4 ноября 1937 года. Нанкин, пригород, укрепленный особняк Ван Цзинвэя.

Утро выдалось холодным даже для ноября. Ван Цзинвэй проснулся раньше обычного — в половине шестого, когда ещё не рассвело. Он лежал несколько минут неподвижно, прислушиваясь к звукам за стенами: далёкий лай собак, редкие автомобильные гудки на шоссе, приглушённые голоса охранников, сменявших караул. Всё привычно. Всё как всегда.

Он поднялся, накинул халат из плотного шёлка и подошёл к зеркалу. Лицо в утреннем свете казалось серым. Щёки ввалились сильнее, чем месяц назад. Ван провёл ладонью по подбородку — щетина отросла за ночь. Бритьё откладывать нельзя: сегодня должен приехать связной от Накамуры.

Ван Цзинвэй жил теперь по строгому распорядку, который сам же и составил. Каждый день повторял одно и то же:

6:15 — завтрак в малой столовой (всегда один, без гостей), 7:00 — чтение сводок и газет (только те, которые привозят проверенные люди), 8:30 — приём двух-трёх самых доверенных офицеров (не больше трёх одновременно), 11:00 — отдых и сон до обеда, 13:00 — обед. После обеда — работа с документами до 18:00, 19:00 — ужин, 21:00 — радио и записи, 23:00 — отбой.

Ни одного лишнего человека. Ни одного непредусмотренного визита. Ни одного маршрута, который повторялся бы два дня подряд.

После ухода японцев из центральных провинций обстановка изменилась самым странным образом. Вместо облегчения пришло ощущение, что клетка стала другой — более тесной, но с невидимыми прутьями. Чан Кайши не делал открытых заявлений против Ван Цзинвэя. Не отдавал приказов об аресте. Не посылал войска. Но все вокруг знали: Чан выжидает момента, чтобы нанести удар, отомстить за сотрудничество с японскими милитаристами.

Поэтому Ван передвигался только в бронированном «Паккарде», купленном через подставных лиц в Шанхае. Водитель — бывший офицер охранной роты — был молчалив, как рыба. Маршрут каждый раз менялся: то через старый южный мост, то по объездной дороге мимо кладбища, то через узкие улочки ремесленного квартала. Охрана — двенадцать человек, разделённых на три смены, причём никто из них не знал точного расписания другого, а о маршруте узнавали в последний момент.

Ван сел за стол. Его слуга, пожилой мужчина по имени Лао Чжан, уже поставил тарелку с рисовой кашей, варёное яйцо, немного солёных овощей и стакан чая. Всё проверено. Лао Чжан работал у Вана с 1929 года. Другого повара не допускали.

После завтрака Ван перешёл в кабинет. На столе лежали свежие сводки:

Чан Кайши провёл встречу с американским советником в Ханькоу

Коммунисты объявили о создании новых партизанских отрядов в Шэньси

В Шанхае замечены японские коммерсанты, которые якобы закупают хлопок (на деле — скорее всего, ведут переговоры с кем-то из окружения Чана).

Ван читал медленно, делая пометки простым карандашом на полях. К полудню он почувствовал привычную тяжесть в груди и отправился отдыхать.

Обед подали ровно в тринадцать ноль-ноль.

Меню оставалось неизменным уже две недели: куриный бульон с лапшой, тушёная рыба с имбирём, бамбуковые побеги, рис. Всё приготовлено Лао Чжаном лично. Ван ел аккуратно, не торопясь.

Сегодня к бульону добавили небольшую пиалу с грибами муэр. Ван удивился — их не заказывали. Но Лао Чжан, ставя посуду, тихо произнёс:

— Господин, это подарок от старого друга из Сучжоу. Он знает, что вы любите грибы.

Ван кивнул. Доверять полностью он уже никому не мог, но отказываться от еды тоже было опасно — это выглядело бы как признак страха. Он положил несколько кусочков в бульон и начал есть.

Первые полчаса ничего необычного. Потом появился лёгкий металлический привкус на языке. Ван подумал, что это от старой ложки. Продолжил есть.

К тринадцати тридцати привкус усилился. Теперь он ощущался не только на языке, но и в горле. Ван отставил пиалу. Посмотрел на часы. В висках началась тупая пульсация.

Он встал и прошёл в соседнюю комнату, где стоял телефон. Поднял трубку. Тишина. Аппарат молчал.

Ван вернулся в столовую. Лао Чжан уже унёс посуду. Дверь на кухню была закрыта.

