10 ноября 1937 года.

Ночь легла на Аддис-Абебу тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Небо стояло чёрное, без единого просвета, без намёка на луну или звёзды — только густая, бархатная тьма, в которой тонули даже самые яркие фонари кварталов. Воздух был сырым и холодным — тот особый высокогорный холод, что не кусает сразу, а медленно вгрызается в кости. Ветра не было совсем. Ни малейшего движения воздуха. Только тишина, нарушаемая изредка далёким лаем собак да редким скрипом деревянной калитки где-то в глубине переулков.

Капрал Луиджи Баттиста, которого все звали просто Батти, уже давно не считал ночи, проведённые в этом узком проходе между двумя глинобитными заборами. Четвёртая неделя? Пятая? Время слилось в одну бесконечную смену: холод, пыль, запах сырого навоза, приглушённые голоса за стенами, стук каблуков по сухой земле. Он стоял, прислонившись спиной к шершавой глине, курил в кулак — огонёк сигареты прятался в ладони, чтобы не привлечь внимания. Куртка на нём была тёмная, почти чёрная от времени и грязи, воротник поднят до самых ушей, ботинки с мягкой резиновой подошвой — те, что он выменял у одного грека в Массауа за полцены и бутылку граппы.

Дом Войзеро Летемики стоял напротив, через дорогу, в сорока шагах.

Первый гость пришёл в девятнадцать тридцать восемь. Мужчина средних лет в старом европейском пальто прошёл быстро, не оглядываясь. Постучал три раза. Пробыл сорок одну минуту. Ушёл молча, растворился в переулке.

Второй — в двадцать один ноль пять. Пожилой, с палкой, в длинной белой габби. Пробыл час и четыре минуты. Третий — в двадцать два сорок два. Молодой парень, худой, в короткой куртке, с небольшим узелком под мышкой. Пробыл тридцать девять минут.

Всё как всегда. Всё предсказуемо.

Четвёртый появился в ноль тридцать семь.

Батти заметил его ещё на подходе — высокий силуэт в длинном тёмном пальто, шляпа надвинута низко, почти до бровей. Шёл он не так, как остальные: шаг уверенный, быстрый, но без торопливости, без нервного оглядывания по сторонам. Подошёл к калитке, толкнул её ладонью, поднялся к двери. Постучал: два коротких удара, пауза в две секунды, один длинный.

Дверь открылась мгновенно. Мужчина шагнул внутрь.

Батти посмотрел на часы. Стрелки показывали ноль тридцать девять. Он ждал.

Минуты тянулись медленно, вязко. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Свет в окне не менялся. Ни тени, ни движения занавесок. Только ровный жёлтый прямоугольник на глиняной стене.

В час ноль четыре дверь приоткрылась.

Мужчина вышел. На этот раз он не стал поворачивать налево — в сторону рынка, в лабиринт знакомых переулков, где обычно растворялись все предыдущие посетители. Он повернул направо. К грунтовой дороге. К той самой широкой тропе, что вела на юг, к трассе, где иногда по ночам проезжали грузовики с армейским продовольствием и редкие легковые машины офицеров.

Батти почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Не страх. Не тревога. Просто внезапное понимание: это был не рядовой клиент.

Он дал мужчине отойти метров на сто пятьдесят. Потом быстро, но бесшумно пересёк дорогу, держась тени заборов.

Мужчина шёл уверенно. Не оглядывался. Через девять минут он вышел на трассу. Там, в сотне с небольшим метров от поворота, стояла машина — тёмный «Фиат 520», старый, но ухоженный, с матовым чёрным кузовом. Фары были выключены. Двигатель работал на самых низких оборотах и был едва слышен. Дверца заднего сиденья открылась. Мужчина сел. Дверца закрылась мягко, без хлопка. Машина тронулась.

Батти побежал.

Его собственная машина стояла в двух кварталах — старенький «Балилла», выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, брезентовый верх потрёпан, но главное — двигатель надёжный. Он прыгнул на сиденье, завёл мотор и тронулся. Держался далеко — почти на пределе видимости красных габаритных огоньков впереди. Дорога была пустой. Только пыль поднималась за колёсами и медленно оседала в темноте.

Машина ехала шестнадцать минут.

«Фиат» свернул налево, к небольшой деревне в шести километрах от города. Здесь стояли более просторные и богатые дома. Многие — из камня, с черепичными крышами, построенные ещё при Менелике для богатых торговцев, мелких чиновников, армянских ювелиров, которые их часто арендовали. Машина остановилась у одного из самых приметных — двухэтажного особняка европейского типа. Широкая веранда с коваными перилами. Высокое крыльцо из тёсаного камня. Два больших окна на первом этаже. Свет горел только в одном — тёплый, жёлтый, приглушённый тяжёлыми занавесками.

Клиент вышел. Следом вышел водитель.

