на американских кораблях в зоны конфликтов. Я напишу и размещу серию подробных статей в республиканской прессе Огайо и соседних штатов — «Цинциннати Инквайрер», «Кливленд Плейн Дилер», «Колумбус Диспэтч», «Индианаполис Стар». В каждой статье прямо обвиню администрацию Рузвельта в сознательном предательстве принципов Джорджа Вашингтона и доктрины Монро ради интересов узкой группы магнатов. Разберу по пунктам: как глобальная экспансия Рокфеллера приведет к росту цен на нефтепродукты для американских фермеров и водителей; как Форд, продавая грузовики за океан, подставляет под удар рабочих Детройта в случае эмбарго; как Дюпоны, производя взрывчатку, уже готовятся к военным прибылям за счет налогоплательщиков. Я выйду в регулярный радиоэфир на станциях Огайо и Индианы, на пятнадцати- и тридцатиминутные обращения по вечерам, когда семьи собираются у приемников. Буду говорить напрямую с фермерами о стабильных ценах на зерно, с рабочими о сохранении рабочих мест, с владельцами малого бизнеса о снижении налогов. Кроме того, я лично стану главным спикером на десятках митингов по Огайо, Индиане, Иллинойсу, Висконсину — от больших городов до маленьких округов. Мы соберем полные залы людей, которые помнят Первую мировую войну и не хотят, чтобы их сыновья повторили тот опыт.

Гувер отхлебнул кофе, поставил чашку и продолжил.

— Ваши предложения, мистер Тафт, идеально дополняют картину. Политическая работа в Сенате — это наш главный бастион обороны. Чтобы сделать наше сотрудничество официальным и долговременным, я предлагаю создать уже в ближайшие месяцы «Комитет за американский нейтралитет» — с офисом в Чикаго или Вашингтоне, с постоянным штатом и продуманной программой. Я возьму на себя роль публичного лица и стратега: напишу десятки личных писем бывшим коллегам по администрации, крупным республиканским донорам, издателям и редакторам — от полковника Маккормика в Чикаго до Уильяма Рэндолфа Херста с его цепочкой газет. Мои статьи будут выходить ежемесячно или даже чаще — с глубоким анализом бюджетных последствий, историческими параллелями, примерами из прошлого века. Я запишу радиоречи для NBC, CBS и местных станций о том, почему Америка должна решать свои внутренние проблемы — безработицу, фермерские долги, инфраструктуру — вместо траты миллиардов на иностранные дела.

Вуд открыл одну из папок, показал предварительный бюджет.

— Комитет получит от меня полное финансирование на первые два года: аренда офиса, зарплаты сотрудникам, типография для миллионов листовок и брошюр. Каталоги «Сирс» этой осенью и следующей весной станут нашим главным каналом распространения идей — вставим цветные страницы с вашими цитатами, мистер Гувер, с картами и таблицами от мистера Тафта. Митинги начнем уже в ноябре — первый в Чикаго на пятнадцать тысяч, потом цепочкой по штатам. Пригласим известных ораторов и ветеранов.

Тафт добавил еще деталей о своей работе.

— В Огайо я организую не менее пятнадцати крупных митингов до конца года и еще больше в 1938-м. На каждом буду выступать сам, приглашать местных лидеров. Радиопередачи сделаю еженедельными. С сенаторами уже есть предварительные договоренности о совместных заявлениях и голосованиях. Комитет станет нашей общей структурой: я — конгрессменское направление, генерал Вуд — массовые акции и финансы, мистер Гувер — стратегия и публичность.

Они говорили до позднего вечера, заказав обед и ужин из комнатного сервиса — стейки, рыбу, десерты. Обсудили союзников, тексты заявлений, график действий. Когда город за окнами зажег огни, трое мужчин пожали руки и разошлись, полные решимости начать большую кампанию за сохранение американского нейтралитета.