Он подошёл к главной двери особняка. Ручка не повернулась. Толкнул плечом — без результата. Дверь заперли снаружи.

Ван вернулся в кабинет, открыл сейф, достал револьвер. Проверил барабан — шесть патронов. Положил оружие на стол. Затем сел в кресло и попытался успокоиться.

В четырнадцать десять начались первые настоящие признаки. Сначала — сильная тошнота. Ван наклонился над корзиной для бумаг. Его вырвало почти сразу — жёлчью и остатками бульона. После этого началась резь в животе, словно кто-то медленно проворачивал внутри нож.

К четырнадцати тридцати ноги стали подкашиваться. Ван опустился на пол, прислонился спиной к ножке стола. Дыхание участилось. В груди появилось ощущение, будто кто-то сжимает лёгкие.

К пятнадцати ноль-ноль начались судороги в икрах. Ван стиснул зубы. Он не кричал — понимал, что это бесполезно и только отнимет силы. Вместо этого он пополз к двери, цепляясь за край ковра. Дотянулся до ручки. Потянул ещё раз. Заперто.

К пятнадцати тридцати зрение начало мутнеть. Предметы теряли очертания. Он видел комнату как через толстое стекло, покрытое каплями воды. Звук собственного дыхания стал громче всего остального.

Ван Цзинвэй лёг на спину. На потолке была лепнина в виде лотосов. Он смотрел на неё и думал о том, что так и не успел сказать Накамуре главного: Чан Кайши не остановится. Что американцы используют его до конца, а потом выбросят. Что Япония сделала роковую ошибку, уйдя без условий.

В шестнадцать ноль-ноль судороги охватили всё тело. Он уже не мог контролировать руки и ноги. Они дёргались сами по себе, как у марионетки, у которой обрезали нити.

В шестнадцать десять дыхание стало хриплым, прерывистым. Сердце колотилось с перебоями — то очень быстро, то вдруг замирало на несколько секунд.

В шестнадцать тридцать Ван Цзинвэй перестал дышать.

Комната погрузилась в тишину.

Через двадцать минут после этого дверь открылась. Вошли трое мужчин в штатском. Один из них — невысокий, с аккуратной бородкой — наклонился над телом, пощупал сонную артерию, потом кивнул остальным.

— Готов.

Они завернули тело в плотное одеяло, вынесли через чёрный ход в машину, стоявшую во внутреннем дворе. Через сорок минут автомобиль уже ехал по объездной дороге в сторону южных холмов.

На следующий день официальное сообщение гласило:

«Ван Цзинвэй, председатель Центрального политического совета Гоминьдана, скончался от острого сердечного приступа в своём доме в Нанкине. Врачи констатировали смерть в 16:35 4 ноября 1937 года. Правительство Китайской Республики выражает глубокое соболезнование семье покойного».

Никто из непроверенных врачей не получил разрешения на осмотр тела. Вскрытия не проводилось.

В тот же вечер в Токио премьер-министр Накамура получил короткую телеграмму:

«Птица улетела. Клетка пуста. Дальнейшие действия по плану».

Он сжёг бумагу над пепельницей и долго смотрел в окно на ночной город.

В Нанкине Чан Кайши, выслушав сообщение о смерти, молча кивнул адъютанту и произнёс одну-единственную фразу:

— Теперь можно начинать второй этап.

* * *

7 ноября 1937 года. Нанкин. Резиденция Чан Кайши.

Чан Кайши проснулся в 5:40 — раньше будильника. Сон был короткий и прерывистый. Несколько секунд он лежал, глядя в потолок, где сквозь тонкую штукатурку проступали очертания балок. Потом медленно сел. Ступни коснулись холодного деревянного пола. Рядом, на низком столике, уже стоял медный таз с горячей водой и полотенце, аккуратно сложенное вчетверо. Слуга всегда ставил всё ровно в 5:35.

Чан умылся не торопясь. К нему постепенно возвращалась бодрость. Затем он надел белую рубашку, тёмный френч и застегнул все пуговицы до последней. На плечи накинул шинель с каракулевым воротником — в кабинете топили плохо, а он в последнее время стал сильнее мёрзнуть.

Он спустился вниз. В коридоре уже ждали двое адъютантов: один держал папку с ночными радиограммами, второй — карту маршрута на сегодня. Чан прошёл мимо них, не останавливаясь, и вошёл в кабинет на первом этаже.

На столе лежала большая карта провинций Цзянсу, Аньхой и части Хэнани.

Чан сел. Открыл первую радиограмму.