При свете, падавшем из окна, Батти наконец разглядел его ясно: европеец. Темноволосый, волосы густые, с заметной проседью на висках. Одет аккуратно: тёмное пальто, перчатки. Никаких знаков различия, никаких кокард. Просто обычный штатский. Но штатский, который не боится ездить по ночным дорогам в такую глушь.

Клиент и водитель поднялись на крыльцо. Постучали три раза. Дверь открыл мужчина — абиссинец лет пятидесяти, высокий, в белой габби, поверх которой была накинута тёмная шерстяная накидка. Они вошли. Дверь закрылась.

Батти уже говорил в рацию, почти не дыша:

— Батти на связи. Клиент ушёл не в город. Сел в машину. Сейчас я на южной окраине, деревня, двухэтажный каменный дом европейской постройки, второй от поворота. Внутри как минимум трое: наш клиент, водитель — европеец, темноволосый, и хозяин — абиссинец. Жду указаний.

Ответ пришёл через сорок секунд:

— Держите позицию. Марко выезжает. Резерв в пути. Без шума.

Время тянулось невыносимо медленно. Двадцать четыре минуты. Двадцать пять. Двадцать шесть.

Сначала послышался далёкий гул моторов — тихий, приглушённый. Потом из темноты вынырнула первая машина — «Фиат» с потушенными фарами. Из неё вышли трое рядовых — молодые, но уже опытные солдаты, с винтовками за спиной. Следом вторая машина с солдатами и сержантом Каррарой. И наконец третья — та, на которой приехал сам Марко.

Лейтенант вышел молча. Лицо спокойное, но в глазах была та самая холодная сосредоточенность, которую Батти видел только в самые серьёзные моменты.

— Сколько их внутри? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Я видел троих. Клиент, водитель-европеец и хозяин.

Марко кивнул.

— Окружить дом. Никто не должен ускользнуть.

Марко остался с Батти и молодым Антонио — худым, нервным на вид парнем, который, однако, открывал любые замки быстрее, чем большинство людей успевали моргнуть.

Они подошли к двери. Изнутри доносились голоса — негромкие, спокойные, уверенные. Кто-то коротко рассмеялся. Свет горел только в комнате слева от прихожей. Занавески плотно задёрнуты, ни единой щели.

Марко посмотрел на Антонио. Тот молча достал из внутреннего кармана кожаный свёрток. Развернул. Тонкие отмычки, крючки, маленький напильник. Присел на корточки. Пальцы задвигались быстро, уверенно.

— Тихо сможешь открыть? — спросил Марко шёпотом.

— Да, лейтенант. Открою.

Сорок одна секунда. Щелчок — тихий, как лёгкий щелчок пальцами.

Марко медленно, миллиметр за миллиметром, отворил дверь. Прихожая тёмная. Запах дерева, старого табака, слабого аромата какого-то ликёра. Слева была закрытая дверь. Из-под неё виднелась полоса света. Оттуда слышались голоса. Теперь они звучали чуть громче. Кто-то говорил по-итальянски — медленно, с акцентом.

Марко показал знаками: он и Батти идут в комнату. Антонио держит коридор. Если кто-то появится — стрелять без предупреждения.

Батти кивнул. Рука легла на рукоять револьвера.

Марко сделал три шага. Остановился у двери. Глубоко вдохнул. Поднял ногу.

Удар.

Дверь распахнулась с глухим треском.

— Руки вверх! Ни с места! — закричал Марко, врываясь внутрь вместе с Батти. — Руки, я сказал! Быстро!

В комнате сидели трое мужчин за большим дубовым столом.

Первый — их клиент, за которым следил Батти, лет сорока, худощавый, с аккуратной бородкой, глаза широко раскрыты. Второй — хозяин дома, абиссинец постарше, лет пятидесяти пяти, в тёмной накидке, лицо неподвижное, будто застывшее, но пальцы дрожали. Третий — европеец. Темноволосый. С проседью. Худое лицо, орлиный нос, тонкие губы. Не молодой. Около пятидесяти. Сидит во главе стола, руки уже медленно поднимаются.

На столе лежал свёрток из плотной коричневой бумаги. Две чашки. Бутылка граппы. Стакан.

Клиент закричал по-амхарски, сорвавшимся голосом:

— Не стреляйте! Мы сдаёмся! Не стреляйте!

Марко шагнул к столу. Одним резким движением развернул свёрток.

Опиум. Аккуратные кирпичики, плотно завёрнутые в промасленную бумагу. Запах был тяжёлый, сладковатый и душный.

Марко медленно поднял взгляд на европейца.

— Где остальное?

Мужчина заговорил по-итальянски, быстро, но без паники:

— В подвале. Четыре ящика. Всё там. Я покажу. Только не стреляйте, синьор.

Марко кивнул Батти.

— Наручники. На всех троих.