«Из Ханькоу. Американский советник генерал Стил прибыл вчера вечером. Встреча с генералом запланирована на 9 ноября. Тема — поставки по ленд-лизу, возможное участие в реорганизации авиации. Просит личной аудиенции».

Чан отложил лист. Подумал несколько секунд. Потом взял следующий.

«Из Шанхая. Японские торговцы хлопком (фирма „Мицуи буссан“) провели встречу с представителями банка „Чжунъян“ в ресторане „Лотос“. Продолжительность — два часа семнадцать минут. Один из участников — бывший сотрудник аппарата Ван Цзинвэя, некто Чжоу Лянчжэнь».

Чан положил радиограмму поверх первой. Пальцы постояли на столе неподвижно.

Вошёл майор Чэнь Юймин. Поклонился.

— Господин главнокомандующий, машина готова. Выезд в 7:15. Маршрут: новая дорога через мост Лунмэнь, затем поворот на юго-запад в сторону расположения 88-й дивизии. Время в пути по этим дорогам — час десять при средней скорости пятьдесят километров в час.

Чан кивнул и спросил:

— Кто именно едет в головной машине?

— Я, господин, и водитель Ван Гоцян. Сзади — второй «Паккард» с капитаном Ли и отделением охраны. Замыкающий — грузовик с пулемётным расчётом и ещё шестью бойцами. Мотоциклы — восемь штук, по четыре с каждой стороны.

— Хорошо. — Чан встал. — Пройдёмся по двору. Хочу сам посмотреть на машины.

Они вышли. Во внутреннем дворе резиденции стояла техника. Три автомобиля выстроились в ряд. Головной «Паккард» — тёмно-зелёный, с усиленной бронёй на дверях и днище. Второй — почти такой же, но с дополнительным бронелистом за спинкой заднего сиденья. Третий — грузовик «Форд» с брезентовым верхом, в кузове — четверо солдат и станковый пулемёт «Максим», прикрытый брезентом.

Чан подошёл к первому автомобилю. Открыл заднюю дверь, заглянул внутрь. Сел на сиденье, провёл ладонью по обивке. Потом посмотрел на водителя.

— Ван Гоцян, вчера вечером ты лично проверял машину?

— Так точно, господин. Завёл, проехал круг по двору, проверил тормоза, масло, воду, карбюратор. Всё в норме.

— Кто ещё подходил к автомобилю после этого?

— Никто, господин. После двадцати трёх ноль-ноль двор запирается. Дежурный пост у ворот.

Чан молча кивнул. Вышел. Посмотрел на небо — солнце уже стояло над крышей восточного флигеля.

— Выезжаем.

Колонна тронулась в 7:12. Сначала медленно выехали за ворота, потом, когда дорога стала шире, разогнались. По бокам мчались мотоциклисты, поднимая пыль. Впереди — броневик с пулемётчиком на башне.

Первые пятнадцать километров прошли спокойно. Дорога была новой — её проложили ещё в прошлом году специально для военных перевозок. Асфальт местами потрескался, но в целом ехать было можно.

На двадцать втором километре двигатель начал работать неровно. Сначала лёгкие подёргивания, потом уже явные толчки. Ван Гоцян сбавил скорость до тридцати километров в час.

— Что происходит? — спросил Чан с заднего сиденья.

— Не понимаю, господин. Вчера всё было идеально.

Двигатель кашлянул ещё два раза и заглох. Машина покатилась по инерции и остановилась у обочины, рядом с сухим арыком.

Водитель тихо выругался почти про себя. Вылез, открыл капот.

Майор Чэнь тоже вышел. Подошёл к капоту.

— Карбюратор… винт выкручен до предела. Бензин практически не поступает.

Чан сидел на заднем сиденье неподвижно. Потом медленно открыл дверь и вышел.

— Сколько времени нужно на исправление?

— Минут десять-пятнадцать, господин, — ответил Ван Гоцян. — Но я бы рекомендовал пересесть во вторую машину. Здесь, на открытом месте…

Он не договорил.

Чан посмотрел по сторонам. Слева — голое поле, справа — редкая роща из низких акаций. Дорога пустынная — только их колонна.

— Пересаживаемся, — сказал он. — Быстро.

Охранники из второго автомобиля уже открывали двери. Капитан Ли подбежал, взял Чана под локоть.

В этот момент раздался первый выстрел. Пуля ударила в землю в двух метрах от Чана, подняв фонтанчик пыли.

Сержант Лю Дачэн, стоявший слева, мгновенно прыгнул вперёд, повалил главнокомандующего на землю и накрыл его своим телом.

Второй выстрел. Пуля вошла сержанту в спину, вышла через грудь. Кровь брызнула на шинель Чана. Третий выстрел — в голову. Лю Дачэн обмяк.

Перестрелка началась одновременно со всех сторон.

Охранники открыли огонь по роще. Оттуда отвечали шестеро: двое с винтовками Маузера, трое с пистолетами-пулемётами «Томпсон», один — снайпер с винтовкой «Арисака» с оптикой.

Броневик дал длинную очередь. Двое нападавших упали сразу. Третий попытался отползти, но его добил выстрел из карабина одного из мотоциклистов.

Майор Чэнь, присев за колесом второго «Паккарда», крикнул:

— Господин! Ранены?

Чан лежал на земле. Левая рука горела — пуля прошла чуть выше локтя, разорвав мышцу. Кровь текла по рукаву, капала на сухую землю.

— Цел, — ответил он. — Не высовывайтесь.

Бой продолжался две минуты сорок секунд.

Из шестерых нападавших четверо погибли на месте. Пятый попытался отойти в сторону поля — его догнала очередь из «Максима». Шестой — снайпер — успел отойти за деревья и исчез. Его преследовали пятнадцать минут, но следов не нашли.

Когда всё стихло, на дороге лежали трое мёртвых охранников. Ещё пятеро ранены, двое из них тяжело: одному сильно повредило ступню, второму пуля пробила лёгкое.

Чан поднялся сам. Лицо было бледное, губы сжаты в тонкую линию. Кровь продолжала капать с рукава.

Майор Чэнь подбежал, разорвал свой платок и начал перевязывать.

— В госпиталь. Немедленно.

Чана усадили в грузовик — там было больше места. Колонна развернулась.

По дороге майор Чэнь молчал, не решаясь спросить. Только когда уже подъезжали к городу, он всё-таки спросил:

— Господин… вы думаете, это связано с Ван Цзинвэем?

Чан посмотрел в сторону. За окном мелькали дома пригородов.

— Три дня. Ровно три дня после его смерти. Слишком быстро для случайности.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Они не ждут. Им нужно убрать всех, кто может помешать новому порядку. Сначала Ван. Теперь я. Следующий — кто-то из Шанхая. Или из Ханькоу.

В госпитале армейского округа № 3 его уже ждали четыре хирурга и две операционные сестры. Ранение признали сквозным, средней тяжести.

Операция длилась тридцать восемь минут. Чан отказался от общего наркоза — попросил только местное обезболивание. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, пока врач зашивал сосуд и мышцу.

После операции его перенесли в отдельную палату на втором этаже. Окна выходили на север — оттуда виднелась река и мосты. На столе уже стояла ваза с тремя хризантемами — принёс кто-то из персонала.

Майор Чэнь доложил:

— Особый отдел уже работает. Допросы начаты. Уже установлено, что ночью с 6 на 7 ноября во дворе резиденции видели незнакомого человека в форме техника. Он предъявил пропуск на имя механика Вэй Чжунпина, но такого человека в списках нет.

Чан кивнул.

— Продолжайте. И найдите снайпера. Он не мог уйти далеко.

— Уже перекрыты все дороги в радиусе двадцати километров. Патрули в роще. Собаки его найдут.

Чан прикрыл глаза.

— Ещё одно. Передай в Ханькоу. Пусть американец Стил подождёт. Встреча состоится, но не 9-го, а 10-го. Я хочу, чтобы он увидел меня более здоровым.

Майор поклонился и вышел.

В палате наступила тишина. Слышно было только, как где-то внизу ходят люди по коридору и как тикают часы на стене.

Чан лежал, глядя в потолок. Рука горела под повязкой, но боль была терпимой. Он думал о том, что за последние трое суток произошло слишком много.

Смерть Ван Цзинвэя объявили сердечным приступом. Никто не настаивал на вскрытии. Всё как он хотел, но теперь было покушение на него самого. И все эти события укладывались в слишком аккуратный промежуток времени.

Он знал: это не конец. Это только начало большой чистки. Кто-то решил, что пора убирать всех, кто стоял на пути к новому центру власти. И этот кто-то действует быстро, чётко и без колебаний.

За окном начинались сумерки. Небо темнело быстро. Где-то вдалеке завыли собаки.

Чан закрыл глаза. Он не спал. Он ждал следующего сообщения. Потому что знал — оно придёт. И очень скоро.