Через семь минут их вывели на веранду. Европеец шёл первым, руки за спиной, лицо мокрое от пота. За ним молча шли двое абиссинцев.

Обратная дорога прошла в полной тишине. Только гул мотора да редкие толчки на ухабах.

В штабе Марко поднялся к генералу. Ди Санголетто сидел в расстёгнутой рубашке, перед ним чашка чёрного кофе, стопка бумаг, карта.

Марко доложил:

— Опиум. Крупная партия. Поставщик — итальянец, темноволосый, средних лет. Посредник — наш клиент от дома Летемики. Хозяин дома — абиссинец. Всё забрали. Поставщик готов сотрудничать.

Генерал долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Не нашли, кого искали, но задержали преступников.

Марко кивнул.

Он прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел. Достал пачку египетских сигарет и закурил.

Дым поднимался медленно, ровными кольцами, растворялся под потолком.

Он опять промахнулся. Это была не та нить. Но предчувствие не хотело его покидать. Войзеро Летемика была не случайной фигурой. Он это чувствовал. Её дом был не просто местом любовных встреч. Это узел. Точка, где сходятся другие линии. Кассио Арборе или кто-то из его людей всё ещё где-то рядом. А они сегодня взяли не тех.

Завтра начнётся обычная игра: допросы, обыски, выход на покупателей, цепочка поставок. Обычная полицейская работа, а потом дадут небольшую премию за обнаружение преступников.

А Войзеро Летемика останется на месте. Будет по-прежнему ходить на рынок. Примерять платья, которые не покупает. Принимать гостей, которые уходят в ночь. Но он чувствовал: не зря её подозревает.

Марко докурил сигарету. Раздавил окурок в пепельнице. Он не собирался отпускать эту нить. Даже если придётся тянуть за неё ещё месяц. Или два. Он встал. Надел шинель. За окном была чёрная, холодная для этих краёв ночь.

Где-то в одном из тукулей северных кварталов Войзеро Летемика, возможно, уже спала. Или стояла у окна. И смотрела в ту же тьму.

* * *

14 ноября 1937 года.

Утро четырнадцатого ноября выдалось неожиданно ясным. Солнце поднялось над плато без обычной дымки, и вся Аддис-Абеба казалась яркой и чистой. Даже пыль на улицах, поднятая ночными грузовиками, успела осесть, и воздух стал свежим.

Марко стоял на углу улицы Мэндж, в тени двухэтажного дома с облупившейся голубой краской. На нём была тёмно-серая куртка — как всегда в последние дни, — только теперь воротник он опустил, потому что день обещал быть тёплым. В руках он держал свёрток с лепёшками и кусок вяленого мяса, купленные десять минут назад у старухи напротив рынка. Он выглядел обычным покупателем. Никто не обращал внимания на человека с едой в руках.

Войзеро Летемика появилась в начале одиннадцатого.

Она шла медленно, как всегда, чуть покачивая бёдрами в длинной юбке цвета выгоревшего индиго. На голове — белая сетка для волос, на шее — тонкая цепочка с маленьким серебряным крестиком. Она прошла между рядов с перцем и имбирём, остановилась у лавки старого армянина Арутюна. Тот сразу узнал её, улыбнулся шире обычного, наклонился через прилавок. Они обменялись несколькими фразами. Марко не слышал слов, но видел, как Арутюн быстро сунул ей в руку маленький свёрток размером с пачку сигарет. Войзеро опустила его в складки юбки, кивнула и пошла дальше.

На этот раз она не задерживалась у других прилавков. Не торговалась за лимоны, не щупала ткань у торговцев ситцем. Просто прошла весь рынок насквозь и вышла к широкой площади, где обычно останавливались рикши и извозчики. Там она встала. Просто стояла: руки сложены перед собой, взгляд устремлён куда-то в сторону старой церкви Святого Георгия.

Марко жевал лепёшку не торопясь. Он наблюдал, отмечая про себя, что она кого-то ждёт.

Через две минуты и десять секунд на площадь плавно выехала машина — длинный чёрный «Мерседес» 260, довольно новый по меркам колонии. Стёкла тёмные, номерные знаки закрыты грязью. Водитель не вышел. Задняя дверца открылась изнутри.

Войзеро сделала три шага, наклонилась и села. Дверца закрылась бесшумно. Машина тронулась, не набирая резко скорость, — ехала ровно, уверенно.

Марко бросил недоеденную лепёшку в пыль и побежал.

Он бежал вдоль боковой стены рынка, вдоль ряда осликов и телег, огибая людей, не толкая, но и не останавливаясь. В конце рынка, у старого колодца, его ждал солдат Альберто — молодой, с рыжеватыми усиками, в штатской рубашке и кепке. Рядом стоял тёмно-серый «Балилла», мотор уже работал.

Марко прыгнул на пассажирское сиденье.

— Чёрный «Мерседес», — сказал он, закрывая дверцу. — Только что выехал на север, в сторону Казанчиса. Держи дистанцию метров сто пятьдесят. Не приближайся.

Альберто кивнул и плавно отпустил сцепление.

Машина шла по широкой дороге, потом свернула влево, в квартал, где дома становились всё выше, а заборы — всё солиднее. Здесь жили те, кто мог позволить себе каменные стены, железные ворота и слуг в белых рубахах. Проехали мимо резиденции греческого консула, потом мимо дома швейцарского врача. Наконец «Мерседес» замедлил ход и остановился у двухэтажного особняка с широкими балконами и резными деревянными ставнями. Второй этаж был закрыт плотными зелёными жалюзи. На воротах — герб с львом и мечом. Дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.

Войзеро вышла из машины. Водитель остался сидеть. Она поднялась по ступеням крыльца, постучала один раз. Дверь открыли почти сразу. Женщина исчезла внутри.

Марко смотрел на дом, не моргая.

— Альберто, — сказал он тихо, — ты знаешь, кто здесь живёт?

— Рас Уольдэ-Гийоргис, синьор лейтенант. Говорят, он в хороших отношениях с нашим вице-королём, маршалом Монтальто.

Марко молчал. Рас Уольдэ-Гийоргис. Шестьдесят два года. Вторая жена умерла три года назад. Двое взрослых сыновей: один в Лондоне, другой якобы в Харэре. Дом всегда охраняется. Слуги — только проверенные. Женщин туда не водят. Никогда.

Он достал блокнот, записал время: 11:27. Номер машины не успел разглядеть, но запомнил форму решётки радиатора и маленькую царапину на левом заднем крыле.

— Едем обратно, — сказал он.

Весь обратный путь он молчал. Альберто тоже не решался заговорить.

В штабе Марко поднялся прямо в кабинет генерала. Ди Санголетто сидел за столом в расстёгнутой кителе. На столе — две пустые чашки, пепельница, полная окурков, карта северных районов с красными карандашными пометками.

— Лейтенант, — генерал не поднял головы, продолжая что-то подчёркивать. — Докладывайте.

Марко доложил коротко, без лишних слов: время, машина, дом, Рас Уольдэ-Гийоргис. Генерал слушал, не прерывая. Когда Марко закончил, он отложил карандаш.

— Ты уверен, что это был именно его дом?

— Абсолютно. Герб, балконы, цоколь из красного камня. Ошибиться невозможно.

Ди Санголетто откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок.

— Вы понимаете, Марко, что если мы начнём копать под Уольдэ-Гийоргиса, то это уже не будет операцией против мелкой торговли дурью. Это будет политическое дело. Очень громкое. И очень дорогое для меня. Маршал точно этого не поймёт.

— Я понимаю.

— У нас осталось финансирование до конца года. Больше денег не дадут. А значит, меньше семи недель. Если за это время мы не найдём ничего, кроме подозрительных визитов, я закрою дело. Официально.

Марко стоял прямо, держа руки по швам.

— Но этот Арборе… — сказал он. — Мы не нашли его. И Летемика, похоже, единственная ниточка, которая у нас осталась.

— Кассио Арборе, — повторил генерал, словно пробуя имя на вкус. — Исчез уже давно. Никто его больше не видел. Никто не слышал. Информаторы молчат.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор, где солдаты чинили грузовик.

— Оромо снова шевелятся, — продолжил он тише. — Вчера ночью в районе Дукем сожгли два патрульных поста. Трое наших ранены, один пропал без вести. Наши люди докладывают, что племена собирают людей. У них не меньше двухсот винтовок. Возможно, есть пулемёт. Это сейчас главное. А не женщина, которая ходит в гости к Расу.

Марко молчал.

— Я даю вам время до Рождества, — сказал генерал. — Если к двадцать пятому декабря вы не предъявите мне ничего, кроме красивых подозрений, — мы все сворачиваем. Официально: «Отсутствие подтверждённых данных о связи с Арборе». И всё.

— Слушаюсь.

— Идите.

Марко вышел из кабинета. Спустился на один этаж, в маленькую комнату, где хранились карты и картотеки. Закрыл за собой дверь. Сел за стол. Достал из кармана фотографию — маленький любительский снимок, сделанный на прошлой неделе. На нём Войзеро Летемика стояла у входа в церковь, в белом платье, с корзиной цветов в руках. Снимок был плохого качества, но лицо узнавалось сразу.

Он долго смотрел на фотографию.

Потом перевернул её и написал на обратной стороне карандашом:

14.11.1937 — 11:27 «Мерседес» 260, чёрный Рас Уольдэ-Гийоргис

И ниже, мельче: Остался 41 день.

Он убрал фотографию в бумажник, встал и вышел из комнаты.